Мотыльки

1997 год

Теодор Нотт

Хогвартс

             Громкий перестук каблуков вынудил Тео вскинуть голову и застыть — напротив стоял Малфой, угрожающе скривив губы.       Безмятежность, которая позволяла сохранять разум чистым от пыли в виде сомнений, тут же испарилась в воздухе.       — Чего тебе? — грубо спросил Тео; выражение лица Драко не изменилось.       — Уведи Грейнджер из замка сегодня, — совершенно буднично ответил он.       Однако Тео успел заметить, как дрогнули пальцы Драко, которыми он отчаянно хватался за волшебную палочку. Во всей позе читались злобная свирепость и нервозность. Исключительные по своей природе и силе. Казалось, что ещё немного, и внутренняя дрожь расколотит его и превратит в ошмётки плоти.       — Что произойдёт сегодня?       — Сделай, как я сказал, Нотт, — выдерживая паузы, ответил Драко сквозь зубы. — Если хочешь уберечь свою подружку, пока с ней рядом нет её тупоголовых защитников.       Липкий слой ощущения опасности окутал тело Тео. И тревога вдруг забила ноздри.       Почему-то в это мгновение перед глазами промелькнул занятный кадр прямиком из детства: Драко боязливо и нервно, в силу возраста и тепличного воспитания, пытался взобраться на первую подаренную его отцом метлу. Он был так горд и разговорчив всего за минуту до того, как ему пришлось перекинуть одну ногу через тонкое древко. И вот сразу лёгкое, даже мимолётное покачивание в воздухе отзывалось искрами страха в светло-сером взгляде.       Тео всегда находил сходство Нарциссы Малфой с её сыном немного диким и даже пугающим. И пусть цвет волос достался Драко от его отца, всё же черты лица, особенно глаза, принадлежали матери.       Смотря на колдографии своих родителей, Тео старался разглядеть в зеркальном отражении что-то, что роднило его с мамой сильнее, чем с отцом. Помимо родинок, которыми было усеяно его лицо, ему никак не удавалось даже сквозь призму отчаянного желания ухватиться за схожие детали. Тео выглядел в точности как его отец. Рос его копией, чья кожа была изуродована родинками — мелкими кляксами, как, якобы в шутку, говорил его предок. Отец считал, что эти отличительные черты были излишне женственными.       Тео всегда было до дрожащих колен страшно разглядеть в себе ту темноту во взгляде и чуть задранные кверху уголки тонких губ, как у Нотта Старшего. Особенно его пугала тьма, потому что глаза Тео совсем не отличались от тех, что обращались к нему и пронзали осуждением сколько он себя помнил.       И вот сейчас, стоя напротив Драко и всматриваясь в его бледное лицо, Тео видел точно такого же перепуганного первым полётом мальчишку, готового в любой свободный миг сбежать. Как же они были похожи друг на друга — такие же изломанные и исковерканные души.       — Что сегодня произойдёт, Малфой? — надавил на него Тео, стирая казавшийся прочным барьер. И тот крошился в труху, как и вся напускная злоба Драко.       Он уж было собирался ответить — его губы чуть приоткрылись, а брови перестали грозно нависать над глазницами, — но в следующую секунду Драко крепче стиснул палочку и устремился прочь, теряясь в сгустившейся тьме за поворотом. И будь у Тео больше времени на раздумья, он догнал бы Малфоя и докопался до ответа на свои вопросы, но сейчас ему оставалось только найти Гермиону и убедить её уйти из замка.       Пусть Тео и не доверял Малфою с той же искренностью, с которой верил ему раньше, этот зыбучий страх в глазах дёрнул за живое и вынудил поступить так, как того требовал сейчас Драко.       — Ты можешь мне довериться? — спросил он у Гермионы, найдя её в их укромном месте. Она пришла немедля, как и всегда, когда полупрозрачные мотыльки прилетали к ней с личным сообщением.       — Сначала ты мне всё объяснишь, — упрямилась она.       Тео внезапно наткнулся взглядом на интересную деталь: пепельная кожа, которая едва ли не трескалась от сухости на её лице, оттеняла некогда бронзовые крохотные веснушки. Теперь эти маленькие пятнышки напоминали следы растёртого пальцем графита.       — Нам нужно уйти из замка, и как можно скорее, — повторил он свои же слова, которые передал с патронусом. — Здесь небезопасно.       Грейнджер будто на минуту отключилась от окружающего мира, и Тео прекрасно знал, что так происходило, когда она погружалась в мир миражей из мыслей и раздумий. И вот оно — сверкнувшее в глазах понимание. Жгутики странного сияния разлились во взгляде, которым Гермиона со свирепой стойкостью пронзила Тео.       — Это ведь связано с Драко, верно? — Привычный для слуха голос Грейнджер стал жёстким и излишне строгим.       И что оставалось сделать Тео? Снова солгать ей ради… чего? Чтобы не волновать в очередной раз? С Гермионой следовало быть откровенным, когда дело касалось её же безопасности. Если со страхами за свою собственную жизнь Тео и мог справиться, то с переживаниями о её жизни — никогда. Это было вызвано его излишней эмпатией, как он старался убедить себя.       Короткого кивка хватило, чтобы усугубить ситуацию.       — Это произойдёт сегодня? — Гермиона широко распахнула глаза. Она коротко втянула воздух и тут же перестала дышать, будто могла сдуть или сломать свою догадку, которую не мог ни подтвердить, ни опровергнуть Тео.       — Ты говоришь в точности как Драко. И теперь ты обязана всё мне объяснить.       — Где… Где ты видел Драко в последний раз? Мне надо срочно найти его…       — Вы надо мной издеваетесь. Оба! — крикнул Тео и, не осознавая до конца, что делал, крепко схватил развернувшуюся к нему спиной Гермиону. Он настолько сильно обхватил её запястье, что Грейнджер тихо вскрикнула. Но беспокойство уже переросло в свирепую тревогу — Тео не разомкнул пальцы, а, наоборот, сделал капкан прочнее. — Ты ведь следила за Драко, так что объясни, что происходит, Гермиона. Ты всё только усложняешь. Я хочу помочь.       Неравносильная борьба между глупейшей потребностью сохранить всё в тайне и порывом принять помощь отражалась в её взгляде. От накатившего бессилия Гермиона вмиг стала похожа на беззащитную и хрупкую статуэтку с пустыми глазами и открывшимся ртом в попытке вновь высказать своё возражение, но тут же сомкнула губы.       Колючая неловкость и молчание — вот всё, что снова удалось получить Тео. Ещё больше вопросов закружилась в голове, сбившись в блуждающую в рассудке стаю.       И, наверное, устав от Гермионы и её секретов, Тео мог бы оставить всё позади, но бесконечные переживания заклевали бы его. Он решил попробовать чуть мягче и тактичнее:       — Ты можешь мне довериться. Я… никому не скажу, что бы там ни было.       Вцепившись в него взглядом, Гермиона тяжело вздохнула, опустила плечи и облизала губы.       — Сегодня Драко попробует убить Дамблдора. И я должна позволить этому случиться.

