Свет

Мирабелле Окделл тридцать лет, и её живот в третий раз округлился от беременности, словно она прячет под платьем глобус из собственного кабинета. Подъем и спуск по лестницам даются теперь с огромным трудом, но ведь нельзя отлеживаться в покоях, иначе вернувшийся с войны Эгмонт оттеснит её от власти и влияния, к которым она так долго стремилась. Нет, никакой праздности! Мирабелла — поддержка и опора Эгмонта. Если не правая рука, то хотя бы надежный тыл. Хозяйка Надорского замка, которая неустанно бдит за благополучием всех домочадцев и радеет за дела провинции. Именно такой её должны видеть — не праздной барыней на пуховых перинах, тратящей деньги на заморские напитки и сладости. Стоит признаться, иногда ей хочется остановиться и провести хотя бы один час для себя, не тревожась о будущем и не анализируя, как каждый её шаг выглядит со стороны. Взять потрепанный томик стихов надорских трубадуров прошлого круга, устроиться с пледом в мягком кресле у окна и попивать горячий шадди, заедая горечь марципанами и цукатами, пока в толстое мутное стекло бьется холодный дождь. Ах, несбыточные мечты! Старая Нэн настаивает, чтобы герцогиня «меньше носилась по коридорам аки оголтелая белка», но Мирабелла с поистине окделльским упрямством остается на виду и неустанно руководит жизнью замка. Хоть ноги у нее и отекли, а живот раздулся, но ловкость пальцев и ясность ума от беременности не отнялись, поэтому молодая женщина ежедневно занимается домашними делами и принимает просителей. Приходится также появляться и в светском обществе: развлекать титулованных гостей, которые сменяют друг друга точно караульные на стенах осажденного бастиона, или же занимать местное женское общество прогулками, вышиванием и распитием согревающих напитков, чтобы дамы не заскучали и в своей праздности не отбились от рук. Знакомство с почтенным торговцем Альфонсом Пересом принесло свои плоды — теперь на столе герцогини достаточно заморских приправ и угощений. Хвала Создателю, что Аурелия в последнее время захворала и не кажет носа в Надорский замок! Та бы не поскупилась на елейные комментарии вроде «Ах, шадди — это так экзотично, так чудно, если не сказать чуждо северной кухне!» или же «Марципаны и цукаты такие сладкие! Мне куда приятнее чуть кисловатый вкус надорской малины». А вот граф Ларак напротив частенько навещал Эгмонта, пока тот был прикован к постели после ранения в ногу. Сейчас, расположившись в Малой гостиной в окружении благородных дам и верных слуг, Мирабелла старается насладиться минутой покоя. Тем более сегодня есть маленький повод для радости: Айри наконец решила проявить интерес к вышиванию! Последние несколько месяцев дочь маленькой неуклюжей тенью следовала за Ричардом повсюду — и на занятия к гувернеру, и на уроки верховой езды — воротя нос от некогда любимых кукол. Однако стоило Эгмонту вновь встать на ноги и забрать Дикона с собой в Горик, как она тут же заинтересовалась женскими занятиями на радость матери. Стежки правда у Айри пока кривые-косые, но и облака у Ричарда поначалу выходили похожими на перекормленных баранов, зато как его рисунки теперь хвалит гувернер! Внимание Мирабеллы привлекает тихий голос Элис Тристрам: — Ваша Светлость, как Вы думаете, здесь лучше вышить розу или пион? В этом году трех старших сестер Элис вывезли в Олларию на ежегодный «парад породистых кобылиц», как они с Женевьевой теперь в шутку зовут собрание юных незамужних дворянок в столице. Младшую же дочь Тристрамы отправили составить компанию глубоко беременной герцогине Надорской. На самом деле вовсе не с целью развлекать жену сюзерена или всячески ей помогать, а кормиться за герцогским столом, чтобы не отягощать содержанием прохудившиеся от столичных трат кошельки Тристрамов. Мирабелла не возражает. Пусть одни из самых давних вассалов Окделлов будут чувствовать себя хоть немного обязанными лично ей, а не Эгмонту. Может и в Олларии помянут ее добрым словом за щедрость и благородство, тем самым хоть немного поправив её незаслуженно суровую репутацию в столичных кругах. Ох, сколько лет прошло, а кузина Клаудия все докладывает, что Седрик Лайл не забывает помянуть недобрым словом несостоявшуюся невесту в салонах и кабаках, особенно когда выпьет лишнего. Видимо, гордиться в жизни ему больше нечем — чуть не стал мужем герцогини Надорской! Чтоб его Леворукий забрал! Может, он по глупости приударит за дамой сердца какого-нибудь опытного дуэлянта и тот насадит его на шпагу точно бабочку на булавку? Между тем робкая и блеклая Элис Тристрам, явно оттесненная в тень старшими сестрами, чем-то напоминает Мирабелле прошлую себя. Конечно, в пятнадцатилетней девчушке гораздо меньше злости и обиды на мир, но в глазах читается та же тяжелая тоска и едкая зависть, поэтому герцогиня не манкирует своими обязанностями покровительницы и наставницы. — Почему бы не вышить колокольчик? В вашем букете не хватает полевых цветов, да и вот здесь сверху остается достаточно свободного пространства, которое надо чем-то заполнить. Мирабелла, неловко приподнявшись, склоняется ближе к Элис, чтобы показать, как спасти её цветочную композицию. Всегда предусмотрительная Бриджит тут же принимается взбивать подушки