Мотыльки

1995 год

Теодор Нотт

Хогвартс

      — Ты не думаешь, что это… чересчур? — Уизли с опаской взглянул на Гермиону.       Она отрицательно покачала головой.       Тео прекрасно видел и знал, ей ни на миг не показалось, что она перегибала палку. Наоборот, будь её воля и будь это не так опасно, Гермиона наверняка усилила бы действие заклинания.       В ней скрывалась опасность, облачённая в образ послушной девочки.       — Это критически важно — сохранить все в строжайшем секрете. Если Дружина узнает, где мы собираемся и что делаем, нам не поздоровится. Об этом сразу же прознает Амбридж.       — Но заклинание?..       — Да, Рональд, — с лёгкой примесью раздражения в голосе произнесла она. — Или ты можешь с уверенностью сказать, что все будущие члены нашей… группы достойны твоего драгоценного доверия?       Уизли слегка позеленел и перевёл смущённый взгляд на молчаливого Поттера, но тот лишь пожал плечами:       — Она права.       Гермиона коротко и довольно улыбнулась.       Регистрационный лист на вступление в отряд, который по-прежнему не носил определённого названия, представлял собой пергамент, где уже виднелся с десяток подписей. И каждая из них принадлежала потенциальному участнику тайного сообщества, который не только закорючкой на бумаге подтвердил, что он его часть, но и заведомо подписал согласие на получение наказания в случае предательства. Лицо ученика, передавшего сведения об отряде посторонним личностям, тут же будет испещрено уродливыми прыщами.       И пусть это можно было счесть за нападение на ученика, Гермиона была категорически уверена, что это являлось единственным способом обеспечить полную конфиденциальность.       Страх служил прекрасной преградой к предательству.       — Ты пугаешь. И сильно, — тихо добавил Уизли.       — Сочту за комплимент.       Уизли покосился на Тео.       — Не смотри на меня. Я не хочу лишний раз открывать рот в её присутствии, пока она проворачивает такое.       — Не вижу в этом ничего… такого страшного и пугающего.       — Да, ведь это всего лишь упрощённая версия Непреложного обета, — не унимался Уизли, коснувшись своего веснушчатого лица.       — Именно, Рон. Никто не пострадает. Сильно, — уточнила Гермиона. — Хотя след от прыщей останется надолго, если не навсегда. Не хотелось бы проверить это на себе.       Когда она обдумывала и предлагала нечто подобное, её облик менялся и становился не то чтобы загадочным, сколько чарующим. Тео с нескрываемым восхищением смотрел на неё и пришёл в себя лишь тогда, когда Уизли шикнул от боли, стоило Гермионе больно ущипнуть его за плечо.       — Я ведь ничего такого не сказал. Просто напомнил, что ты бываешь довольно мстительной.       — Скитер тогда это заслужила. Она обвинила меня в использовании приворотных зелий в прошлом году, из-за чего поклонницы, и твои в том числе, — указала она на Поттера, — посылали мне гневные громовещатели. И это я ещё не вспомнила о том, как лечила кожу на руках от гноя бубонтюбера, который оказался в одном из таких конвертов!       — Я ведь был не при чём!       — Я знаю, Гарри. Ты просто попал под горячую руку. — Взяв эмоции под контроль, Гермиона выдохнула и вмиг стала серьёзной. — Об этом заклинании знаете только вы. Не сообщайте никому.       — Не завидую твоему будущему мужу, — пробормотал себе под нос Уизли. — Упаси его Мерлин, если ты заподозришь его в предательстве.       Тео смотрел, как она объясняла Уизли принцип действия проклятия, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Это была не та Гермиона, что поднимала руку на каждом уроке. Это была другая. Та, что держала в банке Риту Скитер. Та, что без колебаний атаковала Пожирателей Смерти. В её голосе звучал холодный металл, и этот звук проникал ему под кожу, вызывая дрожь. Уизли видел в этом жестокость. Поттер — необходимость. А Тео видел в этом её. Настоящую. И это пугало и притягивало одновременно.       — Будем надеяться, что мой муж не будет столь глуп, чтобы давать мне повод усомниться в его преданности, — сказала она и коротко взглянула на Тео.       И будь он проклят, если ему показалось, что его сердце не ухватилось за короткий миг тепла, который окутал тело, стоило в голове возникнуть мимолётной и тусклой мысли о будущем.       Совместном и, наверное, невозможном будущем.

