Мотыльки

1996 год

Теодор Нотт

Нотт-Мэнор

      Больше, чем собственный дом, Тео ненавидел собственного отца.       У этих аспектов его жизни было что-то общее: ужасные события в прошлом, холодное настоящее и гремучее и устрашающее будущее. Но если Тео и мог сбежать из дома, то от отца ему удавалось лишь ненадолго спрятаться.       Пребывая в большой столовой с витражными окнами, через которые в помещение пробивались лучи полуденного солнца, Тео молча водил вилкой по тарелке. Кусок не лез в горло. Слова стояли поперёк глотки. Злость пригвоздила язык к нёбу. Однако отец не был скуп на повторяющиеся из раза в раз речи о величии, несправедливости и ближайшем будущем.       — Отпрыску Малфоев выпала слишком большая честь, — как мантру произносил он перед подачей супа. — Каков абсурд! — следом сотрясал воздух возмущениями, когда на столе появлялись закуски. — Наша семья не менее достойна, — делая глоток, заканчивал он, водя ладонью по столу и будто бы готовясь ударить кулаком, но каждый раз лишь замирал и бросал взгляд на Тео.       Слова иногда менялись, суть — никогда.       Отец всё твердил, что мир настигнет переворот, и перемены пойдут ему на руку. И то, что должно было свершиться ещё давно, наконец, произойдёт. Землю оросит грязная кровь, и та, впитаясь в почву, позволит установить новый порядок для тех, кто достоин жить и править.       И даже если отец и замечал, как искривлялось лицо Тео, он скорее воспринимал это как злость не на него, а на ту несправедливость, что, по его мнению, прочно укоренилась в магическом сообществе.       Медеа, его новая жена, имя которое полностью ей подходило, сидела рядом с ним по левую руку, хлопала глазами, изредка выдавливая из себя некое подобие улыбки, но её актерская игра могла подействовать лишь на престарелого безумца, но никак не на сидящего напротив Тео.       В глубине кухни были слышны тихие хлопки от перемещения эльфов. Обед подходил к концу, тарелки опустели, и Тео намеревался картинно-учтиво откланяться, когда его отец посмотрел на него и безмолвно приказал остаться.       — До меня дошли нелицеприятные слухи о тебе, сынок. — Это было что-то новенькое: и тон, и взгляд, и слова, что прогремели одновременно с внезапным раскатом грома где-то за серым горизонтом. Тео, миг назад опустивший глаза, поднял их на отца, и тот лишь вскинул бровь. — О тебе и грязнокровке. И вашей дружбе, которая, как утверждает источник, продолжается уже довольно долго.       Сердце ударило по рёбрам, и глухое эхо в груди дробью прошлось по черепной коробке.       Тео старался дышать медленно и предельно спокойно, его руки не дрожали, по венам не растекалась ярость. Он держал всё под контролем.       — Ты верно заметил, что это лишь слухи. А тот, кто распускает их… — не успел закончить он, как отец махнул рукой.       — Конечно-конечно. — Тёмные глаза сверлили Тео хладнокровием. — Мальчишка Малфоев не мог сделать ничего иного, кроме того, чтобы выдумать подобную гадкую сплетню. Каков отец, таков и сын.       Тео заворожённо смотрел на своего предка, не в силах оторвать взгляд или сглотнуть. Ему нужно было вести себя обычно. И даже не для собственной безопасности или выслуги перед отцом, а для того, чтобы на Грейнджер не упала даже тень скользкого подозрения.       С Малфоем он разберётся немного позже. Сейчас его проблемой была глыба льда, что возвышалась во главе стола.       — Ты прав. Драко не способен ни на что. Наш Повелитель ошибся, выбрав его для… — это был шанс. — Ты ни разу не говорил, для чего он выбрал его? — В голосе Тео проскользнула едва уловимая для слуха дрожь, и он надеялся, что Медеа была не настолько хитра, чтобы потом напомнить об этом своему мужу, а пелена доверия всё ещё была прочна, чтобы отец не заметил хоть какой-то подвох.       Однако он сильно заблуждался.       Отец сузил глаза, остановив свой острый взгляд на губах Тео.       Попытка провалилась с треском.       — Это неважно. — Обтянутые вздутыми венами ладони легли на стол, и отец поднялся со своего места, бросив белоснежную салфетку прямо в тарелку с уткой. Медеа подскочила следом и, виляя бедрами из стороны в сторону, направилась за ним.       Тео остался наедине со своими мыслями, разбитым шансом, испорченной надеждой и свинцовым небом, исполосованным зигзагами молнии.       В ментальной агонии он вскочил из-за стола и понёсся к себе в комнату, но на лестнице всё же сбавил шаг — эльфы следили за ним, портреты тоже, казалось, что даже воздух был предателем и, проникнув в организм и узнав, как быстро застучало сердце при упоминании Гермионы, доложит обо всём отцу. Нет, нельзя было даже дрожью век и пальцев выдать себя.       Тео вдохнул, преодолев лестничный пролёт, и оказался у двери в свою спальню. Ему нельзя было писать письма, нельзя было предпринимать попытки связаться с Гермионой. Он был узником Поместья, прав у которого было меньше, чем у заключённых в Азкабане.       