в кресле герцогини. — Конечно! Как же я сама не увидела… Все розы да пионы… — понуро опустив голову, мямлит Элис. От этой дурной привычки её придется отучать, но герцогиня уверенна, что мягкие наставления помогут подопечной поверить в собственные силы и приобрести достаточно очарования, чтобы составить счастливую партию какому-нибудь приличному молодому дворянину. — Не сокрушайтесь так, моя милая, — ласково утешает её Мирабелла, — С опытом глаза начинают яснее видеть всю композицию целиком: где чего-то не хватает, где стежки легли неровно, а где их чересчур много. Привычка смотреть сквозь напускную роскошь, чтобы разглядеть истинную безыскусную красоту полевых цветов, приходит со временем. Верно же, Дженнифер? Дженнифер Рокслей, в этом сезоне добровольно променявшая столицу на надорскую глушь, охотно соглашается с герцогиней и рьяно присоединяется к утешениям брошенной девочки, которая мечтает, чтобы родная семья наконец-то заметила её. — О да, Ваша Светлость! Роскошь и блеск хороши в меру, иначе вы будто бы расписываетесь в собственном дурном вкусе. Также и с вышивкой, и с нарядами, и званными обедами, и со столичной жизнью в целом. Ничто не должно быть чрезмерно. Помню, я как и Вы, Элис, стремилась в Олларию всего пару лет назад и даже подумать не могла, что однажды захочу покинуть её! Но теперь понимаю, что порой стоит сделать паузу и вернуться в родные края за душевным спокойствием и восстановлением сил. Здесь Дженнифер конечно лукавит: будь ее воля, она по-прежнему бы танцевала с молодыми кавалерами в бальных залах Олларии. Но в безоблачной жизни столичной красавицы разразилась буря, когда Генри Рокслей обнаружил жену в объятиях собственного оруженосца и так громко бушевал, что нерадивые слуги разнесли по городу отголоски скандала. Вот Дженнифер и укрылась на нынешний сезон под крылом герцогини Надорской в надежде, что скоро муж сменит гнев на милость, а слухи поутихнут. Тем более Мирабелла позволила ей сохранить лицо: они вместе обставили все так, будто бы это беременная герцогиня остро нуждается в дамском обществе и зовёт к себе давнюю подругу Дженнифер, а вовсе не графиня бежит к ней в замок, поджав хвост перед шепотками высшего света. — Должна признаться, я сочувствую вашим старшим сестрам. Сейчас самое неудачное время для дебюта! — с видом знатока продолжает рассуждать графиня Рокслей. — Почему же? — малютка Элис в недоумении хлопает глазами, робея перед старшими дамами, но все же в ней теплится желание в кой-то веки оказаться единственной из четырех девиц Тристрам, которой повезло. — Да ведь у нас теперь новая королева! — Дженнифер умиляется наивности Элис и тоном бывалой светской львицы продолжает, — Весь двор теперь вращается вокруг юной и прекрасной Катари Ариго, и ни одной даме не затемнить её красоты! Пусть даже дама действительно окажется краше, обаятельнее и талантливее, у нее не будет главного — венца на голове и любви короля! Мирабелла откидывается на только что взбитых подушках и блаженно улыбается — как же хорошо сидеть! Поблагодарив верную Бриджит, она присоединяется к обсуждению новой королевы: — Я слышала, что её прозвали Гиацинтом. Или кажется Фиалкой? В ответ Дженнифер воодушевленно кивает. — Да, Её Величество безусловно красива, но не яркой южной красотой бедняжки Магдалы Эпинэ. Она бледна и задумчива, строит из себя этакую воздушную невинность, хрупкую белую лилию. Или же Гиацинт, если вам так будет угодно. Король от нее без ума! Что отнюдь не радует нового кардинала, если вы понимаете, о чем я… Бриджит строго прерывает разговор, свернувший на опасную дорожку: — Думаю, Вам стоит быть осторожной в своих высказываниях о Её Величестве. Дженнифер заливисто смеется и отмахивается от пожилой женщины как от строгой гувернантки: — Полно Вам, Бриджит! Не будьте столь строги ко мне. Я лишь пересказываю придворные сплетни. Нынче о новой королеве судачит вся Оллария, это естественный порядок вещей. Бриджит недовольно поджимает губы, тем самым напоминая Мирабелле прежнюю хозяйку Надора, но Дженнифер не так просто остановить, если она села на своего любимого коня: — Все же стоит отдать Катари Ариго должное: она весьма прелестна и держится с непоколебимым достоинством. Говорят, еще неплохо музицирует и довольно легко танцует. Я сама видела, как изящно она исполнила павану с герцогом Алва! После этого пошли слухи, что… Теперь уже Мирабелле хочется недовольно поджать губы, но вместо этого она лучезарно улыбается: — Думаю, на этом и правда пора остановиться, дорогая Дженнифер. Иначе из области общеизвестных фактов мы рискуем скатиться в пучину грязных сплетен, непригодных для ушей юных эрэа. На последних словах Мирабелла переводит многозначительный взгляд на Элис, жадно ловящую каждое слово, и Айри, старательно терзающую иголкой хлопковую салфетку, растянутую на маленьких, чуть ли не игрушечных пяльцах. Дженнифер с понимаем кивает и безропотно соглашается с хозяйкой дома. — Конечно, Ваша Светлость, — в её голосе нет и тени разочарования: слишком уж она благодарна за помощь в её щекотливой ситуации, чтобы открыто обижаться на свою покровительницу за своевременно заткнутый рот. — Мама, смотли! — Айри наконец-то отрывается от своей