1998 год

Гермиона Грейнджер

Лондон

      Казалось, что руны, списком украшавшие жёлтые страницы учебника, не отличались друг от друга. Лишь одна крошечная деталь: то более заострённый верх, то чуть более продолговатый низ — делала их уникальными и наделяла разными значениями.       Исписав порядка ста сорока трёх листов пергамента об истории возникновения скандинавских рун, Гермиона устало выдохнула и отложила перо. Ей всё казалось, что беззаботное состояние её рассудка и тела скоро подойдёт к концу, поэтому она хваталась за любую минуту и возможность, чтобы воспользоваться шансом и наперёд изучить программу.       Она досрочно отправила несколько эссе преподавателям по целому ряду сложнейших, как её пытались убедить, дисциплин, и тут же принялась за последовательное изучение предметов, формировавших фундамент последующего семестра.       Мама четыре раза упоминала, что Гермионе необходимо завести новые знакомства, обрасти связями помимо тех, что она сплела во время обучения в Хогвартсе, создать вокруг себя совершенно новый круг. И всякий раз эти разговоры заканчивались, стоило Гермионе только заикнуться о том положении, в котором она оказалась. Помимо того, что её характер вряд ли можно было назвать лёгким, так и ранняя беременность не добавляли ей очков в завоевании друзей.       Вероятно, она всё же попробует хотя бы познакомиться с кем-то, что уже определённо будет странно, учитывая минувшие недели после начала первого семестра. Но точно не сегодня. И не к выходным, до которых осталось два дня. Возможно, с понедельника. Будет зависеть от настроения, погоды, расположения планет.       Каждый день, который она так упрямо наполняла всё новыми и новыми задачами, проходил быстрее предыдущего. До основания стирал любые зачатки мыслей о том, где она поступила неправильно и что следовало изменить в прошлом. А размышления о прошлом заведомо вели к воспоминаниям о Кормаке, том вечере в Хогсмиде, взгляде Тео, в котором можно было разглядеть разрушенное до основания сердце, боль под рёбрами, пульсирующую в такт содрогающимся от слёз Гермионы плечам…       Она тут же взяла себя в руки.       Последний раз они с Теодором общались в день её рождения — практически месяц назад. На памяти Гермионы это буквально был самый долгий период молчания, и она, конечно же, в расчёт не брала летние каникулы, когда обмен письмами был затруднён из-за контроля со стороны его отца.       Стоило написать первой?       Почему раньше она не задавалась таким вопросом, а просто чиркала на пергаменте всё, что волновало её, и без задней мысли отправляла?       Может, стоило ему всё же сообщить? Или повременить и при личной встрече рассказать о том, что произошло всего за пару месяцев, и как жизнь Гермионы изменилась в один миг? Осталось ведь дотерпеть до Рождества.       А Джинни, Гарри? Они разве не заслуживали знать?       Гермиона прижала колени к груди и, склонив голову, прикрыла веки.       Она была отвратительным другом. Ужаснейшим из всех, по всей видимости.       Осознание полоснуло разум Гермионы ровно тот момент, как отложенное на стол перо слетело и тихо приземлилось на ковёр. Медленно открыв глаза, Гермиона перевела взгляд на него. Чернила брызнули на ворс. В пергаментом хаосе возле учебников осталось несколько не исписанных фрагментов бумаги.       «Дорогой Тео» — беззвучно нацарапала Гермиона, но тут же захотела зачеркнуть. Слишком фамильярно звучало начало письма. Она убрала следы чернил с бумаги.       «Тео!» — так было лучше.       Гермиона пообещала себе, что напишет ему всё то, что придёт на ум. Не будет исправлять или менять что-то, не будет убирать и лукавить, чтобы скрыть за ширмой пустых слов правду.       «Это письмо…» — успела написать она, пока крупная слеза не приземлилась в центре ещё чистого пергамента.       Разве такие вести сообщают в простом письме? По сути, обезличенном тексте, без возможности коснуться и как-то успокоить. И в целом жить в неведении и ожидании ответа.       Гермиона глубоко задумалась и не заметила, как иссиня-чёрная клякса упала рядом со скукожившимся следом от влаги. Пусть в этом письме будет всё: раскрытие тайны, извинения за невозможность рассказать до тех пор, пока секрет не пустил корни так глубоко, эмоции, смешанные с грязью на бумаге.       Всё.       Она продолжила писать и остановилась лишь тогда, когда пергамент не смог бы уместить ни слова больше. Ей даже полегчало. Всего на миг, но правда стало лучше.       В тексте не было ни строчки о любви.       Гермиона решила оставить её нетронутой, только для себя, ещё на время. Страх быть отвергнутой, непонятой, навязчивой в узел свернул рассудок.       Тео не заслуживал быть загнанным в тупик ещё и этим губительным и отчасти глупейшим признанием. Не тогда, когда он так далеко. Не тогда, когда Гермиона из его лучшей подруги превратилась в лгунью. Не тогда, когда этот порыв мог быть лишь отголоском бушующих внутри гормонов.       Однако сил отправить письмо у неё всё равно не нашлось. Как не нашлось и храбрости. Её гриффиндорская натура сжалась внутри и никак не могла выбраться наружу под гнётом растерянности и вероятности, что всё больше не сможет быть как прежде.       Вероятно, стоило чуть сгладить все углы? Написать кратко, без лишних чувств, просто обозначить грядущие перемены?       Гермиона ухватилась за чистый пергамент и тут же принялась писать, спрятав эмоции где-то в глубине. Она вернётся к ним немного позже, когда буря поутихнет. Закончив второе письмо, Гермиона положила два текста перед собой и вновь задумалась.       Нерациональные мысли так редко брали над ней верх, что она чувствовала себя сбившейся с пути. Будто ей приходилось искать баланс на хрупком мостике между правильным, но болезненным и лживым, но простым.       Она сидела над двумя листами пергамента, как над двумя вариантами своей казни. Первый — эмоциональный, сбивчивый, полный пятен от слёз и чернил. Признание. Капитуляция. Он был похож на вскрытую вену.       Второй — сухой, деловой, выверенный до последней запятой. Краткая сводка событий, замаскированная под дружеское письмо. Он был похож на отчёт аврора с места преступления.       Взгляд упал на зеркало, лежащее на тумбочке. Она могла бы сказать ему всё прямо сейчас. Увидеть его лицо, его глаза. И именно эта мысль парализовала её ужасом. Она не вынесет его взгляда. Не вынесет паузы, которая покажется вечностью. Не вынесет разочарования, которое исказит его черты в реальном времени. Письмо... письмо давало иллюзию контроля. Оно давало ему время. И, что важнее, оно давало время ей. Это была трусость, обёрнутая в заботу. Она пряталась за пергаментом и чернилами от правды, которую боялась увидеть в его глазах.       Пора было принять решение. Не осталось больше шанса медлить.       Одно из писем, свёрнутое в свиток, лежало в дрожащей ладони Гермионы ровно до тех пор, пока сова цепкими когтями не схватила его и не полетела прочь.       Рука непроизвольно легла на живот, совсем немного, незаметно для других, но критически заметно для Гермионы, округлившийся. И это маленькое движение вдруг наполнилось каким-то ранее неизведанным ощущением.       Гермиона медленно дышала, боясь спугнуть призрачное чувство, которое никак не удавалось распознать.       Оно несло в себе спокойствие и одновременно черты зарождающейся паники. Парадоксальный, удивительный, слегка пугающий поток прошёл сквозь тело вплоть до кончиков пальцев и будто наэлектризовал пространство.       Всё в одночасье словно перестало иметь смысл. Ни страхи, ни сомнения, ни уловки судьбы, которая заставила Гермиону шагнуть в капкан принятых решений.       Она смотрела вслед удаляющейся совы и не чувствовала ничего, кроме облегчения.