Лето перед шестым курсом было наполнено упрёками, тяжёлыми отцовскими вздохами и его холодными взглядами. Что-то назревало.       Всю следующую неделю Тео провёл в заточении своей комнаты, изредка покидая ту, чтобы позавтракать, пообедать и поужинать со своей семьёй. На столе у окна в его спальне скопились выпуски газет, в которой не содержалось никакой достоверной информации. Тео не верил ни единому слову, что было напечатано на пергаменте.       Медеа иногда пропускала эти уютные семейные моменты, отец отмахивался от вопросов, которые Тео задавал ему. Однако эльфы стали излишне встревоженными и зачастую даже не являлись на зов, когда требовалось их присутствие рядом. В Поместье стало пахнуть свежестью, а не сыростью. Из окон проливался яркий солнечный свет, и даже живая изгородь, кольцом обнимающее всего пару месяцев назад засохший сад, за которым отец запретил эльфам следить, внезапно вновь зацвёл. Листва на деревьях избавилась от желтизны, став вновь зелёной. Теперь дома часто звенел в воздухе цветочный аромат.       К началу августа у Тео появились подозрения, к середине он в них укоренился.       — Медеа ведь беременна, не так ли? — спросил он за очередным безмолвным ужином, который они делили на двоих с отцом.       Тот медленно моргнул и, стиснув вилку в жилистых пальцах, поднял глаза на сына.       — Да.       — Поздравляю, — бесстрастно сказал Тео, продолжая есть вмиг ставшую безвкусной еду.       — Ты всегда будешь моим первым сыном и наследником, — зачем-то заявил отец. — Всегда будешь продолжением моего рода.       В голове щёлкнула ещё одна мысль.       — Это мальчик?       — Да.       Привкус кислоты на языке почти вынудил Тео скривить лицо.       Ему нужна была Гермиона. Внутри сидело так много всего, чему хотелось дать волю. И только с ней Тео знал, что был в безопасности. Что его мысли и чувства были под охраной, потому что только рядом с Грейнджер ему можно было сбросить с себя оковы и вздохнуть.       Но она была далеко, а Тео по-прежнему был заперт в золотой клетке под надзором слезящихся глаз домовиков, потрескавшихся взглядов, что наблюдали за ним с портретов, и воздухом, который едва пробивался сквозь железные прутья, возникшие в груди.       Ненависть к собственному дому стала нестерпимой.       Оказавшись на перроне, предварительно попрощавшись с отцом ещё на пороге Поместья, Тео выискивал в толпе знакомый силуэт. Каштановые волосы мелькали то тут, то там, но именно за нужные ему бушующие кудри он никак не мог ухватиться взглядом. Тео вытянул шею, чтобы пристальнее всмотреться поверх макушек, и настолько глубоко погрузился в этот процесс, что едва не вскрикнул, когда к его рёбрам прикоснулись тонкие пальцы.       Обернувшись, он увидел Грейнджер.       — Я… — Она моментально стала серьёзной. — Я тебя напугала?       — Что? Нет, конечно же.       Если бы Грейнджер только знала, какой силой обладала. Она могла распотрошить Тео одним взглядом, порвать его по швам и сшить заново на свой манер. И пока она стояла неподвижно, от неловкости момента или от чего угодно, Тео крепко обнял её. Его подбородок лёг ей на плечо, а руки обвились вокруг тела. Мерлин, от неё пахло уютом. Аромат напоминал смесь мёда и пряных трав.       Блики солнца, что отражались от металлического корпуса вагона Хогвартс-экспресса, были в тысячу или даже миллион раз тусклее, чем тот свет, который излучала она. Вероятно, Тео слишком сильно по ней соскучился, раз ему вновь показалось, что их дружба давно уже перешла за ту грань, за которой они пытались себя сдержать.       Гермиона выдохнула ему в шею, и Тео почувствовал мимолётное прикосновение холодных губ к коже, когда она заговорила:       — Ты не написал ни единого письма.       — Обо всём позже.       — Ладно, — сдалась она и, на мгновение крепко притянув его к себе, выдохнула и отступила назад. — А где Драко?       — Послушай меня внимательно. И не просто послушай, а прислушайся. — В её глазах отразились беспокойство и любопытство. Опасная смесь, особенно для Грейнджер и окружающих. — Пообещай мне, что прислушаешься. — Тео протянул ей палец — она не смогла бы нарушить клятву на мизинцах. Гермиона сузила глаза, но всё же дала ему руку. И как только мизинцы скрепились вместе, Тео прошептал: — Не приближайся к Малфою. Не говори с ним и даже не смотри на него. Я обо всём расскажу тебе на нашем месте, но прошу тебя, Гермиона, послушай меня.       И, видимо, Тео был убедителен, или же Грейнджер разглядела в его взгляде что-то, что заставило её робко кивнуть.       На какую-то секунду стало немного легче дышать.       Из поезда повалил густой белый пар, раздался громкий гудок, и студенты и их родители забегали взад-вперёд, а вокруг, меж толпы, сквозили смех и разговоры о планах и мечтах.       Всё одновременно было как обычно, но под кожей зудело от предчувствия надвигающихся перемен.

