Свет

Когда Мирабелла Окделл впервые навещает могилу отца, ей уже двадцать девять лет. Хьюго Карлион покоится рядом с женой под раскидистой березой, чья позолоченная осенью листва нежно ласкает холодные могильные плиты. Между надгробиями струится утренний туман, устилая аккуратно прополотые тропинки. Старый Карлион на самом деле не такой уж и старый, в нем нет крипты или фамильной усыпальницы в отличие от Надорского замка, но за кладбищем позади домашней часовни семья барона исправно следит. Пожилой сторож, он же садовник, почтительно стоит в отдалении от герцогини, сняв шапку с седой головы в знак уважения к чужим покойникам. Старик, чье имя Мирабелла не дала себе труда запомнить, когда жила на попечении кузена Ангеррана, зябко кутается в подбитый овчиной тулуп. Молодая женщина тоже плотнее запахивает шаль на груди. В этом году заморозки наступили раньше обычного, но размаху осенней ярмарки в Карлионе не помешали. Пока герцогиня шла до кладбища по хрустящей от инея траве, она сумела разглядеть сквозь белесое марево, как на лугу ставят первые шатры и сооружают прилавки. Если быть до конца откровенной, то Мирабелла совершенно не понимает, как ей вести себя сейчас, стоя перед могилами родителей. Она с радостью оказалась бы на ярмарочном лугу, заманчиво сияющем в золоте рассвета. Даже утром там шум и гам, жонглеры и музыканты, горячие крендели и яблоки в меду, а в палатке из темной плотной материи на самом краю поля её ждёт старая добрая Магда — Мирабелле столько ей надо рассказать! В редких письмах, переправляемых через Дугласа или Женевьеву, так все и не опишешь… Но раз герцогиня Окделл наконец-то смогла вырваться из стен своего заколдованного замка, чтобы посетить родные края, то обязана отдать дань памяти покойным родителям. Театральное представление с толпой лебезящих зрителей ей устраивать совершенно не хотелось, поэтому она пришла сюда ранним утром, пока семейство барона ещё почевает на пуховых перинах, зато слуги уже давно на ногах. Мирабелла уложила на могилу траурные букеты из вереска и полыни по старинному надорскому обычаю, который уходит корнями в далекое языческое прошлое, когда в этих краях чтили Лита. Затем прочитала все заупокойные молитвы, угодные Создателю — что же ей делать теперь? Говорят, надгробные камни нужны вовсе не мертвым, их ставят для живых. Ей же от одного взгляда на холодные серые плиты тошно: хочется поскорее отвернуться и сбежать. Хоть она совсем не помнит мать и толком не знала отца, к горлу подступает необъяснимая горечь, которую ей никак не удается облечь в слова и исторгнуть из себя, освободиться от тяжкого груза. Чтобы чем-то себя занять, Мирабелла вновь поправляет душистые букеты и отводит назад кучерявые ветви березы, обнажая надпись на надгробии матери. «Дейдри Карлион, в девичестве Локлейс. Любимая жена и мать. 337 год К.С. — 361 год К.С.» Триста шестьдесят первый год… Мирабелла шумно вдыхает через нос, силясь сдержать внутри резко подступившую дурноту. Пальцы с остервенением сжимают сухие березовые листья. Триста шестьдесят первый! Дейдри Локлейс было всего лишь двадцать четыре года, когда она умерла! Что же получается, Мирабелла уже прожила на пять лет дольше, чем мать? Эта мысль пронзает молодую женщину точно раскаленный клинок, разбивая вдребезги внутреннее спокойствие и холодную отчужденность. О, Создатель, разве справедливо умереть в двадцать четыре года? Много ли Дейдри Локлейс успела повидать в этой жизни? Была ли она счастлива с Хьюго Карлионом в продуваемом всеми ветрами донжоне посреди Надорской глуши? Любила ли она свою дочь? Почему Мирабелла не может её вспомнить? За что память-предательница стерла все воспоминания, не оставив на прощание ни тени улыбки? Отец никогда не говорил о матери, точно боялся одного её имени. Карлионовские тётушки же толком ее не знали и от расспросов маленькой Мирабеллы отмахивались общими фразами: «она была верной женой и праведной эсператисткой» или же «у