Мотыльки

1993 год

Теодор Нотт

Хогвартс

      Одна вещь, в которой Тео был уверен на протяжении почти всего второго года обучения, заключалась в его искреннем убеждении, что ему абсолютно точно не нравилась Гермиона Грейнджер. Он засыпал и просыпался с этой мыслью каждый день. И до какого-то времени его совершенно не тревожило осознание, что все размышления косвенно или напрямую касались её и в течение всех часов, что он бодрствовал.       Она не нравилась ему, — и точка. В том самом плане, в котором могла понравиться девчонка. Ведь они все были до ужаса противными, громкими, излишне эмоциональными. И копаясь в подобных утверждениях, Тео старался как можно плотнее засыпать себя этими раздумьями. Потому что признаться в обратном казалось ему всё равно что голым пробежать по коридорам Хогвартса.       И как бы не было невыносимо трудно направлять мысли в другое русло, большую часть довольно жаркого, скучного и слишком длинного лета именно вокруг Гермионы Грейнджер и вращались его сны. Тео безрезультатно отмахивался от них, старался подавить или хотя бы ненадолго заглушить, но чем больше усилий он прилагал, тем чаще образ этой упрямой девочки возникал перед глазами.       Он даже не мог до конца понять, почему же ему хотелось сделать её присутствие в его жизни более постоянным. И почему в один из дней, что он проводил в библиотеке в прошлом году, разум принял решение нарочно оставить личные вещи на столе, чтобы вынудить Грейнджер вернуть их ему… Был ли он уверен, что так произойдёт? Конечно, нет. Но всё получилось как нельзя лучше. Благодаря такой нехитрой манипуляции им пришлось вновь встретиться, и, момент, когда Гермиона перестала грубо или остро отвечать Тео, был лишь вопросом времени. Понадобилось всего ничего — несколько недель коротких встреч, незаметных переглядок в Большом зале, незамысловатых шуток и пары вечеров наедине в библиотеке.       Тео чувствовал себя ужасно взрослым, когда помогал нести вещи Гермионы. И ему было ужасно неловко, когда она улыбалась. В такие мгновения уж больно глубоко в рассудок впивались, казалось бы, незначительные детали: то, как цвет её глаз менялся в свете факелов, как морщился нос, как искренне звучал девичий смех.       Единственное, что являлось довольно прочной преградой для их более тесного общения, была опасность, исходившая от язвительного Малфоя, его идиотских комментариев насчёт чистоты крови и полного отсутствия критического мышления со стороны всех остальных чистокровных отпрысков, взращенных в тепличных условиях под пристальным присмотром зорких глаз родителей с устаревшими убеждениями.       Им явно не хватало тех манер и терпимости, которыми отличалась мама Тео. Даже в ещё более раннем возрасте он понимал, что она была иной. Не простой фарфоровой фигуркой со взглядом, воспалённо искрящимся презрением. Она была настоящей. Наверное, эта черта делала Гермиону немного схожей с ней.       — Это лето было самым скучным из всех, — признался Тео, когда ему удалось перехватить одиноко идущую в библиотеку Гермиону. Почему она вообще туда так быстро направлялась? Словно хотела поскорее скрыться от посторонних глаз или вовсе целенаправленно пряталась от кого-то. А может, лично от него?       — Неужели? — Голос Грейнджер прозвучал как-то отстранённо. Она упрямо смотрела себе под ноги и даже не взглянула в сторону Тео, когда он настиг её в коридоре.       — Малфой провёл практически все каникулы во Франции, Блейз путешествовал с матерью, Пэнси… Признаюсь честно, я не хотел с ней видеться. Все остальные… Ну, вряд ли мне бы сильно полегчало от бестолковой болтовни с Гойлом или Крэббом.       Грейнджер издала звук, схожий с фырканьем, но для Тео было совсем неочевидно, какой эмоцией была наполнена эта реакция: раздражением или обидой? Да и с чего вдруг?       Не было ли это связано с тем, какой сегодня был день? Тео запустил руку в карман мантии, чтобы нащупать небольшой подарок. Всё было на месте: и перо в скромной упаковке, и прохладная неловкость Тео.       Они продолжали идти дальше, но уже молча.       — Ты чем-то расстроена? — поинтересовался он.       — Нет, — отрезала она.       — А так и не скажешь.       — Нет, Тео, я не расстроена, — убедительно произнесла Грейнджер, пройдя вперёд по коридору, оставив Тео слегка позади.       Ему оставалось лишь зависнуть на секунду, а следом ускорить шаг, чтобы нагнать Гермиону. И словно заметив, что он вновь с ней поравнялся, она почти что сорвалась на бег.       — Грейнджер! — окликнул он её, заставив развернуться на пару градусов назад, но скорости она не сбавила.       Да что с ней происходит?       И тут внезапно она замерла. Мантия больше не разлеталась от быстрого перемещения, и волосы не двигались в такт бегу. Застыв в паре метров от Гермионы, Тео уставился на неё, отважно не отводя взгляд от её лица, когда она полностью к нему развернулась и смотрелась в него чуть помутнёнными от слёз глазами.       