1998 год

Гермиона Грейнджер

Хогсмид

      — К Астории?       — Да.       — Это… ладно.       Джинни украдкой поглядывала на младшую из сестёр Гринграсс, которая робко держалась в стороне. Дин пригласил её в последний момент, и Астория, ни с кем и никогда не общавшись с факультета Гриффиндор, теперь сидела на краю лавочки за длинным столом в «Кабаньей голове». Томас не жаждал её общества, больше интереса у него вызывал разговор с Роном и Кормаком.       Гермиона, положив возле себя сумку, подсела к Астории, Джинни устроилась напротив, то и дело поджимая губы в поисках слов, чтобы начать разговор.       — Не держи зла на Дина, — спустя пару секунд неловкой тишины, сказала Гермиона.       Астория кисло улыбнулась, но продолжила молчать.       — Дин может быть придурком. Иногда мне и вовсе кажется, что его не интересуют девушки, иначе…       — Джинни…       — Иначе как он мог променять Асторию на моего брата и МакЛаггена, — не обращая внимания на то, как Гермиона аккуратно стукнула Джинни ногой по щиколотке, продолжила та.       — У тебя хороший брат, — прорезался сквозь пелену шума тонкий голосок Астории.       Гермиона и Джинни уставились на Гринграсс, и та сразу же смутилась ещё сильнее. Её бледные, практически призрачно-белые щёки покрылись бордовым румянцем.       — Да, но он бывает идиотом, — призналась Джинни. — Рон испортил настроение Лаванде прямо перед началом выпускного. Не то чтобы меня сильно заботило настроение Браун, но всё же.       — Они поссорились? — оживилась Астория. Её ладони, недавно спокойно лежавшие на столе, обхватили кружку со сливочным пивом. Гринграсс жадно сделала глоток.       Джинни негромко рассмеялась себе под нос, Гермиона же просто улыбнулась.       Как же Астория отличалась от собственной сестры. В них обеих была аристократическая утончённость, привитые манеры и навыки вести светские беседы, но если Дафна излучала какую-то колючую холодность и вычурную уверенность, но Астория же, наоборот, казалась мягкой и воздушной.       — Если тебе нравится Рон…       — Нет! — встрепенулась Астория, но стоило Джинни ухмыльнуться, та опустилась плечи и подбородок. — То есть… он… Симпатичный. И… Я… Разве я могу понравиться ему? Мне кажется, ему больше по душе девушки, как… — Гринграсс запиналась на каждом слове. К мягкости и воздушности следовало добавить ещё излишнюю скромность и, вероятно, низкую самооценку. Потому что, возможно, Гермиона и была в некотором роде предвзята, но Астория была красивее Дафны.       — Ему нравятся девушки, которые умеют проявлять инициативу. Взять ту же Лаванду — она сама поцеловала его. До этого он едва ли вообще замечал её в толпе.       Астория внимательно слушала Джинни и прямо перед тем, как встать с места, выпила сливочное пиво до дна и громко поставила кружку на стол. Её тело вытянулось в прямую струну, лопатки были сведены вместе, подбородок гордо поднят кверху, и она направилась в сторону Рона.       Гермиона проглотила вздох восхищения, пока Джинни будто светилась изнутри от осознания собственной важности, но тут же помрачнела, стоило ей заметить, как Кормак бросил быстрый взгляд в их сторону.       — Я не хотела портить тебе настроение своими непрошеными советами, — обратилась она к Гермионе, которая посмотрела на наклонившуюся к ней через стол подругу.       — Ты решила, что сейчас самое время его испортить? — Гермиона сделала глоток своего напитка. Она старалась говорить спокойно и вежливо, хотя голос так и норовил подняться и наполниться грубостью. Ей не нужны были подобные разговоры. Ей не нужно было слышать то, что она и так прекрасно понимала.       — Вы с Тео ведёте себя как дети. Ну правда, всё ведь так очевидно, а вы…       — Что «мы», Джинни? И что очевидно? Что он не осмелился пригласить меня? Что ему проще дружить со мной, нежели… не знаю, быть вместе? Он пригласил Дафну, я пригласила Кормака. Он всё ещё мой друг. — Переведя дыхание, Гермиона прикрыла глаза, но всё же решила продолжить: — Тео уедет во Францию, я останусь здесь. К чему бы это привело?       — Я уверена, что вы смогли бы найти выход.       — Как ты можешь быть в этом уверена, Джинни? Как? — Не успев взять под контроль свой тон, Гермиона сорвалась. — Ты не имеешь права утверждать, что мы нашли бы выход. Нам нечего искать, потому что этих «нас» нет. Никогда не было. Никогда не могло быть.       — Ты ошибаешься, — покачала головой Джинни. Мерлин, как она выводила из себя своими заявлениями. И чтобы не рассориться с ней окончательно, Гермиона залпом осушила сливочное пиво и, встав, оставила Джинни наедине с пустыми кружками и ненужными комментариями.

1998 год

Теодор Нотт

Хогвартс

      — Драко и… Лавгуд тоже отправились с гриффиндорцами в Хогсмид, — цокнул Блейз, обнаружив, что в гостиной Слизерина было немноголюдно. Он выискивал Пэнси, которая не попадалась ему на глаза весь вечер. Тео видел, как Забини то вытягивал шею, окидывая пространство взглядом, то прищуривался, чтобы получше всмотреться в тёмные углы.       — И Астория тоже, — с таким же недовольством в голосе отозвалась Дафна. Она не отпускала ладонь Тео, и его пальцы уже успели онеметь от её хватки. — Не хочу показаться ханжой, но Дин Томас? Не лучший выбор.       Тео пропускал мимо ушей всё, что последовало после: угрюмые вздохи Блейза, едкие комментарии Дафны, перешёптывания других слизерницев, но кое-что всё же привлекала его внимание.       — Родители не простят мне, если Астория вляпается во что-то. Ещё и с… полукровкой.       Либо же Дафна уловила, как скрипнули зубы Тео, стоило ему прочувствовать тот яд, с которым она сказала это, либо же её взгляд просто по привычке приковался к его лицу, но теперь она точно ожидала от него ответ.       — Я могу провести тебя в Хогсмид, чтобы ты забрала сестру, — равнодушно пожал плечами Тео, хотя внутри всё сжалось и пульсировало.       Азкабан не пугал его так, как-то, с кем он мог столкнуться в Хогсмиде.