1998 год

Гермиона Грейнджер

Лондон

      В комнате царила приятная для августа прохлада, солнечные блики скользили по стенам, пока облака не затягивали небо, словно заштриховывая его серым карандашом.       Решение проблемы было запланировано на эту пятницу. И чем ближе подступал к Гермионе этот день, тем тревожнее и рассеяннее она становилась.       Первые сомнения закрались душным теплом в грудь. Давили на неё, а следом на виски.       Гермионе ведь будет всего девятнадцать, без устали напоминала она сама себе. А недоразумение, которое висело над головой острейшим лезвием гильотины, вот-вот могло отсечь любые возможности правильной жизни, к которой Гермиона давно построила маршрут.       Заслуживал ли знать об этом Кормак, если уже завтра всё будет позади?       — Я ничего не говорила папе, — призналась мама, когда Гермиона взволнованно спросила её о том, знал ли её отец о происходящем. Чем меньше человек было в курсе, тем лучше и безопаснее. Мамина ладонь легла ей на колено как и в тот день, когда подозрения впервые объяли разум Гермионы. — Ты точно всё решила?       Ужасный вопрос с отсутствием ответа.       Что было ещё хуже — чаша весов каким-то образом стала постепенно склоняться к варианту, который был полной противоположностью принятого ранее решения. Засыпая и просыпаясь, Гермиона не могла отмахнуться от противоречивых мыслей. А вдруг и правда ей стоило подумать лучше? Тщательнее взвесить все существующие «за» и «против»?       Гермиона в смятении посмотрела на маму.       — Я… не знаю.       Тень облегчения залегла в почти незримых ранее морщинках на мамином лице.       — То, что сейчас выглядит как самая страшная трагедия, через несколько лет забудется как сон.       — Это не забудется. — Гермиона приложила руки к по-прежнему плоскому животу. — Это всегда будет со мной.       — И это может стать твоим самым большим сокровищем, милая.       Мама старалась обходить острые углы, но как она могла с этим справиться, если Гермиона была сплошным комом, усеянным иголками? Ненависть к себе становилась невыносимой. Заклёвывая своё сознание упрёками, Гермиона лишь удобряла это чувство. Оно произрастало и крепло, становилось выше и могущественнее.       — Может, тебе стоит поговорить с Тео?       — Он здесь совершенно ни при чём. Он вообще не должен об этом знать. — Разнервничавшись, Гермиона стянула губы в прямую линию. — Никто не должен знать. Это касается только меня и… Кормака.       Впервые за всю сознательную жизнь разговор с мамой казался таким невероятно трудным. Она не могла понять действий Гермионы, но не осыпала её пренебрежительными осуждениями. Мама просто выглядела и смотрела на неё так, словно решение, которое приняла её дочь, могло положить начало всемирной катастрофе. Но ведь именно оно и было способно её предотвратить, как мама этого не понимала?       — Мне надо сказать об этом Кормаку, — заявила Гермиона, вставая из-за стола, и направилась в свою комнату.       Первым, что ей попалось на глаза, стало зачарованное зеркало — нить, способная связать её с Тео в любой момент времени, но точно не сейчас. Не тогда, как Гермиона была на взводе. Вторым предметом, который приковал к себе внимание, стал новенький пергамент. Быстро чиркнув короткое послание МакЛаггену, Гермиона собралась с духом и вытянула из шкафа все старые вещи. Ей требовалось заняться чем-то, помимо чтения учебной литературы. У неё будет ещё время всё досконально изучить, стать лучшей на курсе, отправиться по обмену в привлекательный Париж и пойти по жизни тем путём, который она себе нарисовала.       Избавившись от доброй половины гардероба, измотавшись так, что силы остались лишь для похода в душ, Гермиона крепко заснула, обласканная лунным светом и приятной тишиной.       Завтра всё решится и забудется. И точно станет напоминать лишь страшный сон.