первой попытки рукоделия и с гордостью демонстрирует собравшимся дамам незаконченное творение. Что ж, несмотря на азарт и упоение в работе у дочери пока не прослеживается природная склонность к вышивке или же рисованию. Ничего, Мирабелла обязательно найдёт занятие, в котором Айри будет хороша, и поможет ей отточить свои навыки. В следующий раз надо будет попробовать что-то более подвижное. Может быть пора добавить в её расписание танцы? А пока герцогиня тепло улыбается и хвалит дочь несмотря на чудовищно кривые ромашки, за которые её саму в детстве непременно бы отругали. — Вот этот цветочек получился хорошо, Айри. Попробуешь так повторить? Дочка довольно краснеет от похвалы и ещё раз оглядывает салфетку, которую она решила вышить для украшения спальни Дейдри. — Угу, поплобую! А точно будет девочка? А то цветочки лозовые… — порой Айри все еще не выговаривает звук «р», зато в смышлености не отстает от старшего брата, а в энергичности и непоседливости запросто может дать фору более спокойному и меланхоличному Дикону. — Такое ведомо только Создателю, Айри, — отвечает дочери Мирабелла, — но мне бы хотелось ещё одну девочку. Светлые бровки Айри неожиданно хмурятся. — А почему? Одной меня мало? Сердце Мирабеллы неприятно ухает вниз. Когда-то она дала себе обещание любить старшую дочь ничуть не меньше остальных, вопреки тому, что само её имя — прямое оскорбление в адрес герцогини. Мирабелла откладывает свое рукоделие и призывно раскрывает объятия для. Не долго думая, Айри подскакивает к матери, утыкается лицом ей в живот, и герцогиня принимается мягко поглаживать её светлые кудряшки. — Айри, и ты, и Дикон мои драгоценные дети, и я не перестану вас любить от того, что у вас появится сестричка… или братик. Айри громко хлюпает носом: — Папа взял Дикона с собой, а меня оставил. Ты тоже меня оставишь? Мирабелла тяжело вздыхает, подбирая слова, способные подбодрить дочь. — Никогда! К тому же папа знает, что я без тебя здесь не справлюсь. Ты моя старшая дочь, моя поддержка и опора. Без тебя в замке мне было бы так одиноко! — Правда? — Айри в надежде приподнимает голову. Мирабелла склоняется и целует дочь в светловолосую макушку. — Конечно! Айри вновь прижимается щекой к её животу, вызывая умиление у собравшихся дам, но тут же отскакивает как ошпаренная, потому что именно в этот чудесный миг Дейдри решает напомнить о себе. — Ой, мамочка, лебенок толкнулся. Тебе не больно? — в удивленном голосе Айри читается тревога за мать, на что Мирабелла спокойно качает головой. — Все хорошо, моя ласточка. Надо сказать, ты толкалась гораздо сильнее! Айри возмущенно надувает щеки и обиженно упирает руки в бока, но все же её любопытство так быстро не унять. — А если будет мальчик? — Тогда его назовешь ты, — милостиво соглашается Мирабелла, — Какое имя тебе нравится? Айри тут же косит глазами куда-то за спину матери и краснеет до самых корней волос. Мирабелла знает, что за её креслом неизменно стоит верный паж, ожидая распоряжений госпожи. — Мммм… Дуглас! — Айри пытается сделать вид, что вовсе не смущена собственным ответом, но дамы Мирабеллы тихонько похихикивают и лукаво смотрят на Дугласа Бонда. К его чести юноша сохраняет невозмутимый вид и стойко смотрит вперед, сверля взглядом портрет кого-то из предков Эгмонта. — Хорошее надорское имя, — Мирабелла решает не дразнить дочь, а подыграть ей в попытке скрыть ее детскую влюбленность, — А потом Дуглас подрастет, и мы будем дразнить его, что чуть не назвали его девчачьим именем, правда? Айри с облегчением кивает. — Ага! Вот потеха будет! Домашнюю идиллию нарушает появление в дверях запыхавшегося слуги. — Ваша Светлость, едут! — громко и радостно провозглашает Томми, тем самым приводя всю комнату в движение. Благородные эреа спешно пакуют рукоделие в корзинки, Айри радостно прыгает между кресел: — Едут! Мама-мама! Едут папа с Диконом! Пойдём скорее! В два подскока дочь оказывается подле Мирабеллы и тянет её подняться из кресла. Герцогиня с усилием встает, грузно переваливаясь с ноги на ногу. — Ваша Светлость, стоит ли так торопиться? — одна лишь Бриджит сохраняет ледяное спокойствие, — Герцог с графом сами смогут подняться к Вам. Создатель или отец Лит, спасибо за то, что ниспослал Мирабелле Бриджит Стоктон! Если старая Нэн больше печется о детях и Эгмонте, то Бриджит — с макушки до кончиков пальцев человек герцогини, ставящий её и только ее интересы на первое место. — Благодарю за заботу, Бриджит, но я справлюсь со спуском по лестнице. — Мама, ну давай! — капризничает Айри, соскучившаяся по брату и отцу. Мирабелла позволяет дочери увлечь себя к выходу из гостиной. Спускаясь по лестнице и крепко сжимая маленькую ладошку Айри, она вспоминает, как дражайший супруг вернулся в Надор в прошлый раз. Ранняя весна, нескончаемые потоки холодного дождя с серых небес и такие же серые, мутные глаза Повелителя Скал. Тогда единственным цветным пятном во всей сумрачной картине была лишь алая кровь, проступающая под тугой перевязкой. Герцога везли домой в крытой повозке, но тряска по северным дорогам и постоянная сырость не сказались благотворно на состоянии его раны. Не принимая в расчет, что в тяжелом взгляде Эгмонта Окделла загорается