1996 год

Гермиона Грейнджер

Хогвартс

      — А он что здесь делает? — Тео замер на подступе к корням дерева, что ещё было объято пышной зеленью.       Живоглот недовольно заурчал, оборонительно замахав хвостом.       — Он увязался за мной. По всей видимости, боялся, что в темноте меня могут украсть. — Гермиона почесала рыжее ухо и погладила выгнувшуюся дугой спину, и Живоглот, расслабившись, заполз ей на колени. Он уткнулся мордочкой в локоть, пряча его от поддувавшего с юга осеннего ветерка.       Тео устроился на своём месте.       — Я жду объяснений, — не дав расползтись тишине, сказала Гермиона.       — Дай мне минутку. — Тео закрыл глаза и, запрокинув голову назад, посмотрел сквозь ковёр листвы на фиолетово-синее небо, искрящееся звёздами. Вздохнув, он прикрыл веки и, подавшись корпусом немного вперёд, скривил губы. — Медеа беременна. У неё будет мальчик. Так что теперь мне придётся стать старшим братом, хотя бы номинально.       Гермиона быстро моргнула и прекратила гладить Живоглота. По-прежнему храня молчание, она перевела взгляд вперёд.       — Это… Здорово, наверное, — растерявшись, вымолила она тихим голосом.       — Наверное, — также приглушённо прозвучал в ответ и голос Тео. — У меня двоякие чувства. Как и относительно того, стоило ли сюда возвращаться. И тебе, и мне, — и из-за мрачной мглы вокруг потемневший взгляд коснулся профиля Гермионы.       — Что ты имеешь в виду?       — Сбежавшие из Азкабана Пожиратели смерти, возвращение Того-Кого-Нельзя-Называть, арест Люциуса Малфоя — это всё звенья одной цепи.       — Это очевидно, — мгновенно ответила Гермиона и взглянула на обеспокоенного Тео. Прозвучавшая фамилия заставила её напрячься. — О чём ты говорил на перроне? Что с Драко?       — Я не знаю наверняка, что именно с ним не так, но мой отец упомянул, что… Повелитель. — Тошнота подступила к горлу, стоило этому слову прозвучать из уст Тео, — поручил ему какое-то задание. И в поезде, пока мы ехали, он подтвердил эти слова. Драко Малфой служит ему. Служит Тёмному Лорду.       Гермиона медленно дышала, чтобы не спугнуть собственную смелость выслушать Тео дальше.       — Ты хочешь сказать…       — Что Драко — Пожиратель Смерти. Или же будет им. Я не знаю, получил ли он Тёмную метку, но одно мне известно наверняка — тебе стоит держаться от него подальше.       — Гарри…       — Не говори ничего Поттеру, пока я не разузнаю больше, — предупредил её Тео. Его пальцы, лежавшие на коленях, дрогнули, и Гермиона положила на них свою ладонь и крепко сжала.       — Будь осторожен.       Бесконечные и умирающие в невесомости звёзды наблюдали сверху за переплетёнными пальцами, прислушивались к учащённому сердцебиению Гермионы и следили за выжидающим и ещё сильнее потемневшим взглядом Тео. Казалось, что мир замер.       Гермиона наклонилась и положила голову Тео на плечо. Живоглот спрыгнул с её колен и, искоса посмотрев назад, побежал в сторону горящего от ярких тёплых огней замка.       — Прости, что не писал, — шепнул ей в макушку Тео. — Думаю, всю мою почту проверяли.       — Зачем твоему отцу знать, с кем ты общаешься?       — Это… у него в крови — жажда тотального контроля.       — Он ведь по-прежнему не знает о нас?       «Нас».       Тео ничего не ответил, и стоило Гермионе отпрянуть от него и вопросительно посмотреть, как он тут же отрицательно качнул головой.       — Нет.       — Это… правильно. — Вернулась на тёплое место Гермиона.       — Во всём этом нет ничего правильного, — угрюмо сказал Тео и резко выдохнул.       Время сгорало, превращаясь в золу, и вот уже едва не облизывало пламенем кончики пальцев, когда Гермиона осознала, что почти провалилась в сон. Пора было выбираться из уютного тепла и возвращаться в замок.