***

      Гермиона сидела за столиком в самом дальнем и тёмном углу «Трёх Мётел», заказав себе сливочное пиво, к которому так и не притронулась. Она смотрела, как густая пена медленно оседает, и думала о том, что её собственная решимость тает точно так же.       Зачем она это делает?       Голос разума, её верный спутник, твердил, что это глупо. Но другой голос, голос её гриффиндорского упрямства и въевшегося в кровь чувства «правильности», настаивал, что он заслуживает знать. Не ради него. Ради себя. Чтобы потом, годы спустя, она могла сказать, что сделала всё, что было в её силах. Что она дала ему выбор.       Кормак опаздывал уже на пятнадцать минут, однако его силуэт всё же возник в дверном проёме трактира. МакЛагген лучезарно и беззаботно улыбнулся, завидев Гермиону. Он был одет в дорогую мантию, его волосы были идеально уложены, а на губах играла самодовольная улыбка.       Он развёл руки в сторону, явно надеясь на поцелуй или объятье, но получил лишь скромное приветствие.       У Гермионы было не так много свободного времени в запасе — через два часа должен был состояться важный приём в больнице.       — Ты так срочно хотела встретиться. Соскучилась, или что-то произошло? — МакЛагген плюхнулся на стул напротив и скрестил руки на груди.       Она проигнорировала его самодовольство. Сейчас оно казалось ей не более чем защитной бронёй.       — Спасибо, что пришёл, Кормак.       — Ещё бы я не пришёл, — он подмигнул ей. — Не каждый день сама Гермиона Грейнджер шлёт мне сову с пометкой «срочно». Я уж было подумал, ты наконец поняла, кого упустила на выпускном.       — Думаю, ты заслуживаешь знать. — Выдохнув и проигнорировав самодовольный смешок, Гермиона собралась с силами. Слова крошились в горле, пульсировали в голове. Хотелось прикусить язык, сбежать и сделать всё самой. — Я…       — Влюблена в меня? — перебил её МакЛагген, и Гермионе потребовалась целая минута, чтобы прийти в себя и постараться проглотить язвительный ответ, который сладостью перекатывался на языке.       — Нет, Кормак. Дело далеко не в этом, хотя, возможно, так было бы ещё сложнее. — Она мысленно ругала себя за попытки оттянуть неизбежное. Проведя языком по нижней губе, Гермиона уставилась на свои руки, сложенные в замок на столе. — Я беременна, — шепнула она, вмиг потеряв свой голос.       Тишина сгустилась плотным облаком вокруг, потрескивая лишь от посторонних еле уловимых слуху звуков происходящего недалеко: стук посуды, приглушённые беседы, сдавленный смех под боком. Но здесь, за столиком на двоих в углу кафе, молчание осязаемо искрилось.       Самодовольная ухмылка сползла с его лица, как тающий воск. Он смотрел на неё, и в его глазах сначала отразилось чистое, животное недоумение, словно она заговорила с ним на гоблинском.       — Что? — переспросил он.       — Я. Беременна, — повторила она, отчётливо выговаривая каждое слово.       И тут она увидела это. Настоящую, неподдельную эмоцию, которую он не смог скрыть за своей привычной маской. Это был не гнев. Не раздражение. Это был страх. Его лицо побледнело, приобретая нездоровый, сероватый оттенок. Он инстинктивно огляделся по сторонам, словно боялся, что их кто-то подслушивает. Его взгляд стал затравленным, как у пойманного в ловушку зверя.       — Но ты же использовала заклинание, — прорезался слабый голос МакЛаггена. Гнетущее чувство тревоги коснулось макушки. Гермионе совсем не понравился тот взгляд, который слегка потемнел. — Но… как? — пролепетал он. — Ты же… ты же Грейнджер. Ты же всё всегда контролируешь. Как ты могла… допустить такое?       Обвинение. Первой реакцией было обвинение. Часть Гермионы ожидала этого. Но та часть, что видела его панику, поняла — он обвинял её не из злости, а из ужаса. Он пытался переложить ответственность, потому что груз этой ответственности был для него неподъёмным.       — Нас было двое, Кормак, — холодно напомнила она. — И это случилось. Это факт.       