кузины Дейдри было доброе сердце, но слабое здоровье». Мирабелла знает, что из Локлейсов почти никого не осталось — есть разве что троюродный дядюшка, живущий на самой границе с Каданой. Получается, после смерти Хьюго о Дейдри никто и не помнит? Прожив двадцать четыре года на этой бренной земле, она не оставила после себя ни следа? Неужели такая же участь ждёт однажды саму Мирабеллу? Смерть и забвение? Безликий каменный саркофаг подле пышного надгробия Эгмонта? О, теперь Мирабелла может точно назвать то тошнотворное чувство, что сковало ей горло. Обида. Яростная обида на судьбу. Почему Дейдри было суждено уйти так рано? Почему Хьюго не смог стать ей любящим и заботливым отцом как Эдмунд Рокслей для их с Женевьевой сыновей? Нет, это несправедливо, несправедливо! Сжатые в кулаке листья безжалостно крошатся под пальцами Мирабеллы, на глаза наворачиваются злые слезы. — Вашсветлость, — неловко обращается к ней сторож, явно заметив, как трясутся плечи герцогини от едва сдерживаемых рыданий. — Все хорошо, — отмахивается от слуги Мирабелла. Ей не хватает воздуха: из тщеславных побуждений она всегда просит Кэти туго затягивать ей корсет, чтобы подчеркнуть стройность фигуры, но сейчас это играет против нее. Приходится опереться на могильную плиту, иначе потеряет равновесие, и с силой дышать через нос, пока нарастающая истерика не уляжется. Все хорошо, все хорошо. Мирабелла жива, она хорошо справляется. Не будет ни соленой воды, ни холодный камней, ни безликого саркофага подле Эгмонта. И Дейдри Локлейс вовсе не исчезла бесследно, нет-нет! Она дала жизнь Мирабелле — значит продолжила себя, родилась заново вместе с дочерью, и теперь её кровь течет по жилам внука и внучки. Нет смерти, нет забвения. Выровняв дыхание, Мирабелла распрямляется, разглаживает видимые только ей одной складки на платье и в последний раз поправляет букет на могиле матери. «Прости, что я совсем тебя не помню, — мысленно обращается Мирабелла к бесчувственному холодному камню, под которым останки её матери наверняка уже давно слились с сырой землей, — Мне жаль, что ты умерла так рано, но все говорят, что ты любила меня. Буду верить их словам. Присматривай за мной из Рассветных Садов, хорошо?» Камень конечно же не отвечает, только ветер сильнее качает ветви березы и теребит траурный букет, разгоняя туман. Мирабелла заворачивается плотнее в шаль и решительным шагом направляется обратно к дому своего детства. Внутри зреет решение. *** К завтраку набежали тучи, успев пролиться дождем и проредить осенний туман, так что семейство барона Карлиона отправляется на ярмарку только после обеда. Это дает Мирабелле время прийти в себя и собраться с мыслями. Дети не должны видеть её расстроенной, и уж тем более карлионовская родня! Они ей не друзья, лишь союзники, пользующиеся ею как своевременным вложением, которое удачно окупилось. Перед ними нельзя давать слабину. В отличие от Карлионов остальные надорцы и гости провинции отнюдь не испугались дождя, торг на лугу не прекращается ни на минуту. Раньше Мирабелла могла свободно бродить между яркими ларьками и палатками, бросая завистливые взгляды на чужое веселье. Теперь же, когда она наконец призналась самой себе, что ей тоже хочется испытать подобную радость и беззаботность, драгоценное время упущено. Сейчас положение обязывает степенно прохаживаться меж торговых рядов под руку с Женевьевой и непременно в сопровождении медлительного и неповоротливого караула в лице Эдмунда Рокслея, Ангеррана с Клаудией, нянек с тремя детьми и двух солдат из надорского гарнизона, которых приставил к ней лично капитан Рут. Дикона, Айри и Джереми интересует абсолютно все, приходится часто останавливаться, чтобы удовлетворить их любопытство. Малютку Эндрю, младшего из сыновей Женевьевы, предусмотрительно оставили в замке, но Айрис уже вошла в тот возраст, когда её невозможно разлучить со старшим братом: куда идет он, туда и она, иначе — громоподобная истерика, которая