1998 год

Гермиона Грейнджер

Хогсмид

      — Ты очень забавная, — натянуто смеялся Кормак, приобнимая Гермиону за плечи. — Хочешь ещё выпить?       Пунш был отвратительно сладким, но Гермиона продолжала пить. Стакан за стаканом. Она чувствовала, как алкоголь туманит разум, размывает острые углы реальности, превращая огни «Кабаньей головы» в расплывчатые, танцующие пятна. Это было хорошо. Она хотела, чтобы всё стало расплывчатым. Она хотела перестать видеть его.       Тео. Танцующий с Дафной Гринграсс.       Картинка выжигала ей сетчатку. То, как его рука лежала на её талии. То, как он смеялся, склонив голову к её тёмным волосам. То, как он смотрел на неё — так, как никогда, ни разу за все эти годы, не смотрел на Гермиону. Это был не просто танец. Это был приговор. Конец их негласного уговора, их детской клятвы на мизинцах, их хрупкой, невысказанной надежды.       Она видела его взгляд через весь зал. В тот момент, когда губы Кормака накрыли её, она смотрела прямо на Тео. И она увидела это. Не просто ревность или обиду. В его глазах на одно короткое, страшное мгновение мелькнуло то, чего она боялась больше всего — разочарование. Словно он смотрел на разбитую фарфоровую куклу, которую когда-то любил, но теперь видел лишь бесполезные осколки.       И что-то внутри неё сломалось.       «Ты сама всё испортила», — шипел ядовитый голос в её голове. Голос, который звучал пугающе похоже на её собственный. «Ты была слишком медленной. Слишком правильной. Слишком… Гермионой Грейнджер».       Она всегда всё делала правильно. Училась, планировала, анализировала. Она строила своё будущее, как неприступную крепость, кирпичик за кирпичиком. Она верила в логику, в правила, в то, что если всё делать верно, то и результат будет верным. А Тео… он был её единственной нелогичной переменной. Единственным хаосом, который она с радостью впускала в свой упорядоченный мир. Она думала, у них есть время. Думала, что их молчаливое понимание сильнее любых слов.       Какая же она была дура.       Он не хотел «правильную» Гермиону. Он хотел Дафну. Яркую, смелую, ту, что не боится брать то, что ей нужно. А Гермиона боялась. Она так боялась разрушить их дружбу, что в итоге разрушила всё. Её «правильность» стала её проклятием.       — Да брось, Грейнджер, — голос Кормака вырвал её из вязкого омута мыслей. Он стоял рядом, его дыхание пахло алкоголем и самодовольством. — Хватит киснуть. Вечер ещё не закончен.       Он был всем, чем не был Тео. Громкий, напористый, примитивный.       А Гермиона же напоминала самой себе бесперебойный механизм. Правильный, логичный, предсказуемый механизм.       И тут в её пьяном, израненном сознании родилась уродливая, бунтарская мысль. А что, если сломать механизм? Что, если сделать что-то неправильное? Что-то импульсивное, глупое, саморазрушительное? Что, если доказать себе — и тому призрачному образу Тео, который стоял у неё перед глазами, — что она не просто ходячий учебник? Что она тоже может чувствовать, желать, ошибаться?       Это был не акт страсти. Это был акт протеста.       — У меня есть предложение, — коснувшись уха Гермионы влажными губами, сказал Кормак.       — И какое же?       — Не хочешь отправиться со мной наверх? — Выгнув одну бровь, он лукаво уставился на Гермиону. Как ей было известно, в «Кабаньей голове» на верхнем этаже располагалась пара небольших комнат. Спален. С кроватями.       — Я не думаю, что это…       — Да брось ты. — Кормак поцеловал её в щёку. Гермиона успела ухватиться взглядом за сидящую на том же месте Джинни, которая не спускала с них глаз. Но всё же Уизли отвернулась, когда к ней подошёл Гарри.       — Наверное, там всё занято.       Гермиона посмотрела на него. На его красивое, пустое лицо. Он был идеальным инструментом для саморазрушения. Он не задаст лишних вопросов. Он не будет искать скрытых смыслов. Он просто возьмёт то, что ему предлагают.       — Нет, я… договорюсь, — запнулся он и, перехватив ладонь Гермионы, потащил её по лестнице наверх. Мерлин, она лишь надеялась, что никто не обратит на это особого внимания.       В узком проходе витала дымка пыли, половицы протяжно скрипели, когда Гермиона аккуратно шла по ним в туфлях на невысоком каблуке. Коснувшись ручки двери, находившейся в тупике, Кормак отворил проход и тут же зажёг свет.       Внутренние органы Гермионы плясали и никак не хотели становиться на место, стоило ей оказаться в четырёх стенах, опоясывающих её со всех сторон.       — Ни одной девушки я не добивался так долго, — потревожил и без того обеспокоенную Гермиону голос МакЛаггена.       Ошибка.       Её уверенность улетучилась так быстро, что этот порыв чуть не повалил Гермиону с ног.       — Кормак, я… — Сглотнув, она обернулась и скрестила руки на груди, будто этим могла себя защитить.       — Если ты скажешь, мы вернёмся. Я не прикоснусь к тебе без твоего согласия, — вмиг будто протрезвев, сказал он чётко и убедительно.       И в этот момент Гермиона поняла. Это не было благородством. Это был его спасательный круг. Он произносил эту фразу, как заклинание, защищающее его хрупкое эго от прямого удара. Он предлагал ей выход, потому что сам до смерти боялся отказа. Боялся, что самая умная ведьма в Хогвартсе, героиня войны, посмотрит на него и скажет «нет», подтвердив его худший страх: он недостаточно хорош.       Эта мысль почему-то лишила её сил для сопротивления. Она увидела в нём не просто самовлюблённого придурка, а мальчишку, который так отчаянно хотел казаться победителем, что был готов на всё, лишь бы не проиграть.       