Он проигнорировал ее слова. Его мозг, очевидно, лихорадочно искал выход, и, кажется, нашел. Он выпрямился, его паника начала трансформироваться во что-то другое — в холодную, отчаянную расчетливость. Он снова стал тем Кормаком, которого она знала: человеком, который всегда найдет способ повернуть ситуацию в свою пользу.       Кормак провёл рукой по своим идеальным волосам, испортив причёску.       — Нет. Нет, этого не может быть. Ты уверена? Ты ходила к целителю?       — Я была у врача. Я на втором месяце.       — И что ты предлагаешь? — Искажённое презрением лицо напротив мгновенно помрачнело ещё пуще. — Ты должна от этого избавиться, — прошипел он. Его голос дрожал. — Немедленно. Есть зелья, заклинания… Ты же умная, ты знаешь, что делать.       — Я хотела сначала сказать тебе.       Он горько хмыкнул, словно она дала ему словесную пощечину.       — И сказала. Спасибо, конечно, за откровенность. — Кормак потер руки, словно пытаясь согреться. — Хорошо. Это… это ситуация. Проблема. Но решаемая. Мы же цивилизованные люди, Грейнджер, верно? Мы не какие-нибудь дикари. Для таких вещей существует магия. Зелья. Ты же самая умная ведьма нашего поколения, ты должна знать.       Он говорил быстро, убедительно, пытаясь облечь свой страх в броню прагматизма. Он апеллировал к ее логике, к ее разуму, и это было отвратительно.       — Подумай сама, Гермиона. Объективно. — Он даже слегка улыбнулся, словно они обсуждали сложную задачу по нумерологии. — У тебя впереди вся жизнь. Министерство, карьера, ты можешь стать Министром магии, если захочешь! У меня — свои планы. Аврорат, возможно, спортивная дипломатия... Мы оба на пороге великих свершений. И ребенок сейчас… — он запнулся, слово показалось ему чужеродным, — это… это якорь. Это нерационально. Это эмоциональное решение, которое поставит крест на всем, ради чего мы так усердно работали.       Теперь Гермиона поняла. Это был не просто эгоизм. Это был животный, первобытный ужас. Он боялся не ответственности как таковой. Он боялся потерять себя и своё будущее.       Он смотрел на нее с надеждой, ожидая, что она, Гермиона Грейнджер, столп логики и разума, согласится с его безупречными доводами.       — Это не «эмоциональное решение», Кормак, это…       — Нет-нет, послушай! — Он не дал ей договорить. — Я ведь знаю тебя. Ты не создана для пеленок и колыбельных. Ты создана для большего. Твой мозг — это твое главное оружие, твой главный актив. — Мне кажется, ты, как и я, не создана для семьи, — уголки его губ поднялись выше, улыбка рассекла лицо. — Дети? Семья? Брось. Ты больше напоминаешь чёртов бесперебойный механизм, нежели… девушку. Ты всегда была такой. Холодной, расчётливой. Ты же сама, как… как идеально отлаженный механизм. И сейчас в этом механизме произошел сбой. Небольшой, но критический. И любой любой логичный человек на твоем месте просто устранил бы эту проблему и продолжил жить дальше. Это же очевидно!       Он говорил это, и в его голосе звучала неподдельная убежденность. Он верил в то, что произносил, потому что отчаянно хотел в это верить. Он предлагал ей не просто аборт — он предлагал ей вернуться к той версии себя, которую он мог понять и принять: холодной, расчетливой, такой же, как он сам, ставящей карьеру и личный комфорт превыше всего.       Гермиона твердила про себя не обращать внимания на слова, что вылетали изо рта Кормака. Они не несли в себе ни крупицы истины. Это были пустые звуки, бессмысленные реплики, глупые предположения, порождённые страхом.       — Ты справишься, — закончил Кормак почти ласково. — Ты всегда со всем справлялась. Это просто… биологическая проблема. И для нее есть простое, элегантное магическое решение. И мы забудем об этом, как о досадном недоразумении. Вернемся каждый на свой путь. Это будет самым правильным, самым логичным поступком для нас обоих.       