огонь ничем не прикрытой ярости, столичный медикус все вещал пасмурным тоном под стать погоде: «Вы больше никогда не сможете ходить без костылей, Ваша Светлость, но мы сможем спасти саму ногу, если удастся избежать…». На последнем слове в голову врача полетела чарка с вином, окрашивая накрахмаленные простыни бордовыми пятнами. Тогда Мирабелла впервые увидела, каков ее муж в гневе. А дальше потянулись безрадостные дни бдения над постелью Эгмонта. Мирабелла уже проходила через нечто подобное, когда в мир иной уходила старая гарпия Эдит. С той только разницей, что в последние недели перед смертью бабушки супруг погружался все глубже и глубже в себя, был тих и отстранен больше обычного. Теперь же его ярость, боль и бессилие искали выход наружу. Угроза остаться на всю жизнь калекой будто бы пробудила Эгмонта из многолетней дремы, разом согнав всю тихую меланхолию — плотину отчужденности буквально прорвало. За закрытыми дверьми спальни он давал волю всем скопившимся чувствам: бранился и срывался на окружающих, сетовал на судьбу и костерил гаунау. Часто в его страстных тирадах слышалась зависть по отношению к другим офицерам, которых сейчас чествовала вся Оллария, пока Повелитель Скал мучился от боли точно раненный зверь на цепи. Порой в его речах даже можно было различить недовольство новым кардиналом, маршалом и королем, что сильно настораживало Мирабеллу. Чем дальше её муж от большой политики, тем их семье безопаснее. Когда-то Мирабелла мечтала заглянуть в его мысли и понять, что у него на сердце, сковырнув броню равнодушной вежливости. Бойтесь своих желаний, как говорится. Каких колоссальных усилий стоило Мирабелле оставаться рядом и держать Эгмонта за руку в моменты самого темного отчаяния! Порой ей хотелось залепить ему отрезвляющую пощечину: он выжил, он вернулся домой, он все ещё молод, красив и богат! У него есть жена, двое детей, друзья и любовница! А ведь столько надорских рекрутов так и остались гнить в промерзшей приграничной земле! В первые несколько недель, когда казалось, что надежды нет, клокочущую внутри Эгмонта бурю могли смягчить только дети. Неожиданно для себя он обнаружил, что стал отцом двух маленьких живых человечков с собственными чувствами, мыслями и мечтами, которые отчаянно жаждали его внимания и одобрения. Только Дикон и Айри были способны вызвать улыбку на его изможденном лице. К счастью, ногу все же удалось спасти, но вовсе не благодаря столичному врачу, а стараниями старого мудрого лекаря из Карлиона, за которым послала Мирабелла по совету матушки Магдалены. Наверное именно тогда, общаясь с детьми и медленно восстанавливая подвижность коленного сустава, Эгмонт впервые оценил усилия Мирабеллы, которые она ежедневно прилагала ради благополучия их семьи. Благодарность сменилась близостью, близость — неловкой нежностью, и вот почти девять месяцев спустя герцогиня ждёт третьего ребенка. После стольких недель мучений Мирабелла была даже благодарна гаунау за то, что отправили её супруга домой. О, тогда она не питала иллюзий, что Эгмонт переменился и станет теперь верным мужем и заботливым отцом. Стоило ему только встать на ноги, а животу герцогини округлиться, как герцог тут же возобновил свои излюбленные охоты, порой задерживаясь у лесничего и его дочери дольше, чем следовало… Но Мирабелла сказала себе, что это к лучшему. Осталось заполучить последнюю дочь, и ее настоящая семья будет в сборе. Когда они с Айри наконец-то добираются до парадной лестницы в холле, небольшой конный отряд уже въезжает в гостеприимно распахнутые ворота замка. Айри вырывается из цепкой хватки матери и бежит на улицу навстречу всадникам. Герцогиня тоже с радостью бросилась бы вслед за ней — не к мужу, но к сыну — однако Дейдри должна появится на свет недели через две, так что о беге можно забыть. Зато ничто не мешает Ричарду соскочить с седла и броситься к ней самому, словно за ним гонится стая диких волков. — Мама! — то ли вскрикивает, то ли всхлипывает сын, врезаясь в нее с разбегу. Мирабелла сдавленно охает и чуть не теряет равновесие (Дикон растет крупным мальчиком), но Бриджит успевает поддержать её. Прижимая сына покрепче к себе, она принимается засыпать его вопросами, ничуть не обращая внимания на вальяжно спешивающихся всадников, среди которых должен быть и Эгмонт. — Дикон, mo ridire! Как ты, устал? Замерз? Хочешь кушать? Тяжело вздохнув, Дикон отрывается от неё, силясь ободряюще улыбнуться, но материнский взгляд подмечает подозрительный стеклянный блеск в глазах. — Все хорошо, мам. Все совсем не хорошо! Что-то произошло в поездке! Неужели Эгмонту было так трудно приглядеть за единственным сыном и наследником? Дикон может и покрупнее своих сверстников, но он родился с душой ранимого мечтателя! Пряча беспокойство за маской радушной хозяйки Надора, Мирабелла старается разглядеть в толпе суетящихся во дворе людей своего дражайшего супруга. Тот как раз отдает поводья гнедого Вепря конюху, чтобы поднять на руки рвущуюся к нему Айри. — Папа! — с радостным визгом дочь обнимает Эгмонта за шею. Герцог держит её легко словно пушинку, но движется с осторожностью, все ещё явно хромая. — Моя маленькая лесная фея! Ты хорошо себя вела? — столько теплоты