заканчивается страшным кашлем. В первый раз Мирабелла до смерти перепугалась, но старая Нэн заверила её, что знает, как справляться с «надорской болезнью» — она передается в роду Окделлов уже несколько поколений. Тем не менее Мирабелла теперь старается не доводить дело до слез, чтобы не давать повода к новым приступам. Спустя час медленного продвижения от прилавка к прилавку им удается отцепить от себя Ангеррана с Клаудией и вырваться чуть вперед. Рыжие макушки Кэти и Дугласа давно затерялись в пестрой толпе. Мирабелла отпустила их заранее: нечего им маяться скукой подле своей госпожи, когда вокруг жизнь бьет ключом. — Вы грустите, моя герцогиня? — в голосе Женевьевы как всегда переливается беспечный смех, словно маленькие пузырьки газа струятся в игристом вине из Эпине. В последний раз Мирабелла пила его на собственной свадьбе — пожалуй только оно одно и скрасило тот провальный вечер. И правда, ее кузина совсем как эпинское игристое — одна единственная из всех Карлионов приносит ей искреннюю радость. Мирабелла старается вернуть улыбку себе на лицо, чтобы не портить вечер меланхолией. — Ничуть! Просто вспоминаю былые дни, когда на лугу выстраивалось всего лишь два торговых ряда. А теперь мы уже час как гуляем, а ещё даже половины ярмарки не прошли! — Времена нынче непростые, но под покровительством герцогини Надорской в Старый Карлион теперь съезжаются торговцы со всего Талига! Я даже видела кэналлийцев, представляешь? — отвечает кузина с гордостью за родное гнездо, а затем обращается к мужу, идущему на полшага позади дам, — Милый, ты не знаешь, что за купец отважился забраться так далеко на север? — Кажется, торговец специями, — Эдмунд задумчиво почесывает аккуратно остриженную бороду и заговорщически подмигивает, — Может быть, у него найдется для нас шадди? Мирабелле вспоминается Оллария. За тоскливые несколько лет в Надоре воспоминания о столице приобрели романтический флер, волнения и душевные терзания того беспокойного времени размылись и затерялись в розовой дымке ностальгии. Но терпкий бодрящий вкус горячего шадди Мирабелла помнит ярко и отчетливо, будто бы пила его только вчера. — Было бы чудесно! Ведите нас, дорогой кузен! — она с радостью соглашается, пропуская Эдмунда вперед. Рокслей отвешивает ей полушутовской поклон и решительным шагом направляется к дальнему краю ярмарочного луга, призывая остальных следовать за ним. Няньки покрепче перехватывают детей, норовящих улизнуть к прилавку с карамельными петушками, и стараются не отставать от заторопившихся господ. Впервые за день на душе Мирабеллы светлеет, точно бледное осеннее солнце наконец-то показывается из-за свинцово-синих туч. Прилавок кэналлийского торговца окружает небольшая толпа любопытствующих зевак, но не каждый осмеливается приблизиться к чужеземцам с далекого юга. Торговец же ничуть не смущается настороженному отношению к собственной персоне и всячески расхваливает экзотический товар — при этом на чистейшем талиг! — Подходите, доры и дориты! Я проехал тысячи хорн, чтобы привезти вам перец, чернее и острее которого не сыскать в Золотых Землях, и соль, выпаренную из изумрудных вод Устричного моря! А ещё сладкий и терпкий миндаль, жгучий имбирь, куркуму прямиком из Багряных Земель! Завидев герцогиню со свитой, толпа почтительно расступается. Кузен Уильям Карлион, обнаружившийся возле чужеземцев с постной миной на лице, не сразу отрывает брезгливо-заинтересованный взгляд от диковинного товара, но заметив новоприбывших, снимает шляпу и куртуазно кланяется, метя перьями землю. Мирабеллу столь галантный жест ничуть не впечатляет: она прекрасно помнит, как когда-то Уильям зубоскалил на её счет с незабвенным Седриком Лайлом — чтоб этому заносчивому лжецу пусто было, сплетник проклятый! Приблизившись к кэналлийскому прилавку, Мирабелла с интересом оглядывает товар и самого купца. Отважным торговцем, забравшимся так далеко на север, оказывается мужчина лет сорока пяти, крепко