Свет

ХV Ричард, граф Горик — крепкий здоровый младенец двух месяцев от роду. Он радостно агукает и шевелит ручками-веточками, если его крепко не спеленать. При этом он уже упёрт как взрослый боров, твёрд и незыблем в своей воле. Ричарду не нравится грудь кормилицы, дородной молодки из ближайшего к замку селения. Он упрямо отказывается сосать молоко, поэтому Мирабелла кормит его сама. Эдит Окделл это приводит в немую ярость, но здесь Мирабелла непреклонна. Нянюшка Нэн, благослови ее Создатель, смиренно разводит руками — «не помирать же младенчику с голоду» — и убеждает вдовствующую герцогиню смириться. Дикона пугают громкие звуки: гроза за окном, споры на повышенных тонах, щит с гербом Окделлов, сорвавшийся однажды со стены в коридоре перед детской. Стоит отдать Эгмонту должное: он никогда не повышает голос на домочадцев, особенно в присутствии сына. Но и к собственному наследнику не подходит слишком близко — словно в колыбели спит не младенец, а маленький кровожадный дракон, готовый по малейшему поводу разразиться громоподобным ревом. Чтобы успокоить капризного сына, Мирабелла поёт ему колыбельные, которым ее учит Нэн. Некоторые из них на старом надорском наречии — так говорят разве что в самых отдаленных горных деревнях, но девушка исправно учит слова. Они тоже наследие ее сына — как холодный каменный замок, как фамильный кинжал, как перстень Повелителей Скал. Дикону не нравятся слабые руки и узловатые старческие пальцы Эдит Окделл. Стоит вдовствующей герцогини взять его из колыбели или хотя бы прикоснуться, он сразу начинает плакать, поэтому Мирабелла старается не подпускать свекровь слишком близко к сыну. После нескольких попыток Эдит сдается, и на ее бесстрастном лице, туго обтянутом пергаментной кожей, впервые можно явно прочитать сокрытые в душе чувства. Старуха глубоко разочарована тем, что даже в возрасте двух месяцев от роду правнук ее отвергает. А Мирабелла ликует! Ричард, граф Горик, милый Дикон — её. Не Эгмонта, не Эдит. Её. Молодая герцогиня отнимает сына от груди, передаёт малыша предупредительной Кэти и поправляет корсаж платья. Вовремя — в дверь детской раздается вежливый стук. — Ваша Светлость, прибыл гонец из Старого Карлиона. Герцог и герцогиня ждут Вас в гербовом зале, — извещает молодой слуга, которого, как знает Мирабелла, часто отправляют со всевозможными посланиями и поручениями. Томми, кажется? Или Тимми? — Спасибо, Томми, я сейчас спущусь. Слуга польщенно улыбается, значит она угадала с именем. Дорога в гербовой зал занимает не больше двух минут, тем более, разрешившись от бремени беременности, Мирабелла вновь может с легкостью преодолевать винтовые лестницы. — Дорогая супруга, прибыл гонец из Старого Карлиона, — начинает Эгмонт и умолкает, неловко сжимая в пальцах письмо с разорванной гербовой печатью ее семьи. Мирабелла давно привыкла к тому, что все попытки мужа создать видимость супружеских отношений между ними выходят до нелепости чопорными и неуклюжими. Однако на этот раз ее удивляют неожиданные оттенки эмоций в обычно отстраненном голосе. — Печальные вести, — берет слово Эдит, неизменно стоящая за спиной внука, — Пять дней тому назад скончался Ваш отец. Мирабелла невольно моргает, не в состоянии осознать только что услышанное. Кажется, словно весь мир замирает и сжимается до маленькой точки перед ее глазами, сгустка тьмы где-то над левым плечом Эгмонта, но вместе с тем устремляется вперед на невероятной скорости. Девушка пытается замедлиться, ухватиться за суть разговора, но она ускользает от нее в своей нереальности. — Как? — еле слышно выдыхает Мирабелла. Эгмонт, немного замявшись, протягивает ей письмо. Молодая герцогиня в несколько нетерпеливых шагов пересекает разделяющее их расстояние и хватается за проклятый клочок бумаги в надежде, что увидит там обратное: отец жив и напрашивается на визит — познакомиться с новорожденным внуком и будущим сюзереном. Взгляд девушки лихорадочно мечется по ровным