Это ведь было ерундой? Гермиона устала осторожничать. Каждый раз, когда она боялась ступить на тонкий лёд, возможность ускользала из-под носа. Вероятно, ей стоило попробовать. Это помогло бы ей забыть… отключиться и перестать думать о… Мерлин, она даже не могла произнести это имя про себя.       Тео был ей важен, но собственные страхи и желания следовало поставить выше.       Ведь жизнь и состоит из взлётов и падений, из крошечных проигрышей и больших побед, из громкого эха ошибок, что будет преследовать потом, и шёпота здравого смысла, который не смог достучаться до разума.       И если это будет ошибкой, то пусть, но это может стать и спасением.       Когда Гермиона промолчала, на лице Кормака отразилось такое неподдельное облегчение, что оно почти граничило с триумфом. Он выиграл. Она не отказала. И это молчание он тут же принял за согласие, за свою победу. Страх отступил, и на его место с удвоенной силой вернулась привычная маска самоуверенности. Теперь он должен был доказать себе — и ей — что он хозяин положения.       Кормак шептал что-то неразборчивое на ухо — было щекотно и горячо.       Его прикосновения были уже не просто напористыми — они были почти отчаянными, словно он пытался утвердить свою власть. В его действиях не было нежности, только грубая, почти лихорадочная потребность обладать. Он целовал её шею, ключицы, плечо, оставляя влажные, собственнические следы. Это было не столько страстью, сколько спектаклем. Спектаклем для одного зрителя — самого себя. Он не хотел её, он хотел факт обладания ею.       И что всё же двигало Гермионой: внезапно возникшая симпатия к МакЛаггену или же необходимость упасть ему в объятья, чтобы задушить тупую боль где-то слева под рёбрами?       «Ты моя», — кричало каждое его движение. «Ты выбрала меня, а не кого-то другого. Ты, Гермиона Грейнджер».       В лёгких распространилось пламя, когда Кормак поцеловал шею, выемку у ключицы, плечо, что было обнажено и тут же покрылось мурашками. Потерявшись в вихре новых ощущений, Гермиона прикрыла глаза. Её никогда никто не целовал так глубоко и жарко, так яростно и требовательно. Так по-взрослому. И, возможно, Кормак — не тот человек, который должен был стать первым, но именно сейчас всё казалось правильным.       Это всего лишь девственность. Какая разница, кому она будет принадлежать?       Руки Кормака опустились до завязок на платье, и Гермиона в ступоре застыла и выпучила глаза. Но МакЛагген лишь тихо фыркнул, и его рот опустился на её полураскрытые губы, с которых соскользнул тихий вздох.       — Я могу остановиться, — шептал Кормак, хотя сложилось впечатление, что он отчаянно пытался ей солгать. Страсть в его голосе гремела подобно звону ударов стали о металлические прутья. Глаза были залиты тьмой от жажды и похоти, которая превращала все его движения в неловко-рваные и судорожные спазмы. Кормак превратился в сгусток ошеломляющих по своей силе эмоций.       Гермиона через силу проглотила скопившуюся во рту слюну. Ей нужно было дышать и сохранять спокойствие.       Ей этого хотелось. Возможно, не с Кормаком. Возможно, не так. Но с этим нужно было разделаться и, как она рассчитывала, заткнуть тот предупреждающий голос, который верещал и пытался её остановить.       — Мне остановиться? — на грани паники спросил МакЛагген, и его руки замерли у Гермионы на ещё заключённых в ткань лопатках. Этот вопрос был последней проверкой. Последним шансом для его эго отступить без потерь.       Она мотнула головой. Чёлка спала на глаза, пряди выбились из-за уха и теперь болтались по бокам, плавая по воздуху в такт движениям Гермионы.       Кормак улыбнулся и нежно поцеловал уголок дрогнувших кверху губ. Он взял лицо Гермионы в свои ладони, призывая сконцентрировать внимание на себе. В его глазах вспыхнула искра дикого, почти звериного торжества. Он получил то, что хотел. И теперь он мог позволить себе быть тем, кем всегда стремился казаться — неотразимым завоевателем.       — Ты невероятная, Грейнджер, — повторил он вновь таким же голосом, каким и произнёс это не так давно.       Он заставлял её поверить в это. Он не принуждал, не брал её силой, не склонял к тому, чего она не хотела допустить. Кормак просто умело подбирал к ней ключ за ключом, и, наконец, смог вскрыть неподдающийся замок.       Под наплывом этих чувств Гермиона не сразу смогла опознать эмоции, которые ею овладели. Но среди них точно не было страха или паники, скорее, глубокий интерес и любопытство, нетерпение и… смогла она признаться себе — жажда что-то доказать. Однако Гермиона отмахивалась от самой себя и убеждений, что это было из-за Тео. Её мир не вращался вокруг него, как и его уж точно лишь косвенно теперь проходился вдоль её оси.       Они — разные звёзды, планеты и галактики.       Кормак потянул завязки плотного корсета и распустил тот — давление в груди уменьшилось и сразу же стало легче дышать. Затем, оставив мимолётный поцелуй на оголённом плече, помог высвободить кисть через рукав, освобождая локоть. Гермиона ощущала прикосновение тонкой материи и холодок от проникающего в комнату сквозняка.       Спустя минуту она осталась в одном лишь нижнем белье.       Кровь шумела в ушах и, прилив к щекам, окрасила те в пунцовый цвет. Гермиона чувствовала, как горела изнутри под рассеянным от возбуждения взглядом Кормака. И он не стал медлить — стянул с себя рубашку и расстегнул пуговицы на брюках. У него было прекрасное тело, песочные гладкие волосы и гладкая кожа.       Он правда был красив, твердила себе Гермиона.       — Иди ко мне, — сказал он твёрдо и протянул к ней сильную ладонь.       