Кто-то обидел её? Неужели это сделал Малфой? Или её дружки в лице Избранного и Уизела?       — Что… — Это так глупо и нелепо! — Голос смешался с тихим всхлипом. Почему она внезапно начала плакать? Тео совершенно не мог её понять. Плечи Гермионы едва заметно задрожали, но она в ту же секунду взяла себя обратно в руки. — Мы провели практически четыре часа в библиотеке, но ты… Прости. — Совершенно не связанные друг с другом слова срывались с её губ так быстро, что Тео не успевал вникнуть в суть сказанного.       Она думала, что он забыл про её день?       — Грейнджер, это… За что ты извиняешься?       — Ты не обязан. — Гермиона быстрым движением убрала любые следы слёз с лица.       Он видел её смех даже в узорах на каменном потолке подземелий — тихий, редкий, предназначенный не ему. Её слезы — его приговором.       Запущенная в карман рука покрепче обхватила коробку с подарком, который вдруг стал тяжёлым, как камень, тянущий его на дно Чёрного озера.       — Ты думала, что я забыл?       Её поза резко изменилась. Вместо нападающей она вмиг стала оборонительной. Хотя, неверно. Грейнджер вдруг растеряла всю броню и стала совершенно беззащитной.       — Я… не знаю, о чём думала, — тихо призналась она.       Все девчонки точно ненормальные. Тео убеждался в этом постоянно, но почему-то продолжать общаться с ними. А Гермиона Грейнджер и вовсе казалась ему самой необычной из всех. Делало ли это её и самой ненормальной?       Он стремительно подошёл к ней, не моргая и будто даже не дыша.       — Вот. — Он выудил из кармана заготовленный заранее подарок. Он купил его ещё летом в Косом переулке, когда готовился к третьему году обучения. — Я хотел отдать его тебе, когда… вокруг не будет посторонних.       Вероятно, он ляпнул что-то лишнее, потому что Грейнджер сделала шаг назад и подняла повыше брови в возмущённом жесте.       — Тебе стыдно за то, что ты дружишь со мной?       О, нет. Тео зажмурился и громко выдохнул. Он ведь совсем не это имел в виду, но прозвучало в точности наоборот.       — Нет. Это не так.       Однако по взгляду Гермионы Тео с уверенностью мог сказать, что она ему не поверила. Закусив губу, Грейнджер покачала головой.       — Ты не обязан… дружить со мной, если этого не хочешь. Я просто не понимаю, зачем… — Её глаза странно округлились, брови нависли густыми чёрными линиями, делая её взгляд злее. — Это всё из-за учёбы?       Такой вывод мог бы рассмешить Тео, если бы не разозлил и не завёл в тупик.       — Что? — повысил он голос и даже не узнал его сначала — настолько тот громко и разгневанно прозвучал в тишине безлюдного коридора. — Я дружу с тобой не из-за домашней работы, Гермиона, — разжёвывая слова, надавил Тео. — Это чушь! Ты единственная, кто принимает меня таким, какой я есть на самом деле. Думаешь, я хотя бы перед кем-то плакал? Или… Салазар! — воскликну он, когда руки Гермионы крепко обхватили его шею, а тело ударилось об его. Тепло её объятий показалось странно мягким, нужным и внезапным.       — Я зря тебе это наговорила, — прошептала она и спустя миг отстранилась, неловко подглядывая на Тео из-под опущенных ресниц. Она впервые обняла его, а он впервые понял, что этот жест вряд ли имел цену. — Прости.       — Ты очень странная, — тихо рассмеявшись, сказал Тео. Ему пришлось покрепче сжать подарок, который едва не выпал из руки, когда Гермиона практически врезалась в него с разбега.       — Мне всегда было очень тяжело заводить друзей. — Обрушив на него очередное признание, она смутилась ещё сильнее.       — А как же Поттер и Уизли?       — Они… Да, они тоже мои друзья, но с ними всё гораздо сложнее и запутаннее. Не бери в голову.       Тео понимающе кивнул.       — В этом мы с тобой тоже похожи. — Наткнувшись на вопросительный взгляд, ему пришлось продолжить: — С Драко, Блейзом, Пэнси… Мы общались с раннего детства. Наши родители всегда нас к этому подталкивали. И дружить с ними тоже бывает сложно.       Пространство вокруг поглотила уютная тишина. Необходимый миг молчания, в котором Тео наконец смог протянуть подарок Гермионе.       — Ты как-то говорила, что твоим соседкам по комнате не нравится звук скрежета по пергаменту, когда ты ночью что-то конспектируешь. Так что… я решил, что тебе пригодится волшебное перо, которое совсем не издаёт звуков.       Вероятно, глаза Гермионы Грейнджер всегда будут выдавать её эмоции настолько откровенно. Светлый карий оттенок стал вмиг темнее, а зрачки расширились. Тео на будущее стоило запомнить, как выглядел её восторг.       — Спасибо, — скромно проговорила она.       — Я бы не простил себя, если бы забыл про твой день рождения, Грейнджер.