в голосе супруга Мирабелла никогда не слышала. Интересно, а лесничиха Дженни? Хочется банально закатить глаза или же презрительно фыркнуть от приторной сладости разворачивающейся перед её глазами сцены, но она обязана держать лицо. — Да! Я помогала маме! — гордо провозглашает Айри, требовательно дергая отца за аккуратно остриженную бороду, — Ты пливез гостинцы? Эгмонт, чуть скривившись, мягко отцепляет её крохотные пальчики от свой бороды и щелкает её по носу. — Конечно, птичка! Дикон хмурится и отворачивается, переключая внимание на домочадцев, которые столпились на пороге в ожидании возможности поприветствовать герцога и графа. Похоже не одну Мирабеллу коробит фальшивая семейная идиллия. Герцогиня позволяет сыну тихонько проскользнуть за её спину, краем уха слушая его по-взрослому серьезный голос. — Графиня Рокслей, как Вы поживаете? Привет, Дуглас. Бриджит, как Ваше здоровье? Между тем Эгмонт поднимается по ступеням с хихикающей дочкой на руках, только чтобы мимоходом клюнуть жену в щеку сухим поцелуем — долг обязывает, они ведь на людях. — Мирабелла, надеюсь, Вы хорошо себя чувствуете? Что ж, герцогиня исправно отыгрывает роль, выделенную ей в этом спектакле, будьте покойны. — Эгмонт, рада Вашему возвращению. Айри, слезай. Отцу нельзя пока так сильно нагружать ногу. Дочь недовольно сопит, готовая взорваться в бурном возмущении, но её опережает Эгмонт: — Пускай, я потерплю. Перехватив Айри поудобнее, Эгмонт входит в распахнутые двери родового замка. Дикон же мнется у порога, пропуская отца вперед. Мирабелла пытается перехватить взгляд сына, прочитать по выражению лица, что его гложет, но он уже закончил говорить с Дугласом и как ни в чем ни бывало устремляется внутрь, усердно пряча от матери лицо. Что-то точно не так. *** Вечером Айри приходится укладывать дольше обычного, дочь слишком взволнована воссоединением с отцом и братом, чтобы послушно забраться под одеяло в половине девятого. Эгмонт, утомившись от её чрезмерной активности спустя всего лишь полчаса в кругу семьи, спешит скрыться в своих покоях под предлогом усталости с дороги. Тогда Айри принимается ходить по пятам за Диконом — даже ужом проскальзывает в купальню, где сердобольные служанки подготовили горячую ванну для маленького графа. Упирающуюся дочь приходится буквально тащить силком прочь от Ричарда, чтобы дать ему спокойно привести себя в порядок, и только обещание угостить всех за ужином сладкой курагой, если она будет послушной девочкой, оказывает должный воспитательный эффект. Остаток вечера проходит в небывалом возбуждении, так что ничего удивительного, что Айри наотрез отказывается засыпать без сказки на ночь, которая в детской Окделлов скорее походит на театральное представление. Когда Мирабелла успешно отыгрывает роли и юной принцессы, сбежавшей из отчего дома, и благородного пирата, вызволившего её из морисского плена, и коварной завистницы-мачехи, Айри начинает потихоньку клевать носом и к моменту счастливой свадьбы наконец-то засыпает. Герцогиня никогда не видела моря и мало что понимает в морских сражениях или мориссках, зато за годы одиночества перечитала достаточно куртуазных романов сомнительного содержания, чтобы на их основе придумывать детям истории на ночь. Когда Айри наконец погружается в счастливые сны, Мирабелла нежно целует её в светловолосую макушку и направляется в комнату Ричарда. Сына она застает уже в постели, помытого и переодетого в ночную сорочку, с книжкой в руках и кружкой теплого молока на прикроватном столике. С прошлого года Дикон переехал из детской во взрослые покои, которые прослужат ему много лет, пока он сам не станет герцогом, так что его маленькая фигура теряется в ворохе перин и одеял на крепкой дубовой кровати с башенками и тяжелым красным пологом, расшитым золотыми вепрями. Ричард не спешит отрываться от книги, хотя Мирабелла уверена, что он услышал её тяжелые шаги ещё в коридоре. После нескольких минут тишины она опускается на край кровати, нащупывает ногу сына под толстым одеялом и легонько сжимает, вынуждая посмотреть на себя. Дикон вскидывает кудрявую голову — в свете свечей в серых глазах слезы блестят точно стекло. — Что не так, mo ridire? — осторожно спрашивает Мирабелла, пододвигаясь ближе. Сначала Ричард встречает её вопрос молчанием, только едва заметно шевелит губами, будто бы пытаясь поймать убегающие от него слова, но затем все же сдавленно бормочет: — Папа нас любит? Теперь уж сама Мирабелла не знает, что сказать. Любит ли их Эгмонт? Смотря что понимать под любовью. Он никогда не поднимал руку на Мирабеллу, не кричал на детей, всегда выделял достаточно денег на их безбедное существование, а в последнее время даже стал добровольно проводить время с Айри и Диконом. Но ведь когда ты любишь кого-то, ты ими интересуешься, верно? Тебе важно знать, как провели день твои близкие, что их рассмешило или расстроило. Тебе хочется быть с ними рядом — не из чувства долга, а из собственного желания. И самое главное, ты думаешь об их интересах и благополучии, когда принимаешь важные решения. А Эгмонт… Мирабелла пытается безоблачно улыбнуться, чтобы развеять тревоги сына. — Конечно, Дикон. Ты его сын и наследник, его гордость. Айри — милая дочурка, которую так приятно баловать. Отец вас любит. Дикон хмурится ещё сильнее и резким движением закрывает книгу, лежащую у него на коленях. — А тебя? — спрашивает он чуть дрожащим голосом. — Что? — этот вопрос приводит Мирабеллу в замешательство: как говорить с пятилетним сыном о любви между супругами или же об её отсутствии? А Ричард вновь спрашивает обреченным голосом, всем телом подаваясь вперед от нетерпения. — Папа любит тебя? — если бы в вопросе Дикона слышалась хотя бы капля надежды, то Мирабелла тут же соврала бы ему, и глазом не моргнув. Однако он будто бы уже знает ответ. — Ох, Дикон, понимаешь, мы… — мнется Мирабелла, лихорадочно обдумывая, как бы мягко и безболезненно объяснить положение вещей в их семье. Дикон ведь смышленый мальчик — когда перед его глазами есть пример в виде Эдмунда и Женевьевы, отношения между Эгмонтом и Мирабеллой наверняка кажутся странными, холодными и неполноценными. Дикон делает глубокий вдох и решительно выдает: — Он целовал другую женщину. На Самайн, у костра. Толстую крестьянку. — Ч-чт-то? — от неожиданности Мирабелла заикается, хватая ртом воздух точно вытащенная из полыньи рыба, бьющаяся об лед. О, она прекрасно знает, что Эгмонт целует других женщин и даже больше, но никогда и подумать не могла бы, что он будет предаваться непотребствам на глазах у сына! Да как он мог?! А Ричард все продолжает на одном дыхании, сжимая обложку книги до побелевших костяшек. — Все танцевали в масках под музыку, актеры жонглировали яблоками и разыгрывали сценки, было весело. Взрослые пели, пили и танцевали. А потом та женщина в короне из осенних листьев сняла с отца маску и поцеловала прямо в губы. Ну, как дядя Эдмунд целует тётю Женевьеву. И все засмеялись, когда они куда-то ушли вместе. — Ох, мой мальчик, понимаешь… — Мирабелла пытается прервать его речь, но Дикон вспыхивает от ярости и чуть ли не кричит: — Но ведь так нельзя! Неправильно! Ты его жена, ты моя мама, он должен целовать так только тебя! Теперь по его раскрасневшимся щекам текут слезы. Мирабелла без раздумий тянется к сыну, чтобы обнять. Дикон всхлипывает и утыкается носом ей в ключицу — совсем как тогда, когда был совсем крохой и не умел ходить. Сердце Мирабеллы готово разорваться от гнева, боли и обиды за сына. Она старается! Она так старается! Но она не может дать своим детям другого отца… Все, что ей остается, это баюкать сына в крепких объятьях, покачиваясь из стороны в сторону и тихо шептать на ухо. — Ох, понимаешь, Дикон… Понимаешь… Не все женятся по любви как Эдмунд с Женевьевой, особенно среди старой знати. Мы с твоим отцом связали себя узами брака из чувства долга, дружбы и взаимного уважения, но то нежное волшебное чувство, что есть у наших кузенов, между нами так и не расцвело. Как объяснить пятилетнему мальчику, что такое брак по любви и брак по расчету? Дикон бьется в её руках точно пойманная в силки птица и кричит сквозь слезы: — Это не уважение! Они смеялись! Так нельзя! Мирабелла крепче прижимает его к себе и целует в макушку. — Чшшш, мой маленький. Все хорошо. Спасибо, что переживаешь за меня, но не надо, не плачь. Все хорошо. Главное, что папа любит тебя и Айри… — Нет! Я не хочу так! — истерика отнимает у Дикона силы, но он никак не хочет примириться со своим недавним открытием. — Шшш, тише, не плачь, — успокаивающе воркует Мирабелла, сама еле сдерживая слезы, — Когда ты вырастешь, я не позволю женить тебя без любви, я обещаю. И Айри никогда не выдам за того, кто ей не нравится. Мы с твоим папой поженились в интересах наших семей, но у вас, у всех вас будет выбор, вы будете счастливы. Дикон понемногу затихает, обмякнув в её руках. Когда мелкая дрожь проходит, Мирабелла осторожно отстраняет от себя сына и принимается вытирать его опухшие глаза и щеки рукавом шелкового халата. Ричард послушно подставляет лицо, не желая ее отпускать. — Ты несчастлива, мама? — спрашивает он её неуверенно. Мирабелла отвечает тут же и без колебаний — над этим вопросом ей незачем долго размышлять. — Ты, Айри и Дейдри — мое счастье. Никогда в этом не сомневайся. На этот раз Дикон обнимает её сам и долго не отпускает, пока Дейдри вновь не напоминает о себе увесистым пинком. — Ой, она толкнулась что ли? — сонно бормочет Дикон, но не отстраняется — слишком устал, чтобы шевелиться. Мирабелла берется разглаживать его вихрастую челку и делит спутавшиеся локоны на ровный пробор. — Да, она родится совсем скоро. Дикон одобрительно кивает и довольно жмурится точно кот, которого чешут за ухом. — А если это мальчик? — повторяет он вопрос сестры, сам того не подозревая. Мирабелла смачно целует его в лоб и усмехается. — Айри решила назвать его Дугласом. Дуглас Окделл, звучит? По раскрасневшемуся, опухшему от слез лицу сына проскальзывает тень улыбки. Приободрившийся Дикон устраивается поудобнее в кольце материнских рук, привалившись спиной к её животу, и чуть понизив голос, будто бы разглашая страшную тайну, делится с ней своими соображениями: — Знаешь, мне кажется, она в него немного влюблена. Ну, не в нашего Дугласа, а в пажа Дугласа. Ты разрешишь им пожениться, пусть он и не из благородного сословия? В серых глазах сына больше нет стеклянного блеска