сложенный и черноволосый с легкой дымкой седины у висков. С его обласканного южным солнцем лица не сходит белозубая улыбка профессионального хитреца, который хочет показаться дружелюбнее и безобиднее, чем есть на самом деле. Одет купец на восточный манер в яркие красные шелка, которые конечно несколько поистрепались за месяцы, а то и годы странствий, но все еще оказывают ошеломляющее впечатление на местных крестьян, не бывавших дальше десятка хорн от родной деревни. А вот трое других кэналлийцев за спиной торговца одеты в черное и держатся в тени полога, раскинутого над прилавком. Все они молоды и широки в плечах, хоть и уступают ростом северным молодцам, на поясе у каждого по кинжалу — должно быть, охрана. Заметив потенциальных покупателей благородного сословия, торговец улыбается еще шире и почтительно кланяется, обводя рукой прилавок. — Подходите, благородный дор, подходите! И жену свою зовите! Сегодня только для вас шафран из Дьегаррона, зира из Агирнэ, цукаты и финики с Марикьяры. Мирабелла украдкой смотрит на детей — те впервые за вечер послушно стоят подле нянек и смотрят как завороженные на разноцветные порошки, зерна, орехи и сушеные фрукты. — А есть ли у Вас шадди? — с вежливой улыбкой спрашивает Эдмунд. Торговец довольно щурится и всплескивает руками. — Для столь высоких гостей мы найдем самый лучший! Моя семья поставляет шадди в замок Алвасете вот уже пять поколений! Как я слышал от двоюродного дядюшки, покойный соберано Алваро особо жаловал сорт «Амапола роха», крепкий, горький и бодрящий, а вот молодой соберано предпочитает «Эль бесо дель дестино», более мягкий с послевкусием корицы и фундука. Мирабелла уже знает, что супрем Альваро Алва скончался несколько месяцев назад, и теперь синеглазый маркиз стал герцогом. «Друзья семьи» Окделл наверняка подняли не один бокал за долгожданную кончину старого врага, но в отсутствии Эгмонта новость в Надорском замке приняли равнодушно. Мирабелла до сих пор помнит, с каким отвратительным упоением Грегори Карлион смаковал весть о героической смерти Карлоса Алва. До его уровня она в жизни не опустится! Так что узнав о кончине супрема, Мирабелла составила формальное письмо с соболезнованиями от имени Дома Скал — в конце концов они с Рокэ Алва дальние родственники! — и направила в столичную резиденцию властителей Кэналлоа вместе с купеческим обозом, шедшем в Олларию. Тогда все её мысли были заняты организацией первого объезда Дикона его земель, так что про послание она тут же забыла. Мирабелла приняла совет Бриджит Стоктон и решила познакомить жителей провинции с их будущем господином — а заодно и нынешней госпожой. Обратно в замок необходимо успеть вернуться до первого снега, иначе они застрянут в сугробах где-нибудь под Гориком, поэтому объезд планировался в мельчайших деталях. Однако к немалому удивлению Мирабеллы через месяц от Дома Ветра все же пришел ответ — такой же формальный, написанный явно не новоиспеченным герцогом, а его секретарем. Но все же было отрадно, что кэналлийцы оказались не такими уж дикарями, какими их принято представлять на севере, и соблюли должные приличия. — Что скажете, кузина? — вопрос Эдмунда возвращает Мирабеллу обратно из круговерти воспоминаний. — Мы возьмем оба, — она решительно отметает саму необходимость выбирать. Мирабелла всё-таки герцогиня и может позволить себе маленькие радости, пусть даже дела в провинции и не идут так блестяще, как несколько десятилетий назад. Дикон подходит ближе и осторожно протягивает руку к деревянному ящику с маленькими шариками в коричневой обсыпке. — Мама, а что это? Мирабелла сама никогда не пробовала и половины из того, что выставили на продажу кэналлийцы, но ей на выручку предусмотрительно приходит сам хозяин лавки. — Это, маленький дор, марципан, — поясняет купец и ловко накалывает один из коричневых шариков на десертную вилку с двумя зубцами, чтобы протянуть Ричарду, — Он очень сладкий. Хотите попробовать? — Можно, мама? При