1998 год

Гермиона Грейнджер

Лондон

      На дворе стоял самый ужасный сентябрь из всех, что могла вспомнить Гермиона.       Во-первых, на улице царила безжизненная духота, не свойственная ни началу осени, ни в принципе Лондону. Вместо положенной прохлады и начала периода бесконечных дождей, в воздухе витали пыль, затхлость и причины плохого самочувствия.       Во-вторых, перепады настроения и бурлящие внутри гормоны каждый раз напоминали Гермионе о том, в каком положении ей приходилось существовать и с какими переменами в жизни приходилось мириться. Тошнота была её постоянным спутником. Липким, злорадным призраком той ночи. Она приходила вместе с образом Кормака, с ощущением его рук на талии, с привкусом его самодовольства на губах. Её тело, её идеальный, послушный механизм, взбунтовалось. Оно хранило в себе улику её самой большой ошибки. Каждый приступ дурноты был как приговор, который зачитывали снова и снова. Она смотрела на свой плоский живот и видела поле битвы, на котором её будущее сражалось с её прошлым. И прошлое, кажется, побеждало.       А в-третьих, время, казалось, остановилось. Гермиона просыпалась по утрам, хваталась за любую возможность поглотить хотя бы крупицу информации о рунах, заклинаниях и магии. За что-нибудь, о чём она ещё не успела прочитать, чтобы мозг не стал напоминать сухой лирный корень. Но самым невыносимо трудным ей казалось не обвинять во всём себя и принятое решение оставить ребёнка.       Она сможет справиться и с этим, и с предстоящими проблемами.       Получив на удивление длинное и подробное письмо от Гарри о начале обучения в Аврорате, Гермиона к своему стыду испугалась уже знакомого вязкого чувства зависти, но быстро его отогнала и закопала в глубине сознания.       «Как продвигается твоя учёба? Боюсь представить, на что теперь похож твой дом со всеми книгами по новым предметам» — было написано корявым почерком в конце.       «Ох, Гарри!» — хотелось ответить Гермионе, но рука не поднялась написать ни слова правды. Необходимо было сохранять всё втайне как можно дольше.       Настрочив побольше о том, как она воодушевлена учёбой, Гермиона по привычке оставила в конце приписку в виде даты, и лишь спустя пару мгновений поняла, что завтра наступит её девятнадцатый день рождения.       Ни её друзей не будет рядом, ни, что главное, Тео. Она проведёт весь день с родителями, что казалось не таким уж и плохим вариантом. Они единственные люди, которым известна правда, а значит и притворяться не придётся. Хоть где-то ей будет позволено расколоть маску прежней жизни, которую она носила не снимая на протяжении непродолжительного времени. Но даже это изрядно измотало нервы.