слез, вместо него разгораются искры любопытства. Мирабелла довольно усмехается и заговорщически подмигивает сыну. — Для начала Айри надо будет подрасти и заставить Дугласа оторвать взгляд от нашей горничной Сьюзи, согласен? Дикон вновь краснеет, но на этот раз скорее от смущения. Ему явно вспомнилась прелестная розовощекая Сьюзи Мэйсон с игривой улыбкой и тугой косой пепельно-серебристых волос, перекинутой через изящное молочно-белое плечико. Несмотря на излишне беспечный нрав и неприличествующую служанке красоту Мирабелла все равно благоволит девушке, так как она точно знает свое место и ни разу не попыталась проскользнуть в постель ни к герцогу, ни к его благородным гостям — ей хватает воздыхателей среди слуг, конюхов и поварят. Смущенно почесав опухший нос, Ричард охотно соглашается с матерью. — Да, есть же Сьюзи, хи-хи. Дуглас смотрит на нее таким глупым взглядом! И не замечает ничего вокруг, когда она входит в комнату! Так нелепо выглядит, хи-хи. Мирабелла рада, что Дикон взбодрился, но потакать его смеху над беднягой Дугласом все же не стоит. — Ох, посмотрю я на тебя, когда ты окажешься на его месте! — беззлобно смеется Мирабелла. Ричард возмущенно закатывает глаза и принимается отрицать саму возможность такой щенячьей влюбленности: — Ну нет! Я таким никогда не стану! И вообще, все девчонки такие противные! В Оукли нас встретил старый граф, у него есть внучатая племянница Мария. Так вот она…! Мирабелла смиренно выслушивает, как во время одной из остановок бедняжке Дикону надоедала шестилетняя Мария Оукли и её четырехлетняя кузина Люсинда, какие они были скучные, приставучие и «даже с Айри гораздо интереснее, фу!». Вскоре силы начинают покидать Дикона, он все меньше и меньше жестикулирует, делает длинные паузы в своем рассказе, пытается бороться со сном, но все же проигрывает, пригревшись в объятиях матери. Мирабелла осторожно устраивает его по центру кровати и закутывает в толстые одеяла до самого носа. Однако ей самой пока рано отпускать все тревоги и печали в царстве снов. Предстоит серьезный разговор с Эгмонтом. *** Шаги герцогини звонко разносятся по пустым коридорам замка, и порой ей обманчиво кажется, что эхо вторит им мягким цокотом копыт по древним каменным плитам. Наверное какой-то уникальный акустический феномен — сколько бы раз она не оборачивалась, за спиной никого не было. Добравшись до герцогских покоев, Мирабелла видит под дверью яркую полоску света. Значит, Эгмонт не спит. Ему же хуже. Трижды постучав, предупреждая о своем намерении, она, не дождавшись разрешения войти, распахивает дверь и решительно переступает порог. Муж обнаруживается за секретером, уже в тёплом домашнем халате и ночной рубашке. При виде Мирабеллы он встревоженно замирает, а затем поспешно засовывает несколько писем в потайной ящик стола. — Эгмонт, я хотела с Вами поговорить, — ровным голосом, обманчиво не предвещающим бурю, произносит она дежурную фразу. Убрав бумаги, Эгмонт не забывает повернуть ключ в замке — в ночной тишине раздается характерный щелчок — и заправляет цепочку с ключом за ворот рубашки. Только после того, как письма оказываются вне её поля зрения, Эгмонт заметно расслабляется и возвращает себе привычную уверенность. — Этот разговор не подождет до утра? — бесцветно интересуется он, словно бы пытаясь от нее отмахнуться, но Мирабелла уже привыкла не идти на попятную при первой же попытке мужа отстраниться и увильнуть. — Увы, не подождет, — твёрдо произносит она, решительным шагом направляясь к креслу у разожженного камина. Тяжело вздохнув, Эгмонт покорно следует за ней. — Как ребенок? — осторожно интересуется он, усевшись в противоположное кресло. Мирабелла скупо улыбается, стараясь сдержать рвущийся из нее гнев. — Просится наружу. Осталось недели две, не больше. Эгмонт с показным пониманием кивает и нервно прокручивает кольцо Повелителя Скал на пальце. Бездонно-черный карас в грубой оправе жадно впитывает отблески пламени. Мирабелла предпочитает смотреть на руки мужа, чем на равнодушное лицо, иначе она рискует залипить Эгмонту смачную пощечину, которую он давно заслужил. — Я рад, что мы с Ричардом успели вернуться до родов, — супруг явно пытается выдавить из себя теплый, примирительный тон, но сам того не зная, наступает ногой в капкан. Губы Мирабеллы невольно растягиваются в презрительной усмешке. — Об этом я и хотела поговорить. Почувствовав осуждение в голосе жены, Эгмонт напрягается и крепко сцепляет пальцы на уровне груди, но все же продолжает изображать непонимание. — Да? Что-то с Ричардом? О, Мирабелла не намерена больше беречь его чувства и танцевать вокруг да около, лишь бы не настроить мужа против себя. Слова срываются с языка остро и беспощадно. — На Самайн Дикон видел, как Вы целовали другую женщину. Толстую крестьянку в короне из осенних листьев. Эгмонт устало вздыхает и потирает переносицу, словно у него резко разболелась голова. — И это все? Я всегда считал, что Вы понимаете природу нашего брака и был Вам за это благодарен… Но Ваша неожиданная ревность… Не веря своим ушам, Мирабелла вскакивает на ноги, точно ужаленная ядовитой змей. Впервые за много месяцев она чувствует себя невесомой, словно летящей на потоках