слове «сладкий» в глазах Дикона загорается чистый детский восторг, и он становится похож на большого косматого щенка, заискивающего перед хозяином в надежде получить лакомство. Как перед таким умилительным взглядом устоять? Эх, разбалует она своих детей. — Конечно, Дикон, — соглашается Мирабелла и ободряюще подталкивает сына поближе к прилавку. Но тут семейную идиллию нарушает кузен Уильям, преграждая путь Дикону и с жаром обращаясь к Мирабелле: — Ваша Светлость, стоит ли графу Горику принимать что-то из рук кэналлийца? Они же все чужеземцы-безбожники, а их герцоги интриганы и отравители… Краем глаза она успевает заметить, как напрягаются молодые охранники позади купца, но тот поднимает руку в предупредительном жесте, и кэналлийцы покорно отступают на полшага назад. — Кузен Уильям! — жестко одергивает его Мирабелла, и тирада зарвавшегося Карлиона обрывается на полуслове, — Они гости издалека, которые пересекли всю страну, чтобы привезти к нам свой товар. Миралелла презрительно фыркает и, не церемонясь, отцепляет руку Уильяма с плеча своего сына, легонько подталкивая мальчика ещё ближе к прилавку. Карлион краснеет, то ли от злости, то ли от стыда, что вместо возможности выслужиться перед герцогиней нарвался на публичную отповедь. — Но можно ли доверять… — пытается не сдаваться кузен, но Мирабелла останавливает поток его вздорных речей одним властным движением ладони, и повышает голос, чтобы все собравшиеся могли ее слышать. — Насколько я знаю, сейчас герцог Окделл, мой дорогой супруг, сражается бок о бок с герцогом Алва, вместе защищая нас всех от натиска Гаунау. Не вижу ничего зазорного в том, чтобы попробовать товар верноподданных соберано. Уильям нервно сжимает и разжимает кулаки, явно стараясь придумать доводы в свою защиту, но по толпе уже идут одобрительные шепотки: «Её Светлость права», «И правда, наш добрый герцог бьется вместе с Рокэ Алва», «Нам же нужна ещё соль для заготовок на зиму?»… Видя, что проиграл, Уильям раскланивается вновь — уже не так низко и не снимая шляпы — и пробормотав себе под нос угрюмое «как скажете, Ваша Светлость», ретируется с поля боя. Сменив гнев на милость, Мирабелла ободряюще улыбается сыну: — Можешь взять, Дикон. Айри, будешь? Торговец с неизменной улыбкой протягивает марципан Ричарду и расторопно подцепляет вилкой второй шарик. — Угощайтесь, юная дорита! Айри радостно хлопает в ладоши и тянется к лакомству, но ростом она еще слишком мала, чтобы достать до протянутой вилки самой, поэтому заботливый Эдмунд подхватывает ее на руки. Кэналлийский торговец, рассыпаясь в благодарности, огибает прилавок и выходит навстречу высоким гостям вручить каждому марципан или же горсть цукатов — даже нянькам и солдатам. Те в ответ несколько теряются, не ожидая подобной любезности по отношению к их скромным персонам, но Мирабелла одобрительно кивает, и им ничего не остается, кроме как принять странное угощение. — Как сладко! — восклицает кузен Эдмунд, покачивая малышку на руках, — Вкусно, Айри? — Угу! — довольно подтверждает дочь с набитым ртом и измазанными щеками. Дикон и Джереми едят свои сладости с превеликой аккуратностью, всем своим видом показывая, что они уже взрослые и самостоятельные, а не как Айри. Мирабелла тепло усмехается и обращается к торговцу: — Спасибо, почтенный …? Купец отвешивает глубокий поклон, но в отличие от галантных и неуклюжих потуг Уильяма, он выглядит куда как естественнее. — Альфонсо Перес, к Вашим услугам, Ваша Светлость. Не желаете ли отведать шадди прямо сейчас? Мы варим его на песке по старинному морисскому обычаю. Эдмунд довольно потирает руки. — С удовольствием, почтенный Перес. Женевьева, милая? Кузина картинно откидывает светлые кудри с плеча и со смехом произносит. — Я не люблю шадди так, как ты с Мирабеллой, но в пику кузену Уильяму выпью целую чашку! Довольный торговец щелкает пальцами. Один из его помощников как по волшебству возвращается на прежнее место и