Паника уступила место холодному, отчаянному расчёту. Он нашёл выход. Он нашёл, как убедить её, как заставить её взять всё на себя.       — Ты прав. — Согласившись с ним для вида и в попытке наконец заткнуть его, Гермиона снисходительно склонила голову. Кормак наклонился к ней через стол, намереваясь коснуться её ладоней, но она тут же одёрнула руки и сложила их на коленях. — Спасибо, что пришёл.       Она поднялась из-за стола, расправив несуществующие складки на джинсах, и взглянула на него сверху вниз. На его лице промелькнуло облегчение. Он поверил.       — Об этом никому не стоит знать. — Её голос звучал иначе, чем обычно, — с щепоткой предостерегающей от ошибок злости. — Держи рот на замке, МакЛагген, иначе я применю к тебе Обливиэйт, — шикнула она и ретировалась с места так стремительно, что едва не врезалась в очередного посетителя, входившего внутрь заведения.       Она вышла на улицу, и августовский воздух ударил в лицо, отрезвляя. Она не плакала. Слёз не было. Внутри неё, на выжженном поле её разбитых надежд, зародилось что-то новое. Холодное, твёрдое и острое, как осколок льда.       Решимость.       Механизм?       Так он назвал её?       Гермиона добралась до дома, но совершенно не помнила, как совершила этот путь. Она плутала в лабиринтах собственных раздумий, сталкивалась с непроходимыми преградами и застревала в тупиках нерешаемых вопросов.       Самое ужасное было не в том, что он это сказал. Самое ужасное было в том, что на какую-то долю секунды она с ним согласилась.       Его отвратительно логичные доводы были эхом ее собственных панических мыслей, которые она гнала от себя. Карьера. Свобода. Все то, что она так тщательно выстраивала, кирпичик за кирпичиком, из руин разрушенного войной мира. Все это сейчас оказалось под угрозой из-за одного «сбоя».       В голове, словно на пергаменте, сами собой выстроились два столбика аргументов.       «ЗА»: Он прав. Это нерационально. Это поставит крест на любых попытках вскарабкаться по карьерной лестнице. Это усложнит все. Она будет матерью-одиночкой, привязанной к ребенку от человека, в которого она даже никогда не была влюблена. Это ошибка, а ошибки нужно исправлять. Быстро, чисто, эффективно. Как будто ничего и не было. Вернуться к плану. Вернуться к контролю.       «ПРОТИВ»: Слова доктора Грина в больнице. Шанс, которого может больше не быть. Пустота после. Необратимость. И лицо ее мамы, когда она обнимала ее вчера — лицо, полное безусловной любви, не знающей ни логики, ни прагматизма.       Аргументы «ЗА» были холодными, четкими, неоспоримыми. Это был голос разума. Голос Кормака. И, что было страшнее всего, это был и ее собственный голос — голос той Гермионы, которая всегда знала правильный ответ, всегда выбирала самый эффективный путь.       Но именно сейчас, когда этот путь был так очевиден, ее что-то удерживало. Она вспомнила войну. Она вспомнила, как шла наперекор правилам, рисковала жизнью не потому, что это было логично, а потому что это было правильно. Она сражалась за мир, где люди не были бы винтиками в чьей-то машине, где у каждого была бы ценность, душа, право на любовь и даже на ошибки.       И вот теперь она сама была готова применить к себе эту бездушную логику. Стать для себя и судьей, и палачом. Низвести чудо, о котором говорил доктор, до уровня «биологической проблемы».       Она поняла, что, согласившись на это, она бы позволила Кормаку выиграть. Не в их споре. Она бы доказала ему и, что гораздо хуже, самой себе, что он был прав. Что она действительно всего лишь механизм, который можно починить. Что в ней нет ничего, кроме амбиций и холодного расчета.       Ураган мыслей в голове утих, оставив после себя звенящую, пугающую тишину. Это было больше не о Кормаке. Не о карьере. Не о страхе.       Это было о том, кем она выбирает быть.       Она не чувствовала радости или облегчения. Только тяжесть принятого решения и странное, стальное спокойствие.