раскаленного воздуха. — Ревность? — в ярости вскрикивает она, буквально трясясь от переполняющих её эмоций, — Как вы сказали, ревность? Да целуйте кого угодно и где угодно, но не перед нашими детьми!!! Герцогиня порывисто делает два шага вперед и нависает над растерянным супругом, который ни разу за восемь лет брака не лицезрел ни единой вспышки эмоций с её стороны. — М-мирабелла… — туманные серые глаза смотрят на нее с удивлением, будто бы видят впервые, а она все продолжает свою отповедь. — Вы вольны проводить свое время, как вам заблагорассудится, но не смейте выставлять свой блуд на показ нашим детям. Дикон не ваш армейский сослуживец, перед которым можно хвастаться победами над дамами и насмехаться над женой. Он наш пятилетний сын! И Дикон, и Айри смотрят на Эдмунда и Женевьеву и ждут от нас того же. Я не позволю Вам разрушить их детство! Привычка выставлять своих шлюх напоказ должна остаться в вашем армейском прошлом! Упоминание войны, не принесшей герцогу Надорскому ничего кроме хромоты, задевает его за живое, и Эгмонт вспыхивает в ответ. — Ха, так Вы думаете, что на войне я только и делал, что развлекался с маркитанками? Вам не понять, какого это — подвергать свою жизнь опасности во имя короля и страны! Смотреть в лицо смерти, зная, что все равно должен исполнить свой долг, хотя никто тебе за него и спасибо не скажет! Одни только паркетные шаркуны да любимчики Варзова и Ноймаринена получают чины и ордена, а ты мёрзнешь на передовой и ешь под свистом пуль, но все равно идешь вперед! И я по-вашему должен был отказаться от единственного источника тепла и утешения, зная, что на следующий день могу так и остаться лежать в холодной и сырой земле? — под конец своей тирады Эгмонт буквально кричит, поднявшись вровень с Мирабеллой, — Всю свою жизнь Вы проводите в комфорте и безопасности, и ещё смеете меня чем-то попрекать? Да Вы себе и представить не можете, что такое тяготы и лишения, кровь и смерть! Что-то внутри Мирабеллы обрывается, перед глазами на мгновение встает непроглядная тьма, а в следующую секунду она чувствует, как саднит раскрытую ладонь. Когда её взгляд проясняется, она видит, что голова Эгмонта все ещё наклонена к левому плечу, а на бледной щеке расцветает жгучее алое пятно. За три удара сердца, которые проходят в звенящей тишине, Мирабелла успевает пожалеть о своей несдержанности. Разумнее было бы вызвать супруга на разговор утром, прежде остудив свой пыл, но после слез Дикона она просто не смогла сдержаться. Не Эгмонту говорить ей о смерти. — Как Вы…? Что…? — неверящие лепечет герцог Окделл, потирая саднящую щеку. Какая-то ее часть хочет развернуться и убежать, спрятаться, чтобы не держать ответ за собственные действия, но Мирабелла стойко подавляет трусливый порыв, расправляя плечи и высоко поднимая голову. Сделанного не обернуть вспять, остается только не выказывать слабости. — Не смейте оправдывать свое низкое поведение на глазах у сына военными тяготам. Вы больше не на границе, Вы дома, — продолжает герцогиня уже спокойным голосом. — Дома? — с издевкой в голосе повторяет Эгмонт, — Дома, где собственная жена поднимает на меня руку? — одним движением он преодолевает разделяющее их расстояние, всем своим ростом нависая над ней, — Где Вы ведете себя словно королева маленького королевства, к которой простолюдины ходят на поклон, а слуги внемлют каждому слову? — его широкая ладонь, так редко к ней прикасающаяся, теперь обманчиво-нежно ложится на шею, — А ваши дамы точь-в-точь фрейлины Ее Величества! И все заглядывают к Вам в рот и кормятся с Ваших рук! Сочувствуют, что у такой прекрасной женщины настолько ветреный муж, да? — пальцы супруга сжимаются на её шее, но Мирабелла не отводит взгляда от его холодных серых глаз, — Это место Вы называете моим домом? Что здесь осталось моим? Мирабелла крепко берется обоими руками за запястье супруга и с усилием отцепляет его пальцы от своей шеи. Вместо этого она перемещает его ладонь ниже на округлый живот и накрывает поверх своими. — Это наш дом, Эгмонт. И наши дети. Ваш долг — думать о нас, защищать нас. Как делала я, пока Вы были на войне. Не смейте больше расстраивать Дикона и не вздумайте разочаровывать Айри, не то… Эгмонт с легкостью отдергивает руку из плена ее ладоней. — Не то что? Снова ударите меня? — насмехается Эгмонт, попадая в самую точку. Что может сделать Мирабелла, когда её муж вернулся с войны и занял место хозяина дома? Мирабелла с силой втягивает в себя воздух и делает глубокий вдох, чтобы спокойно ответить: — Ради блага наших детей я найду, чем Вам ответить, будьте уверены. Эгмонт снисходительно качает головой, не веря, что зависимая от его милости жена сможет что-то ему противопоставить. — Я спишу Вашу вспышку гнева на безграничную материнскую любовь и деликатное положение. Разговор окончен. Мирабелла в ярости закусывает губу, чтобы не дать яду напитать свои следующие слова. Эгмонт простил её минутное помешательство, которое в будущем грозит стать серьезной ошибкой. Или делает вид, что простил. Что ж, спектакль без конца и края, именуемый их счастливым браком, продолжается. Мирабелла покорно склоняет голову в легком поклоне. — Как великодушно, Ваша Светлость. Доброй ночи.