Гермиона не двигалась с места, пока МакЛагген не поднял брови и не опустил подбородок в требовательном жесте. Её кисть оказалась зажата его пальцами, и, пока он опускал тело Гермионы на кровать и то тонуло в мягкости подушек и пухового одеяла, МакЛагген не сводил с неё почерневших глаз.       Скромный лифчик без бретелей и хлопковое нижнее бельё — единственное, что скрывало хоть какие-то части Гермионы, пока её препарировал взгляд нависшего над ней Кормака. И те теперь оказались в опасности, когда юркие пальцы прочертили линию от бёдер до колена и обратно, пустив по коже лёгкие разряды. Просунув фаланги под резинку белья, МакЛагген потянул ткань вниз.       Гермиона машинально соединила колени вместе, что заставило лицо Кормака исказиться от немого вопроса.       — Нет, — прижав ладони к щекам и точно убедившись, что те были горячи от жара, сказала Гермиона, — нет, продолжай, — и, расслабив ноги, дала ему своё согласие.       МакЛагген припал к её губам, и с каждой секундой поцелуй становился глубже. Он будто боялся, что Гермиона в любой момент вырвется из его капкана и убежит прочь. И, наверно, его страхи были в некотором смысле оправданы, да вот только она привыкла идти до конца и нести ответственность за свои решения.       Гермиона ответила, провела языком по его нёбу и уловила, как он тихо усмехнулся, пока его рука блуждала вверх по её телу и зашла за спину, чтобы нащупать застёжку. Как только он расправился с ней, Кормак приподнял Гермиону и освободил от последнего элемента одежды, что оставался на ней.       Была ли она влажной? Готова ли она была? Гермиона точно не могла сказать. Казалось, что уровень возбуждения был в норме.       Но точно ли ей этого хотелось?       Кормак не мог слышать этих внутренних рассуждений, не мог дать свой комментарий или понять всё по взгляду Гермионы.       Он провёл кончиками пальцев по её животу и опустился ниже, затем ещё немного ниже, пока не скользнул между её ног. Его губы растянулись в широкой улыбке, но Гермиона не могла понять, к чему это было. Она была потеряна. Она угодила в ловушку собственных желаний и гордости. Когда пальцы стали двигаться сильнее и напористее, ей хотелось, чтобы всё остановилось.       — Я… — выдавила она, но Кормак, лежавший теперь рядом с ней, притянул её к себе и поцеловал, заглушая слова, что прыгали у неё по голосовым связкам. Гермиона не заметила, как МакЛагген полностью обнажился, и тёрся о её бедро, показывая, насколько ему нравилось происходящее.       Давление между ног увеличивалось с каждым мигом, пружина натягивалась сильнее, а затем распрямлялась, когда Кормак излишне жадно водил по чувствительным точкам.       Спустя пару мгновений МакЛагген навис над Гермионой, опустившись губами ей на шею и посасывая кожу. И головка его члена упёрлась туда, где пару секунду назад ещё блуждали его пальцы. Держась в напряжении, Гермиона инстинктивно схватилась за его плечи и вцепилась ногтями, когда МакЛагген помог себе рукой и толкнулся внутрь.       Жгучая боль прорезала низ живота. Тихий женский писк рассёк душный воздух комнаты. Освобождённый мужской стон разрезал тишину.       МакЛагген задвигался быстрее, скользя по слизистой Гермионы, которая, с каждым новым толчком, раздражалась всё сильнее. Должно ли было это происходить именно так? Она слышала от других девочек, что у многих ощущения были похожи. Но испытывали ли они потребность оттолкнуть от себя своего партнера, как Гермиона хотела сделать это прямо в эту секунду?       Кормак хрипел ей на ухо, облизывал плечо шероховатым языком и трогал кудри потной ладонью, сжимая волосы у корней. Его торс практически прилип к телу Гермионы. Он двигался над ней, его дыхание было тяжёлым, сбитым. А Гермиона лежала с открытыми глазами, глядя в тёмный потолок, и думала о звёздах. О тех самых звёздах, которые они с Тео когда-то вместе разглядывали с Астрономической башни. О его тихом голосе, рассказывающем о созвездиях.       Это была ошибка. Самая большая, самая страшная ошибка в её жизни. И она совершала её с широко открытыми глазами, принимая всю её разрушительную силу. Потому что иногда, чтобы перестать чувствовать боль, нужно причинить себе боль ещё сильнее.       Это продолжалось пару минут, пока МакЛагген не толкнулся настолько глубоко и сильно, что Гермиона вновь вскрикнула. Он обессилено свалился вниз, отняв губы от истерзанной зубами шеи. Его сбитое дыхание сотрясало влажный воздух.       Тихое тиканье часов казалось медленнее, чем сердцебиение Гермионы. Она прислушивалась к звукам, мыслям и чувствам. И тех было так много, что от неё едва не ускользнуло неприятное ощущение липкости между ног.       — Кормак, — она похлопала ему по спине, и тот, приподнявшись на локтях и улыбаясь, всмотрелся ей в глаза, — я…       — Тебе понравилось? — Он провёл пальцем по линии челюсти и замер на подбородке Гермионы.       — Ты ведь… Мерлин! — Она отпихнула его тело в сторону и бросила взгляд вниз. — Нет, нет, нет.       — Да что не так?       — Ты закончил это… внутрь! — Гермиона тут же оказалась на ногах. — Где моя палочка? — с тревогой в голосе спросила она и, застыв на долю секунды, шлёпнула себя ладонями по лицу. — Нет! Я… Я оставила свою сумку у Джинни. Доставай свою палочку! — Когда Кормак не двинулся с места, она опустила руки и крикнула: — Доставай свою чёртову палочку, МакЛагген.       Наконец он поднялся с кровати и, порыскав в кармане лежавшего на кресле пиджака, вынул палочку. Кормак уставился на Гермиону и сказал лишь:       — И?       Гермиона замерла, поражённая его полным безразличием.       — «И»? — её голос задрожал от смеси ярости и ужаса. — «И»?! Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Должно быть заклинание. Превентивное. Эванеско? Это заставит исчезнуть, но что именно? Мерлин, я не знаю!       