1998 год

Теодор Нотт

Париж

      Вивьен пахла сладостью. Аромат был настолько сильный, что ощущался физически приятным щекотанием в носу. И это странное ощущение странным образом заставляло Тео улыбаться. Она вела себя непринуждённо, аккуратно шутила и то и дело переходила на французский, когда её что-то выбивало из колеи.       Сверкающее на пальце кольцо маячило у Тео перед глазами как напоминание, что ему не следовало рассчитывать на что-то большее, чем такое поверхностное общение, но даже обмен простыми фразами во время перерывов между занятиями был необходим ему как глоток воздуха.       — И ты даже не попробуешь? — спросила она категорично. Её и правда возмутило нежелание Тео попробовать свои силы в отборе в университетскую команду по квиддичу.       — Нет. Я никогда не умел хорошо играть. Я профессиональный болельщик, — признался он, вспоминая школьные будни и ажиотаж на трибунах стадиона в Хогвартсе.       — Мне кажется, тебе было бы полезно найти какое-нибудь хобби.       — Я пока ещё пытаюсь приспособиться к французскому ритму жизни.       — Французскому ритму жизни? — Вивьен искренне улыбнулась, наклонившись немного вперёд. Кончики её блондинистых локонов прошлись по стеклянной поверхности обеденного стола. — Это какому? Медленным завтракам и потягиванию кофе? Скучным прогулкам по улицам? В нашем образе жизни нет ничего стремительного, Теодор, — сказала она, очаровательно протянув в конце его имени букву «р», а затем распрямила плечи и откинулась на спинку стула.       — Ты… права, да, — согласился он, слегка поджав губы.       Глаза напротив пристально изучали его, поблёскивали в лучах закатного солнца. Короткое дуновение осеннего ветра касалось её кожи и колыхало рюши тонкой блузки.       Тео одолевали смешанные чувства: от потайного желания выбраться из кожи её давнего знакомого, который некогда стал для неё кем-то большим, до отвращения к самому себе за такие мысли. Вивьен могла бы стать для него хорошей партией, и Тео тут же осёкся, стоило размышлениям вновь завести его в этот тупик.       Ему необходимо было прекратить всё время гнаться за образом идеально подходящей ему девушки. Та, что являлась «той самой», осталась на туманном Альбионе и даже не подозревала, насколько высоко завысила стандарты.       Тео даже на миг задумался, а не лежало ли на нём проклятье? Ни одна из двух девушек, которые ему были небезразличны, не находилась в зоне его досягаемости. Словно они существовали на разных орбитах, и столкновение могло привести к катастрофе, поэтому им было суждено всю жизнь друг друга избегать и никогда не оказываться рядом.       Почему каждая из них видела в Тео лишь замечательного друга?       Ещё немного посидев вместе с Вивьен, он попрощался с ней и отправился на занятия. Голова напоминала улей из мыслей, и те, навязчиво жужжа внутри черепной коробки, не позволяли ему глубоко вздохнуть.       Дома ему стало ещё более одиноко, и колючие раздумья вдруг превратились едва ли не в болезненные уколы. Хотелось забыться хотя бы ненадолго, но до полуночи оставалась пара минут, и Тео стал выжидать, когда стрелка на часах замрёт ровно на двенадцати, чтобы схватить подарок Грейнджер и произнести её имя. В ожидании, когда она появится в отражении зачарованного зеркала, он ощутил, как против воли его ладони вдруг вспотели.       Она появилась перед ним — немного сонная, слегка бледная и поникшая. Тео не любил видеть её такой.       — С днём рождения, — практически шёпотом, будто боясь спугнуть Грейнджер.       Их годы дружбы были разукрашены в разные оттенки чувств, но вот странная неловкость постоянно чёрными пятнами портила картину.       — Ты как всегда поздравляешь меня первым. — Снисходительно улыбнувшись, Гермиона тяжело вздохнула, однако спустя всего долю секунды набросила на лицо притворную маску веселья. Но Тео нельзя было так просто провести, хотя и донимать её расспросами ему тоже не стоило. В следующий раз он всё узнает, но не сейчас.       — Не то, чтобы я хотел посоревноваться с твоими дружками.       — Да, конечно.       Когда он поздравил ее, ее улыбка в отражении была тонкой, как паутина. Она была там, но ее не было. Она прятала глаза, и каждая секунда молчания между ними растягивалась в вечность, наполненную словами, которые они никогда не скажут.       Что с ней происходило? И почему она так тщательно пыталась прятала взгляд? Потому что знала, что Тео смог бы разглядеть в её глазах какую-то тайну?       — Я сделаю тебе подарок, когда отправлюсь в Лондон на Рождество, — попытался он её подбодрить, но Гермиона внезапно перевела на него испуганный взгляд.       — Ты будешь здесь на Рождество?       — Я планировал вернуться ненадолго, — помедлив с ответом, Тео прищурился.       — Это… — Грейнджер набрала в лёгкие побольше воздуха и задержала ненадолго дыхание. Мерлин, что с ней было не так? — Это здорово, — сказала она без доли искреннего восторга.       Может, всё дело было в Кормаке?       С чего вдруг Тео вспомнил об этом? Он убеждал себя, что этот инцидент забудется им и останется в глубинах прошлого. Ему не стоило даже думать об этом, иначе в нём пробуждалась необузданная злость и отвращение, когда воображение вырисовывало страшные картины перед глазами.       — Как твои дела? — спросила Гермиона спустя минуту тишины.       — Думаю найти себе какое-нибудь хобби, — ответил тут же Тео.       В конце концов, эта идея показалась ему здравой. Вивьен была права во многом: и относительно ритма жизни в Париже, и касательно досуга. Возможно, заведя новые знакомства, Тео перестанет так отчаянно тянуться к теням из прошлого.       — Хобби? Например…       — Я думал насчёт квиддича.       — Квиддича? Но ты ведь никогда не…       — Мне нужно заняться чем-то новым, Гермиона, — прервал он её на полуслове. — К тому же Вивьен подробно рассказала мне об университетской команде. Думаю, стоит просто попытаться.       Он упомянул Вивьен намеренно. Жестокий, мелкий укол, чтобы проверить, дышит ли она еще, чувствует ли хоть что-то. Но лицо Гермионы осталось непроницаемым. И это было хуже, чем гнев.       — Это здорово, — вновь повторила она эти слова.       — Да, здорово. — Тео хотелось хотя бы растормошить Грейнджер, но вышло так, что его голос прозвучал довольно резко. — Здорово сидеть в этом идеальном городе и чувствовать себя призраком. Здорово говорить с тобой и понимать, что между нами теперь океан, а не просто Ла-Манш.       — Тео…       — Здорово осознавать, что мы становимся вежливыми незнакомцами с общим прошлым. Это просто чертовски здорово, Гермиона, — закончил он свою внезапную речь, которой никогда не хотел давать выход.       — Это ведь не так! Совершенно не так! — стойко возразила она. — Я… очень жду тебя на Рождество. И… рада, что у тебя там есть хотя бы кто-то, с кем ты можешь поговорить. Наверное, мне просто… Не знаю… — Слова застревали у неё в горле — Тео видел, как с силой она проталкивала их наружу. — Очень грустно, что ты далеко.       Ему пришёл на ум их давний разговор на четвёртом курсе и последующие беседы.       — Ты же ведь говорила, что будешь участвовать в программе обмена студентами, — сказав это, Тео заметил, как округлились глаза Гермионы. Неужели она об этом забыла? — И они будут проходить в Париже. Представь, всё лето, пока я буду отдыхать здесь, тебе придётся штудировать учебники и разбираться с рунами, — Он тихо рассмеялся, и Грейнджер ответила ему скромной улыбкой.       Хмыкнув себе под нос, она кивнула.       — Верно. Я буду стараться попасть в программу.       — Ты говоришь это без особо энтузиазма.       — Сегодня был сложный день. Меня одолевает сон.       На этот раз Тео кивнул.       — Тогда, спокойной ночи.       — Спокойной ночи, Тео. И спасибо. — Это было последним, что он услышал перед сном.