строчкам, написанным твердой рукой Клаудии. «…лопнула подпруга, упал с лошади и…» «…перелом…» «…пока добирался до замка, был застигнут сильным ливнем…» «…жар все не спадал…» «…в возрасте кузена Хьюго любая простуда…» «…сгорел за три дня, Вы бы все равно не успели…» «…будет похоронен до начала поста, так что спешить нет необходимости…» «…наша семья выражает сердечные соболезнования…» «…барон Карлион полагает, что будет справедливо, если замок Пайн перейдет от деда к единственному внуку…» «…ждём герцогиню Окделл с сыном, когда граф Горик немного…» Последние строки расплываются перед глазами девушки из-за наворачивающихся слез. Даже строгие округлые буквы из-под пера баронессы Карлион извиваются и уходят в безумный пляс. Мирабелла дрожащими руками возвращает письмо и, не глядя на мужа и Эдит, склоняется в реверансе. Одинокая слезинка отрывается от влажных слипающихся ресниц и в оглушительной тишине разбивается о каменный пол. — Прошу меня извинить. Я хочу побыть одна. *** Мирабелла часто думала о своей смерти, чаще всего в каменных объятьях обрушившихся на неё скал, но никогда не представляла смерть отца, хоть Хьюго в последние годы не мог похвастаться отменным здоровьем. Ей всегда казалось, что он, Женевьева, Клаудия, Ангерран и прочие Карлионы существуют как бы вне времени. Они были рядом с самого рождения Мирабеллы, а значит и уйти должны вместе с ней. Тем не менее Хьюго Карлион мёртв — проклятая лошадь! проклятый дождь! — и теперь она просто не знает, как ей быть. Почему ей так больно? Почему его смерть легла ей на сердце кровоточащей раной, хоть Хьюго Карлион и не был образцовым родителем? Он любил одиночество отдаленного замка Пайн, непроходимый лес, охоту и собак больше, чем родную дочь! Тогда почему она сейчас беззвучно рыдает в детской, склонившись над кроваткой маленького Дикона? Хьюго сбыл шестилетнюю Мирабеллу с рук, перепоручив родне в Старом Карлионе, и выбирался из своего дремучего угла только тогда, когда этого требовала ныне покойная баронесса или позднее Клаудия, которая сменила ее в роли матриарха семейства. В столице он молчаливой тенью следовал за Ангерраном, порой, казалось, забывая, что с ними в Олларию прибыла и дочь. Хьюго проводил ее к алтарю, ведь кто-то должен был это сделать — но не растрогался, не проронил при этом ни единой скупой слезинки. Его осанка оставалась прямой, руки — сухими и твердыми, взгляд — спокойным. А теперь Мирабелла рыдает по отцу навзрыд и не может остановиться. Почему? Как будто почувствовав настроение матери, малютка Дикон начинает беспокойно возиться в ворохе кружев и простыней и капризно похныкивать, как будто еще не зная, расплакаться ему во весь голос или нет. Девушка проглатывает последний всхлип, промокает опухшие от слез глаза платком и поправляет растрепавшуюся прическу. Надо взять себя в руки, она пугает сына. Наскоро приведя себя в порядок, молодая герцогиня прижимает встревоженного младенца к груди и садится с ним на кушетку, мягко укачивая. — Твой дедушка не приедет к тебе знакомиться, — проговаривает Мирабелла, сама стараясь свыкнуться с непривычной мыслью, — Теперь наша семья — это ты, я, Женевьева и маленький Джереми. Ричард недовольно сопит, как будто тоже не может смириться с неожиданной потерей деда, которого даже не видел. И теперь никогда не увидит. Интересно, Хьюго полюбил бы Дикона так, как не смог полюбить Мирабеллу? — Ш-ш-ш, ничего, мы справимся. Кэти, Дуглас и Нэн тоже на нашей стороне, верно? Ш-ш-ш, mo shòlas*. Скоро у тебя родятся три сестрички, и ты станешь старшим братом. Ты же будешь их защищать, mo ridire*? Тихое воркование девушки прерывает стук в дверь. — Мирабелла, разрешите войти? — взволнованно спрашивает Эгмонт. Мирабелла медлит, недовольно поджимая губы — видит Создатель, ей сейчас не до мужа! — но все же дает согласие: — Проходите, супруг мой. Эгмонт осторожно открывает дверь в детскую, будто боясь спугнуть жену и сына, и неловко переступает