принимается бренчать посудой и шуршать мешками за прилавком. Сам же Альфонсо Перес, бурно жестикулируя, занимает почетных покупателей беседой, не забывая подавать на дегустацию все новые и новые сладости: — О, благородная дора просто ещё никогда не пробовала шадди по рецепту моей бабушки. Я добавлю немного корицы и гвоздики, Вам непременно понравится! На севере Кэналлоа стала распространяться новая мода разбавлять шадди молоком, чтобы смягчить вкус. По мне так настоящее варварство, но появляется все больше и больше любителей… Женевьева скептически приподнимает бровь, но все же втягивается в разговор со словоохотливым торговцем. Мирабелла медленно жует марципан, наслаждаясь экзотической сладостью, когда из толпы к ним протискиваются две рыжие макушки. — Ваша Светлость! Ваша Светлость! Мы с Дугласом здесь! — громко кричит раскрасневшаяся Кэтти, проталкиваясь сквозь кольцо зевак, в равной степени разглядывающих как кэналлийцев, так и герцогиню Окделл со свитой. За руку девушка тянет юного пажа, который за последние несколько лет перерос камеристку и грозится вот-вот нагнать в росте герцогиню. При этом в его фигуре до сих пор сохраняется подростковая нескладность и угловатость, поэтому даже самые дорогие ливреи сидят на нем нелепо, как с чужого плеча. — Пропустите их, — мягко, но властно распоряжается Мирабелла и вручает новоприбывшим по марципану на радость купцу Пересу, — Кэти, как тебе ярмарка? Кэти старательно пережевывает угощение и только затем отвечает. — Великолепно, моя госпожа! Я и сестру успела проведать, и бусы новые купить. Дуглас вот наелся медовых яблок до отвала, как ужин только влезет? Кэти тянется отвесить мальчику легкий подзатыльник, но тот ловко уворачивается и проглатывает марципан целиком, почти не жуя. — В меня все влезет, не переживай, piuthar. * Госпожа, можно еще один? То ли Дикон научился щенячьему взгляду у Дугласа, то ли Дуглас у Дикона… Видимо пажа Мирабелла тоже разбалует. — Конечно, Дуглас! — Мама, надо дать мапан и Кэти, чтобы не сердилась и не обижала Дугги! — радостно провозглашает Айри на руках у Эдмунда. Кэти недовольно сопит и краснеет ещё ярче, но все вокруг добродушно смеются. — Спасибо, маленькая госпожа, — приложив руку к сердцу, с наигранным почтением отвечает Дуглас. Шутливую пикировку прерывает появление помощника купца — на серебряном подносе он осторожно выносит три маленькие чашечки шадди. Еще даже не поднеся бодрящий напиток ко рту, Мирабелла чувствует крепкий аромат, по которому так скучала. На вкус он оказывается ещё ярче, чем в воспоминаниях. Эдмунд смело делает глоток и чуть ли не урчит от удовольствия словно кот, полакомившийся сливками на кухне. Женевьева в нерешительности принюхивается, но все же решается пригубить подозрительное кэналлийское варево — надо же показать кузену Уильяму всю его мелочность и нелепость! — но тут же ее сосредоточенное лицо расслабляется, и она в два счета допивает целую чашку. Пока чета Рокслей обсуждает свои впечатления и убеждает Айри, что шадди — это напиток для взрослых, и маленьким девочкам его нельзя, сначала надо подрасти, а дети и слуги уплетают сладости за обе щеки под хвалебные речи торговца, из-за прилавка выходит второй помощник с небольшим бумажным кульком в руках. Мирабелла с интересом разглядывает его, и юноша поначалу кажется немного стушевавшимся, но тут же встряхивает головой, уверенным движением убирает со лба прядь смоляных кудрей и лихо улыбается. На секунду Мирабелле вспоминается День Святого Фабиана. Семнадцатилетний Рокэ Алва улыбался точно также, как его подданный сейчас, и что-то странное и непонятное колет в груди, когда молодой кэналлиец разворачивает кулек и осторожно протягивает Кэти точно сокровище. — Для Вас, дорита, — юноша продолжает ослепительно улыбаться замершей от удивления камеристке, не отводя темных глаз в обрамлении пушистых ресниц от её раскрасневшегося веснушчатого лица, — Это апельсины в сахаре. Сладкие. Обычно бойкая и