1998 год

Гермиона Грейнджер

Лондон

      Тео всё испортил. И взбушевавшиеся гормоны подлили масла в огонь, который распалялся в груди Гермионы, когда она вспоминала их крайний разговор.       Вивьен. Его возвращение в Лондон на Рождество. Напоминание о летней практике в Париже.       Он надавил на все больные точки.       Когда наступит Сочельник, Гермиона будет на шестом месяце беременности. Возможно, ей удастся скрыть этот нюанс? Под кучей слоёв одежды, может, он и не заметит изменений?       До декабря, по крайней мере, оставалось время, которой она могла пустить на размышления о том, как правильнее поступить. Вероятно, следовало всё же рассказать ему как есть? Признаться, что допущенная ошибка послужила источником того, в каком положении она теперь находилась?       А может, услышав правду, Тео больше не захочет с ней общаться? Разочаруется настолько, что она станет для него объектом отвращения?       От мыслей об этом Гермиону мутило так сильно, что она едва могла соображать.       Однако сидеть на одном месте было для неё настолько ужасной перспективой, что чувство отчаяния вкупе с безумной уверенностью в своих силах подчинило её себе. Но куда идти? Мысль о больнице Святого Мунго вызвала ледяной спазм. Она слишком хорошо знала магический мир. Мир, где слухи распространялись быстрее лесного пожара, а личные тайны становились оружием в чужих руках. Она представила себе сочувствующий, но всезнающий взгляд целителя, запись в её магической медицинской карте, которая могла всплыть в любой момент где угодно. Нет. Она не могла рисковать. Там, где была магия, не было анонимности.       В маггловском мире, с его бумажными карточками и миллионами людей, она могла раствориться, стать просто ещё одной пациенткой. Ещё одной девушкой, совершившей ошибку. Это было трусостью, но это была и стратегия выживания. И вот, обдуваемая ветром, Гермиона стояла посреди улицы, напротив дверей университета. Конечно, никто не ждал её внутри, и, естественно, охранник уже был готов устроить ей допрос о цели визита, если бы не канцлер Мерсиа, впорхнувшая внутрь здания и увидевшая Гермиону.       — Мисс Грейнджер? Какими судьбами? — На миг удивившись, Мерсиа осмотрела Гермиону с ног до головы.       — Хотела обсудить некоторые аспекты, которых мы не коснулись при нашем последнем разговоре, — уверенно отчеканила она в ответ.       — Руны по-прежнему могут быть для вас опасны.       — Но не теория.       — Мисс…       — Вы ведь получили рекомендательные письма обо мне. И, вероятно, от вас также не могло ускользнуть то, что меня называют умнейшей ведьмой поколения. Практика важный элемент обучения, я ни в коем случае с этим не спорю, — быстрее заговорила Гермиона из-за переполняющей её решительности. — Однако, пока я не могу углубиться в изучение именно этой стороны своей специальности, я считаю, что следует направить силы на более глубокое исследование теоретической части.       Мерсиа внимательно выслушала и ни разу не перебила. Даже не предприняла попытку возразить, что вселило в Гермиону тёплое чувство маленькой надежды.       — Вы ведь уже подписали бумаги о взятии академического отпуска на год. Почему решили изменить решение?       Стоя посреди холла в окружении мраморных стен и высеченных из камня скульптур, вдыхая аромат витающих вокруг знаний и возможностей, Гермиона подбирала слова и, наконец, сказала:       — Я не могу потерять ту уверенность, которая делает меня той, кто я есть. Если я позволю себе отступить здесь, для меня это будет являться проигрышем. Я высоко ценю свой ум, целеустремлённость и искренне верю, что моё будущее, которой я себе представляю, досягаемо. И я могу сделать всё правильно, если вы поможете мне преодолеть это небольшое препятствие.       Казалось, что даже время замерло. Мерсиа будто вовсе не моргала, а Гермиона, наоборот, словно пыталась сбросить с ресниц то, что видела перед собой.       — Я не могу взять академический отпуск, — сказала она, глядя прямо в глаза женщине. — Потому что если я остановлюсь сейчас, я не начну снова. Никогда. Этот ребенок... — она впервые сказала это вслух кому-то, кроме родителей, и слово повисло в воздухе. — Он изменит мою жизнь. Но он не должен ее уничтожить. Мой ум — это все, что у меня есть. Все, что делает меня мной. Вы не можете просить меня отказаться от этого. Я могу изучать теорию. Я могу писать работы. Пожалуйста. Не дайте мне проиграть.       — Давайте поговорим у меня в кабинете, — предложила канцлер и указала рукой в сторону лифтов.       Сердце колотилось в грудной клетке, едва не ломая рёбра. Кровь циркулировала в венах так быстро, что, казалось, температура поднималась до критического значения, как совершенно неожиданно штиль поглотил тело Гермионы — стало вмиг спокойно и беззаботно. Волнение куда-то испарилось.       Видимо, гормоны вели с ней игру без правил.       — Чай? — Мерсиа заняла место за своим рабочим столом и жестом пригласила Гермиону сесть напротив.       — Нет, спасибо.       — Мисс Грейнджер. — Вкрадчивым голосом канцлер обратилась к ней, нахмурив брови. Это было не к добру, но Гермиона ни на миг не напряглась. Спокойствие дрейфовало в жилах. — Гермиона, я предлагаю рассмотреть такой вариант.       Впервые за всё время, что Гермиона провела в состоянии принятия проблем, она ощущала себя на своём месте. Она преисполнилась уверенностью, что жизнь ни в коем случае не обрывалась из-за этого. Непроизвольно опустив руку на пока ещё не округлившийся живот, Гермиона не была в растерянности и не испытывала угрызений совести.       Она будто наконец смогла принять тот факт, что судьба и правда может подкидывать под ноги препятствия, но если найти к ним правильный подход можно вынести ценный урок.       Гермиона поблагодарила канцлера за встречу и возможность, и тут же направилась в библиотеку за целым набором новой литературы. Готовясь утонуть в текстах множеств фолиантов, она ощущала на душе приятный трепет.