Она вцепилась пальцами в волосы, её мозг, обычно работающий как безупречный механизм, давал сбой. Все её знания, все тысячи страниц, которые она прочитала, оказались бесполезны. Она никогда не думала, что ей понадобятся знания из этого уголка магии. Это было чем-то, что случалось с другими.       — Успокойся, Грейнджер. Зачем заклинания? Есть же зелье. Простое, как… не знаю, зелье от прыщей. Просто выпьешь, и всё, проблемы нет, — Кормак наблюдал за её паникой со скучающим видом, словно она решала слишком сложную задачу по Трансфигурации.       Гермиона резко перевела на него взгляд.       — Зелье? Ты хоть представляешь, что входит в состав таких зелий? И где я его сейчас достану? В соседнем подвале?       МакЛагген пожал плечами, и эта его беззаботность выводила из себя.       — Грейнджер, ты всё усложняешь. Всегда. Это просто… биологическая проблема. И для неё есть простое магическое решение.       — Это не проблема, это… — она не смогла закончить фразу. У неё перехватило дыхание. Её мир, такой логичный и упорядоченный, рассыпался на части. И человек, ставший причиной этого хаоса, предлагал ей рискнуть здоровьем и будущим ради собственного спокойствия.       — Это никогда не было проблемой раньше, — прокомментировал он, чем вызвал в Гермионе прилив гнева.       — Никогда не было проблемой раньше? — Он, видимо, не распознав ярости в её голосе, кивнул.       В него тут же полетело его нижнее бельё, которое оказалось у ноги Гермионы. Кормак уклонился и рассмеялся, что ещё сильнее разозлило её, но в его руках была палочка и возможность всё исправить, поэтому, выдохнув, Гермиона распрямила плечи.       — Ты не понимаешь. Ты ничего не понимаешь, — сказала она. — Ты не будешь применять ко мне никаких заклинаний. Ты не будешь искать никакое «зелье». Ты… — Она осеклась, осознав, что он абсолютно бесполезен. Ей нужен был кто-то, кому она доверяет. — Сходи за… Мерлин… Сходи за Джинни.       — Не доверяешь мне?       — Нет.       — Я бы, конечно, мог поспорить, — подмигнув Гермионе, Кормак оглядел её с ног до головы. Она всё ещё была обнажена, когда Кормак хотя бы немного прикрылся. Схватив его пиджак, который он снова отбросил на кресло, Гермиона накинула его на плечи и застегнула. Её ноги стояли на ширине плеч, и она ощущала, как вязкая влага стекала по бёдрам.       Сорвавшись с места в сторону ванной комнаты, она крикнула, чтобы Кормак поторопился и привёл сюда Джинни, но при этом держал рот на замке. Не услышав его ответ, она заперла дверь, сбросила пиджак и тут же зашла в душ, выкрутив краны на максимум. И пусть её окатила холодная вода, и пусть тело пробивала дрожь, и пусть разум будто пытался разбить стенки черепа, она старалась смыть с себя все следы и отпечатки МакЛаггена.       О чём она только думала?       По дну ванной струилась вода, между ног эхом отзывалась зудящая боль.       Гермиона остервенело намывала все участки тела до красноты и царапин. Прикосновения мочалки ощущались как скольжение алюминиевой сетки. Пар бил в глаза, и только спустя пару минут Гермиона осознала, что едва не варилась в кипятке. Она расслышала, как открылась и следом закрылась дверь в комнату, и тут же выскочила из душа, обернувшись сначала в полотенце, а затем еще раз набросив на себя пиджак Кормака.       — Джинни! — Выскочив из уборной, Гермиона из-за повалившего горячего пара не сразу разглядела, что в комнате находилась не только её подруга и Кормак. — Мерлин! Я же сказала тебе держать рот на замке.       Это была катастрофа.       Тео от удивления даже не прикрыл глаза. Его зрачки остановились на Гермионе, и в них растеклась чернота, стоило ему перевести взгляд на МакЛаггена, пока Джинни, прикрыв веки, втягивала воздух через нос.       — Что ты здесь делаешь? — Гермиона оттянула пиджак ниже, чтобы прикрыть бёдра, и Тео, спустя секунду, бросил на неё злобный взгляд. Он никогда прежде не смотрел на неё так.       — МакЛагген нашёл нас и сказал, что тебе нужна помощь.       — Что ты делаешь здесь? В Хогсмиде?       — Ты правда хочешь сейчас это обсудить? — В этом голосе не было ни крупицы её мягкого Тео. В этом голосе звучали только злость и осуждение.       — Что произошло? — вмешалась Джинни и сделала шаг вперёд, плечом закрывая Тео, готового вот-вот рвануть с места и наброситься на Гермиону. Или же на Кормака, чтобы вспороть ему живот или горло.       Что произошло?       Гермиона онемела, потеряла дар речи, хотела провалиться под землю и что угодно, чтобы испариться. Она даже мимолётно ущипнула себя за палец, питая надежду, что это был очередной кошмар.       — Я… Выйдите. Оба, — приказала она, собравшись и решительно посмотрев на Кормака, а затем на Тео. Ни один из них не двинулся с места. — Пошли вон, — грубее произнесла она, и МакЛагген направился к двери, пока Нотт продолжал стоять. Смягчившись в лице, Гермиона склонила голову и умоляюще сказала: — Пожалуйста. Со мной всё будет нормально, поверь мне. Сейчас мне нужна только Джинни.       Помешкав ещё немного, Тео фыркнул, но всё же кивнул и вышел вслед за Кормаком.       — Уверена, он стоит за дверью и подслушивает, — сказала Джинни и оглушила комнату. Она протянула сумку Гермионе. — А теперь выкладывай.       Достав палочку, Гермиона несколько раз глубоко вздохнула и сфокусировалась на своей магии. Произнеся заклинание и ощутив, как внутри разлилось сначала неприятное тепло, а затем колючий холодок, она, через почти сомкнутые от усталости веки, посмотрела на осознавшую всё Джинни.       — Если это то, о чём я думаю, то ты совершила ужасную ошибку, — поставила она вердикт.