1997 год

Гермиона Грейнджер

Хогвартс

      Тео шёл к ней настолько близко, что постоянно задевал её ладонь своей. Его мантия хлопала по щиколоткам, и этот звук зловеще разносился по холодным, практически безжизненным коридорам, пока они оба стремительно неслись вперёд.       Гермиона молчала, стараясь сохранять спокойствие. Если их заметят вдвоём, никто и не заподозрит что-то неладное, но если они попадутся на глаза кому-то из преподавателей, вряд ли им удастся уйти без лишнего внимания, направленного в спины.       Приказ Дамблдора звучал как приговор, произнесённый с отеческой улыбкой. Он был твёрд, его уверенность походила на петлю, медленно затягивающуюся на её шее. Он говорил, что Гарри и Рон почти у цели, что последний крестраж — здесь, в Хогвартсе, под самым носом. Всего лишь крошечный элемент, гнилой зуб, который нужно вырвать. Но Гермиона слишком хорошо знала, что «крошечные элементы» имеют свойство взрываться, унося с собой всё живое.       При последней беседе Гермиона уже не осторожничала в расспросах, она должна была докопаться до истины и не намерена была отступать. Если ей и было суждено остаться в Хогвартсе, пока мальчики подвергали себя смертельной опасности, и ждать, когда Малфой осмелеет настолько, чтобы воплотить свой план в жизнь, у неё всё же было право знать правду.       — И что нам нужно сделать?       — Нам — ничего. Тебя вообще здесь быть не должно. — Нервы оголились, и разум отчаянно хотел словами ужалить вмешавшегося внезапно Тео. Гермиона сверлила глазами коридор, в котором они оказались, и чувствовала прикованный к себе взгляд. Она остановилась и сложила руки на груди. — Ты всё-таки должен уйти. Было глупо позволять тебе идти со мной.       Тео застыл в двух шагах от неё и развернулся. Его лицо было маской непонимания, волнения, тревоги — всего, что так не нравилось видеть Гермионе.       — Грейнджер, — обратился он к ней по фамилии, словно пытаясь применить ее в качестве оружия, но вышло тщетно — его голос дрогнул.       — Тебе… лучше уйти. Это касается только меня, Дамблдора и Драко.       — Ты бредишь. — Он закачал головой, скользя исполосованным отчаянием взглядом по Гермионе.       Время было на исходе. У Гермионы больше не осталось ни секунды для промедления, а Тео мог всё запросто испортить. Наставив на него палочку, она сглотнула, увидев, как в неверии Нотт отпустил назад. Он выставил руки в защитном жесте и на пару градусов наклонил голову. Его взгляд поник, кожа вмиг сделалась пепельной.       Впервые окислившееся на языке заклинание забвения уже практически по слогам сорвалось с губ Гермионы, как неожиданная тень скользнула по стене вдали. И знакомая фигура двинулась прямиком на них.       — Не помешал ли я репетиции дуэли, мисс Грейнджер? — голос Снейпа, лишённый всякого тепла, заставил воздух в коридоре стать колючим.       Палочка исчезла в кармане мантии. Тео выпрямился, и его лицо вновь стало непроницаемым.       — Профессор, — бросил он приветствие Снейпу и перевёл взгляд на него, когда пугающий силуэт, облачённый в чёрное, оказался совсем рядом.       — Свидетелем чего я только что мог стать? — Снейп сложил руки перед собой и приковал вороньи глаза к Гермионе.       — Ничего, профессор, — резко ответила она.       Втягивать Снейпа в это было последним, чего она хотела. Дамблдор ему доверял, но для Гермионы он был ходячим напоминанием о том, что лояльность — это всего лишь вопрос цены и обстоятельств.       — Мистер Нотт? — Снейп въелся темнотой в лицо Тео, ища в нём признаки лжи.       — Ничего, профессор, — повторил он за Гермионой.       — Вам лучше вернуться в свою гостиную, — отрезал Снейп, по-прежнему сверля Тео пронзительным взглядом. — Сейчас же.       Однако, как и Гермиона, Нотт остался стоять на месте.       — Какой смысл из фразы «вернуться в свою гостиную» ускользнул от вас, мистер Нотт? Не сомневаюсь, вам будет интересно узнать некоторые новости о вашем отце. — Как только его голос стих, Гермиона уставилась на Тео, а он — на неё.       — С чего бы отцу писать мне в середине месяца? — шепнул он, но Гермиона лишь пожала плечами в ответ. Она прекрасно помнила, что тот отправлял письма только в конце месяца, но никак не в середине.       — Письмо не от вашего отца.       — От Медеи? — перебив профессора Снейпа, взволновался Тео.       И хотя его отношения с отцом и были своего рода немым сражением, полным неприятия и холода, они всё равно были звеньями одной нерушимой цепи.       Тео стал ещё мрачнее, когда Снейп, не ответив, развернулся, сделал несколько шагов от застывших посреди коридора студентов и бросил через плечо:       — А вы, мисс Грейнджер, должны пройти со мной к Директору Дамблдору. Надеюсь, вас не придётся долго уговаривать. — Закончив, он возобновил широкий шаг.       И пока Тео метал взгляд по лицу Гермионы, словно пытаясь найти хотя бы какой-то ответ на свои бесчисленные вопросы, она же, собравшись с силами, двинулась за Снейпом, замерев всего на короткое мгновение, когда плечом коснулась Нотта.       — С нами всё будет хорошо. — Это всё, на что её хватило.       Не оборачиваясь больше и сокращая расстояние до ушедшего далеко вперёд профессора Снейпа, Гермиона погружала разум в холод.       — Вам ведь известно, что с отцом…       — Вряд ли это вас касается, — кинул равнодушно Снейп и, оставляя перешедшую на медленный шаг Гермиону позади, скрылся за поворотом, но звук его шагов всё равно указывал ей, куда идти. И этот путь пролегал не к кабинету Дамблдора, а к лестницам, ведущим на Астрономическую башню.       Её ноги несли её туда сами, словно на невидимой леске. Сердце в груди было больше не органом, а сбившимся с ритма механизмом, который вот-вот откажет. Это был не страх. Это было предчувствие конца.