1997 год

Теодор Нотт

Нотт-Мэнор

      Дом больше совсем не напоминал прежнее место обитания Тео. Ни по запаху, ни по атмосфере. Казалось даже, что стены тоже изменились, позволив внешним обстоятельствам оставить трещины, а цветы, что некогда благоухали, стали источать запах гадкой гнили.       Нотт-Мэнор пах смертью. Медленным, тягучим запахом распада. Он въелся в гобелены, в дерево панелей, в сам воздух.       Неужели, Медеа не уследила за эльфами, которые занимались садом?       Только войдя внутрь, Тео сразу поразил запах боли. Он слишком хорошо уже успел его узнать, запомнить, пропитаться им.       Возникший перед ним трясущийся от волнения домовик окинул его взглядом, прижав большие уши.       — Хозяин Тео… Я… провожу вас, — дрожащим голосом произнесло существо и двинулось вдоль стен, объятых тенями коридора.       Незнание являлось самым искусным экзекутором. Тео ощущал кожей надвигающийся крах.       Медеа встретила его у двери в спальню. Она была темнее тучи, мрачнее ночной мглы. Её серого цвета кожа не становилась теплее даже от танцующих в факелах языков пламени, что тускло освещали коридор.       — Из твоего письма я так и не понял…       — Он ждёт тебя внутри, — отрезала она сиплым голосом. Пальцами тревожно теребила рукав чёрного словно траурного платья. Гулкий звук шагов растворялся в тишине по мере того, как Медеа бежала подальше от входа в спальню.       Она правда была убита горем. Неужели Медеа по-настоящему любила отца?       Короткий стук в дверь в знак приличия. Ладонь Тео чуть дрогнула и зависла в воздухе, прежде чем обхватить ручку.       Подсознание сковывало спазмами страха и отчаяния. Пока в Хогвартсе творилось какое-то безумие и над друзьями Тео нависала ошутимая опасность, он был здесь, ждал встречи с человеком, которого… У него не поворачивался язык сказать, что он ненавидел своего отца, но точно не испытывал тех чувств, которые трепетно хранил в сердце, когда речь касалась матери.       Была ли Гермиона в безопасности с Дамблдором? Мог ли Малфой ей как-то навредить? Она так безрассудно бросалась в жерло, которое пламенем горело от угроз, что у Тео не осталось никаких сомнений, что сегодня вечером точно что-то произойдёт, и Гермиона будет в этом замешана. И никого не будет рядом с ней: ни Поттера, ни Уизли, ни его самого.       Возможно, ему следовало покончить с семейной драмой поскорее, чтобы вернуться к ней.       — Отец? — тихо спросил он, пройдя немного в спальню. Тео столкнулся с уже знакомым ощущением — оно стояло на пути подобно преграде. Тяжёлый, свинцовый туман коснулся кожи как тогда, когда мама сделала последний вдох.       В ответ прозвучало лишь молчание, но остекленевший взгляд нашёл Тео в полумраке. И то, как изогнулись брови отца, было красноречивее всех слов. В этом простом жесте читались удивительная нежность, сожаление и горечь.       Он был ужасно слаб. Настолько, что не мог без лишних усилий поднять руку и даже повернуть голову.       Тео присел на край кровати, обонянием хватаясь за стойкий, немного затхлый запах, который окутывал бледное тело Нотта-старшего.       — Выбери правильную сторону, сынок, — хрипя, шепнул отец. Зашёлся кашлем и от бессилия прикрыл веки. — Не дай этим подонкам тебя одурманить.       Тео не совсем понимал, кого именно он имел в виду. Змея, клеймом отпечатавшаяся на коже, плавно извивалась в предсмертных муках, выглядывая из черепа.       — О ком ты?       Будто ухватившись за последнюю возможность, Нотт-старший распахнул глаза и острым взглядом резанул по лицу Тео.       — Завоюй лояльность Тёмного лорда. Не доверяй безумному старику Дамблдору, — сказал он чётко, грозно и сердито. Словно подобный тон мог повлиять на Тео. Словно вообще хоть что-то могло изменить его решение придерживаться другого пути.       Пронзительный взор практически бесцветных глаз сверлил Тео в ожидании ответа.       И что он должен был сказать? Дать отцу то, что тот хотел услышать на смертном одре, или не лгать, но причинить боль?       Дыхание участилось, стоило Тео углубиться в мысли.       Ему так хотелось остаться верным самому себе и больше не пытаться играть роль порядочного сына. Хотелось не опорочить память матери, которая всегда просила его говорить правду, поскольку та, хоть и могла всё усложнить, всё равно была гораздо лучше лжи.       — Я… — начал он неуверенным голосом, прочистил горло и вновь попытался: — Я не могу.       И вот знакомые эмоции исказили взгляд отца: презрение и разочарование, которые всегда шли рука об руку друг с другом.       — Не можешь? — Голос повысился на пару тонов.       — Я не хочу.       — Ты портишь себе жизнь. — Отец окреп, словно напитавшись яростью к собственному сыну. — Глупый мальчишка, — сквозь зубы прорычал он. — Вон! Пошёл вон, неблагодарный… — Будто лишившись возможности сделать хотя бы короткий вдох, отец надрывно закашлял. И так сильно, что кровать затряслась, и вены на шее Нотта-старшего сильно надулись.       Тео выждал пару секунд, надеясь, что всё пройдёт, но отцу не становилось лучше. Он задыхался, судороги обхватили его шею, несколько капилляров лопнули в глазах.       — Отец? — Наклонившись к нему ближе и ухватив за кисть, Тео не на шутку испугался.       В следующее мгновение в углу комнаты возникли два эльфа с флаконами лекарств. Они тут же подоспели к кровати, с которой Тео резко встал. Он наблюдал за тем, как домовики, окружив отца, вливали ему в горло зелья.       Стоя поодаль, Тео не сводил глаз с побледневшего отца, пока в дверях внезапно не возникла Медеа. Её лицо было изуродовано испугом.       — Что ты ему сказал? Что ты с ним сделал? — закричала она, быстрым шагом направившись к отцу. Тот перестал кашлять и хрипеть, теперь напоминая восковую фигурку, накрытую одеялом. Равномерно поднимающая грудная клетка была единственным доказательством того, что он по-прежнему был жив.       — Я наконец сказал ему лишь правду, — ответил Тео.       Взгляд Медеи схлестнулся с его, и если бы напряжение можно было бы разглядеть в воздухе, оно могло заискриться калейдоскопом красок.       — Считай, что ваш разговор окочен. Надеюсь, выход ты сможешь найти самостоятельно. — Отвернувшись от Тео и прикоснувшись ко лбу отца, Медеа больше ничего не сказала.       Ей и не нужно было продолжать этот бессмысленный разговор.       Покинув спальню и мазнув отца взглядом напоследок, Тео удалился прочь. Портреты внимательно следили за его движениями и провожали взглядом вплоть до выхода из Мэнора.       Он никак не мог точно идентифицировать, какие чувства его одолевали. Яркая смесь из ощущений, кислый привкус совершённой ошибки и неуверенность в правильности принятого решения с ожесточением буравили разум.       Груз осознания того, что только что произошло, казался изначально неподъёмным, как вдруг Тео стало легче.       Он выбрал сторону ещё давно и совершенно беспрепятственно. Он не чувствовал ни жалости, ни злости. Только пустоту. Он почувствовал, как что-то внутри него оборвалось навсегда, оставив холодную, рваную рану. Он сам отрезал себе гниющую конечность. Это было необходимо для выживания. Но конечность все еще была его частью, и теперь на ее месте был фантом, который будет болеть до конца его дней.