острая на язык Кэти теряет дар речи и прелестно кусает розовые губки, не зная, как поступить. Взгляд молодого кэналлийца темнеет и наполняется такой истомой, что и стоящую рядом Мирабеллу обдало бы жаром, будь она лет на пять моложе. Немая сцена затягивается, и герцогиня решает прийти на помощь своей камеристке. — Спасибо, юноша, Кэти обязательно попробует апельсины. Когда ещё представится такой шанс? — С-спасибо, — очнувшись от наваждения, Кэти принимает подарок и с легкой хрипотцой в голосе благодарит кэналлийца, а затем благоразумно отступает поближе к детям и Дугласу: камеристка герцогини Окделл не может у всех на глазах заигрывать с молодым чужеземцем. Юноша как ни в чем ни бывало продолжает улыбаться и отходит в тень под навесом. Его жгучий взгляд так и не покидает Кэти, которая старательно делает вид, что ничего не замечает, и принимается угощать засахаренными апельсинами Дикона и Джереми. Жаль, что это мгновение беззаботного счастья не может длиться вечно! Но герцогиня Окделл должна одарить своим вниманием всех видных торговцев, а не распивать шадди у кэналлийцев часы напролет. Её образ щедрой, милостивой и благородной госпожи надо закреплять и культивировать среди надорцев, пока их «добрый господин Эгмонт» далеко. А ещё успеть бы наведаться к матушке Магдалене… Поставив пустую чашку обратно на поднос, Мирабелла обращается к торговцу. — Сколько с нас, почтенный Перес? — Разве я могу взять плату с герцогини Надорской? — Альфонсо Перес лукаво усмехается, но по старому лису видно, что он все же рассчитывает на вознаграждение за обходительность. Что ж, Мирабелла принимает правила игры. — Полно Вам, мои дети и слуги съели у вас пол прилавка! — В таком случае за сладости будет пятьдесят два суана и ещё два талла за зерна шадди, но я настаиваю, что заваренные на песке напитки — это подарок. Мирабелла без колебаний снимает с пояса тяжелый кошелёк и отсчитывает монеты. — Благодарю, почтенный Перес. Торговец принимает оплату и вновь почтительно раскланивается с благородной покупательницей. Что ж, визит герцогини Окделл явно пройдёт на пользу его делам, а благодаря ему герцогиня Окделл смогла блестяще отыграть свою роль перед публикой. Дело сделано, можно двигаться дальше. Но сначала необходимо привести в порядок Айри! — Солнце мое, ты вся измазалась. Разве благородные эреа так себя ведут? — воркует Мирабелла, вытирая перемазанное личико дочери, пока Эдмунд все также держит её на руках. — Не-а, эреа нельзя, а доритам можно! — тут же изворачивается Айри. Да, ей палец в рот не клади! Эдмунд с Женевьевой тихонько хихикают, не вмешиваясь в чужой воспитательный процесс. Мирабелле остается только тяжело вздохнуть и поцеловать дочку в лоб. Надо быть строже, но у нее просто не получается. Закончив с дочерью, герцогиня переключает свое внимание на пажа, менее чумазого, но тоже не сильно презентабельного вида — это у него мед от яблок на рукаве? Ох, не зря сердилась Кэти. — Дуглас, а ты уже навестил свою бабушку? — Так ещё вчера к ней ходил, госпожа. Ой как она Вас ждёт! — с готовностью отвечает мальчик, но под конец немного колеблется, — Сказала, что нагадает Вам с госпожой Женевьевой, ну, это, про детей. Дуглас во всей красе лицезрел, как на свет пришел Ричард, и это явно оставило на бедном ребенке неизгладимое впечатление. — Ещё детей? Нет, мне и двоих хватит, увольте! — возмущенно восклицает Женевьева, — Да, милый? — Да-да, конечно, — Эдмунд тут же соглашается с супругой, но все же мечтательно добавляет, поудобнее перехватывая Айри на руках, — Но ещё девочку было бы неплохо. Хочешь сестричку, rugadh? * — Хочу! — тут же соглашается Айри. Эдмунд её любимец, она всегда согласна на любое его предложение. Женевьева неодобрительно качает головой. — Не от меня, золотце, пусть тебе мама рожает, с меня пока хватит. Мирабелла мягко улыбается и заправляет Айри выбившуюся прядь под кружевной чепчик. — Папа вернется, тогда будет тебе сестричка. Будет Дейдри.