через порог. Мирабелла невольно подмечает, как его неуверенная манера держать себя разительно отличается от привычной меланхоличной гордости. — Я хотел… — начинает Эгмонт, затем смущено сбивается, но после секундной заминки все же находит нужные слова, — …принести свои соболезнования. Мне искренне жаль Хьюго. Я сам помню, как тяжело было терять деда. Затем нас покинула матушка, вслед за ней ушёл и отец… Обретя голос, а вместе с ним и часть былой уверенности, Эгмонт подходит ближе к Мирабелле с Диконом и присаживается рядом на кушетку. Прочистив горло легким кашлем, он кладет руки на колени словно провинившийся школяр. — Я знаю, между нами нет любви, наш брак — это результат договоренности между двумя семьями, не более. Но если в это тяжелое время Вам потребуется моя помощь или поддержка… Мирабелла с силой втягивает в себя воздух, стараясь усмирить вскипающую ярость, которая временно вытесняет горе. Почему несносный Эгмонт решил всковырнуть застарелую болячку меж ними именно сейчас? Нет любви? Нет любви?! И по чьей же вине ее нет? Создатель видит, Мирабелла старалась, старалась как могла. Помощь? Поддержка? А не опоздали ли Вы на пару лет, мой драгоценный супруг? Дикон издает возмущенное кряхтение и тянется выпроставшейся из пеленок ручкой к ожерелью на ее шее, отвлекая на себя внимание и тем самым останавливая огненный поток гнева, готовый исторгнуться из ее горла словно из жерла вулкана. Нет-нет, спокойно. Нельзя поступать опрометчиво и вносить разлад в отношения с Эгмонтом тогда, когда он наконец-то сам сделал шаг навстречу к ней. Задавить, задавить гордость и обиду в зародыше, ради сына, ради ее малютки Дикона. Мирабелла плавно выдыхает, выпуская из себя пламенную ярость как воздух из легких. Если громкий и крикливый Ричард маленький дракон, то она мать-драконица. Она должна быть хитрой и мудрой, а не эмоциональной и безрассудной. — Я обязательно обращусь к Вам, Эгмонт, — произносит Мирабелла, стараясь подменить жгучую обиду в голосе светлой грустью. Благо супруг как всегда слишком погружен в себя и свои высокие думы, чтобы вглядываться в палитру чувств собственной жены и разбираться в оттенках ее эмоций. — Что ж… — Эгмонт удовлетворенно кивает — свой долг он исполнил — и резко встав, порывается покинуть детскую. Нет, так не пойдёт. Мирабелла переступила через себя не ради секундного обмена любезностями. «Надо его задержать, — судорожно соображает девушка, — Задержать и попробовать вскрыть ту непробиваемую броню, которой он отгородился от нас с Диконом…» Сын вновь тянется к ожерелью матери и, удачно ухватившись крохотными пальчиками за темный карас, победно улыбается. «Вот оно!» — Дикон улыбнулся! Постойте, Эгмонт! — окликает его Мирабелла, просияв искренней улыбкой на заплаканном лице. Какие бы корыстные мысли не роились в ее голове в этот миг, каждый крохотный жест ее сына бесценен и достоин преклонения. Эгмонт останавливается на полпути, в удивлении вскинув брови. — Улыбнулся? — с долей недоверия произносит он, все еще не свыкнувшись с мыслью, что Дикон — живой человек из плоти и крови, а не тряпичная кукла в батистовых простынях. — Да, — с материнской гордостью произносит Мирабелла, — Подойдите. Руки сложите вот так. Он покорно возвращается к кушетке, впервые добровольно позволяя ей распоряжаться собой. — Так? — уточняет Эгмонт со сосредоточенным выражением на лице. — Да, — одобряет девушка и осторожно кладет сына в его подставленные руки. Оторванный от родного тепла матери, Дикон поначалу недовольно сопит, но Мирабелла тут же принимается тихонько напевать его любимую колыбельную на надорском наречии. Сын успокаивается, сонно зевает, и перед тем как погрузиться в сон довольно причмокивает, приподнимая вверх уголки губ. — И правда улыбается, — зачарованно произносит Эгмонт. Герцог Окделл может не любить свою герцогиню и вечно хранить в сердце светлый образ Айрис Хейл, но сына он полюбить обязан. Мирабелла об этом позаботится.