1998 год

Теодор Нотт

Лондон

      Недели, проведённой в Париже, оказалось достаточно, чтобы Тео понял — он не любил романтику. Ему не нравились эти восхваления любви, которой, как ему казалось, поклонялись лишь обделённые умом люди или же простые глупцы, питающие надежду найти спасение в ней.       Любовь — не была спасением. Она могла делать слишком больно, чтобы быть прекрасной. Она была способна выворачивать нутро и в тиски сжимать сердце, чтобы остановить его биение.       И какова ирония — Тео стоял на оживлённой улице Парижа — города, который не отличался от других ничем, кроме витающего в воздухе аромата бесконечных разговоров о любви. Что казалось ещё более забавным — Тео слишком хорошо помнил один из рассказов об этом чувстве, который мама ему однажды поведала, когда они сидели в её цветущем саду за пару месяцев до её кончины. Будь он чуть внимательнее или позволь отец привить ему немного чуткости, Тео точно бы смог опознать, что с ней происходило нечто, что могло отнять её у него.       Вырвавшись из безумия, что творилось у него в мыслях, он добрался до списка необходимой ему литературы, что требовалось купить до начала учёбы.       Единственным спасением от гнетущего одиночества были книги. Блуждая между высокими стеллажами в волшебном магазине, Тео машинально собирал нужные фолианты, пока его взгляд случайно не зацепился за знакомый силуэт у секции с редкими изданиями по нумерологии. И силуэт смотрел прямо на него.       — Теодор Нотт?       Его пальцы, охватывающие палочку, сжились сильнее.       — Вивьен Дюбуа?       Тео так и застыл со взглядом, прикованным к ней.       Высокая, стройная, с глазами миндалевидной формы и густыми ресницами. Да, определённо, эти черты так и остались её главными инструментами для завоевания внимания. Но Тео, сам того не осознавая и не желая напрямую, вдруг опустил взгляд на губы, поблёскивающие от помады.       Губы, к которым он когда-то прикасался без стеснения.       — Я сначала вовсе не поверила своим глазам. — Вивьен элегантно поправила причёску ловким движением. Она явно не знала, куда ей следовало деть руки, поскольку Тео стоял как вкопанный у прилавка со стопкой книг и наполнялся чувством колючего смятения. — Но всё-таки убедилась наверняка, разглядев твои родинки, — прикоснувшись указательным пальцем к своей правой щеке, сказала она. — У тебя они расположены на удивительно пропорциональном расстоянии.       В горле жутко пересохло. И будь у Тео в руках стакан с водой, он всё равно не смог бы сделать глоток, не подавившись.       Его объяло чувство, что брало истоки далеко из детства. Небесно-голубая форма Шармбатона, неловкие попытки вести светские беседы с девчонками, что, как казалось, сильно отличались от всех, с кем он был знаком, играющие в жилах ядовитые гормоны, которые то раскаляли злость, то притупляли ощущения.       И Вивьен, их столкновение в одном из коридоров, короткие прогулки у редеющих стволов деревьев, обрамлявших Запретный лес, надежды показать неведомые бесстрашие и отвагу. А потом повисшее молчание, подталкивающая их друг к другу тишина, нелепое, но такое важное соприкосновение губ, что продлилось всего пару мгновений.       Первый поцелуй Тео, который на вкус был слаще леденцов. И яркий отпечаток в памяти, который с годами становился всё тусклее и прозрачнее, внезапно вновь вспыхнул и запульсировал внутри.       — Мерлин, — Тео опустил книги на свободное пространство рядом и развернулся к Вивьен, — ты… Ты почти не изменилась.       Она прикрыла рот ладошкой, пряча улыбку.       — Если ты хотел сделать комплимент, стоило сказать совсем не это. — Вивьен склонила голову и развела руки, чтобы в следующий миг коснуться ладонями плеч Тео, и довольно отстранённо, но тепло обняла его и тут же отстранилась, не дав ему ответить тем же.       Он был растерян. Он был ошарашен. И он был невероятно, отчаянно рад ее видеть.       — Я всего пару дней провёл в Париже, так что ещё не успел в полной мере овладеть искусством обольщения. Сделай мне поблажку за попытку. — Сам не понимая, что он говорит, Тео улыбнулся, но мысленно всё же отвесил себе подзатыльник.       — Уверена, тебе не составит большого труда выучить азы. Тем более, ты выбрал правильное место для этого. И… — Вивьен опустила взгляд и мазнула им по стопке учебников, которые оставил Тео. — Позволь спросить: что ты делаешь в Париже и для чего тебе все эти книги?       — Я теперь учусь здесь. Изучаю чары более детально и глубоко. — Сделав акцент на последнем слове, Тео с удовольствием отметил, как заинтересованно кивнула его собеседница. И, скорее всего, ему показалось, что в глазах француженки сверкнула мимолётная искра. Вероятнее всего, это стало лишь игрой воображения.       — Неужели?       — Что тебя так удивляет?       — Разве ты тяготел к учёбе, когда мы с тобой… познакомились? — Ей так была к лицу эта наигранная скромность.       Тео залюбовался ею целиком. Она была его первой настоящей симпатией. Досягаемой симпатией. И шквал из ностальгических чувств едва не сшиб с ног.       — Времена меняются. И я изменился, — пожав плечами, ответил Тео.       — Я вижу, — кокетливо подмигнула ему Вивьен. Окружившее его эхо прошлого, красивое лицо и прелестный голос, свобода от оков мыслей о Гермионе, — всё смешалось в едином флаконе, в котором Тео сейчас плавал.       Вивьен обладала какой-то незримой магией над Тео. Либо же он успел истосковаться по женскому присутствию в ставшей в одночасье одинокой жизни?       Мысли, гонимые отчаянными попытками всё отрицать, вдруг вновь заполонили разум. И Грейнджер, что пустила корни и проросла слишком близко к сердцу, возникла перед глазами, но тут же смазалась, стоило Вивьен разорвать прямой зрительный контакт.       — Значит, ты теперь тут. Помнится, тебе не нравилась Франция, или же и в этом случае «времена меняются»?       — Я… начинаю проникаться. Все эти пекарни. Я очень падок на сладости и выпечку.       — Этот пункт стоит у меня вторым в списке того, что я о тебе помню, Теодор, — игриво ухмыльнулась Вивьен. Её губы — гладкие, без морщинок и складочек — изогнулись полумесяцем уголками вверх. Так мимолётно и легко, словно не подцепили на крючок мириады приятных воспоминаний, что лежали где-то в вязких слоях болота прошлого.       — И какие пункты там ещё есть?       — Ты хорошо целовался. Во всяком случае, насколько мне показалось в пятнадцать лет, — предельно просто и легко ответила она, обламывая в зачатке острые шипы Тео, которые он хотел бы выпустить от внезапности и нереальности происходящего, чтобы защититься, но от чего?       Его мысли путались, метались, бегали по кругу. Однако вмиг развеялись, когда он, расслабив плечи, выдохнул и набросил на лицо не маску уверенности, а приняв свой настоящий облик.       Вивьен не была Грейнджер. Между ними не был протянута та нить дружбы, которую могло разрезать пополам неправильное слово или взгляд.       Потому что это уже и не было для Тео просто дружбой, чем, видимо, являлось для Гермионы.       — А ты овладела искусством обольщения на высшем уровне?       — Всего за пару слов я уже успела тебя обольстить?       — Вернее, заинтриговать.       — Это… не то, чего я добивалась, — сказала она с искренней тоской в голосе.       Тео тут же пришёл в себя, когда Вивьен переменилась в лице, и взгляд её стал холоднее.       — Я что-то не то сказал?       — Скорее, это я не правильно себя повела. — Она вмиг напряглась и сделала мелкий, но, видимо, необходимый шаг назад.       — Ты не…       — Я не хотела вводить тебя в заблуждение, — поставила она жирную точку в разговоре, тут же взяв под контроль свой сладкий голосок, который теперь звучал совсем прохладно. Зачем-то в качестве доказательства Вьвиен подняла левую руку, где на безымянном пальце блестел драгоценный камень.       Тео несколько раз рассеянно моргнул, переведя дыхание. Шёпот внутреннего голоса всё твердил ему о том, что прошлое, каким бы прекрасным оно ни казалось, это всего лишь пыль из воспоминаний.       — Теперь мне стало до тошноты неловко, — сказал он на выдохе, смеясь, чтобы разрушить стену из гнетущего молчания.       — Случилось некое недопонимание, — продолжила его мысль Вивьен и подхватила смех. — Сделаем вид, что я не говорила тебе последний пункт из списка.       — Договорились.       — Полагаю, мы ещё увидимся, — уверенно сказала на прощание она. Что бы это ни значило, Тео устраивал такой расклад.       Вивьен закусила нижнюю губу и вновь поправила и без того прекрасные русые волосы. Они стали чуть светлее, чем были раньше, насколько помнил Тео. Да и фигура у неё заметно изменилась — стала пышнее, где это было нужно, но ему об этом даже и думать не стоило.       Наспех разойдясь, Тео проводил Вивьен взглядом до двери и резко отвернулся, чтобы она не застала его за этим унизительным действием. Расплатившись за книги, он постарался как можно скорее аппарировать в квартиру, чтобы не попасть под проливной дождь.       Париж встретил его до зубного скрипа отвратительной погодой, ужасными толпами людей и в придачу одной из самых неловких встреч с образом из прошлого, который он не мог выкинуть из головы ещё пару часов, что провёл наедине.