1995 год

Гермиона Грейнджер

Хогвартс

      Снег тянулся серебряной нитью вдоль макушек высоких деревьев за пределами замка. Поблескивали вдали красноватые пики гор, что низким хребтом огибали утопающий в закате горизонт.       Мороз резанул внезапно. И щеки Гермионы покалывало от холода, пока она уверенным шагом приближалась к одной из арок, ведущих к выходу из Хогвартса. Даже наложенные на перчатки согревающие чары не справлялись с пробирающим до костей ледяным порывом ветра — кончики пальцев немели и неприятно саднили, словно на коже образовались крошечные порезы.       — И нужно тебе было вытаскивать меня из замка в такую погоду! — недовольно буркнула Гермиона, упрямо смотря под ноги и боковым зрением стараясь игнорировать идущего рядом Тео. — Неужели нельзя было отправиться в Выручай-комнату?       На периферии раздался недовольный вздох, превративший застывший от холода воздух в клубок горячего пара.       — Я говорил тебе — там сейчас занято. И в Выручай-комнате нет того, что я хочу тебе показать.       — Откуда ты знаешь? И кем там вообще может быть занято?       Тео промолчал, а мороз, как и раздражение Гермионы, продолжали крепнуть. И распознать, почему Нотт практически безосновательно и стремительно стал выводить её из себя, было невозможно. Это просто… зрело и бурлило внутри Гермионы, в особенности желание пихнуть его, да посильнее.       И поцеловать его.       Она устала это отрицать, но и принимать это желание за нечто нормальное и естественное ей тоже было чуждо. Для Гермионы всегда поступки делились на правильные и неправильные, и больная потребность поцеловать Тео явно относилась ко второму типу.       Совершенно нерациональный всплеск этого чувства буквально выбивал землю у неё из-под ног, и Гермиона едва не упала в сугроб, споткнувшись об очередной скрытый под покровом снега камень. Подошва оказалась на удивление скользкой — резиновый рельеф не мог зацепиться за бугры на обледеневшей земле, заставляя нервничать ещё и из-за боязни вовсе рухнуть и отбить себе копчик.       — Аккуратнее, — мягко произнёс Тео и протянул ей ладонь, чтобы дальнейший путь прошёл без происшествий.       — Ага, — сдержанно кивнула Гермиона и закатила глаза.       Ему нельзя было её касаться. Это было бы неправильно.       Ещё чего — поцеловать Тео.       Дурость. Глупость. Абсурд.       Но что самое удивительное и пугающее одновременно — желание коснуться своими губами его губ ведь вспыхнуло в Гермионе не впервые. Эта жажда появилась уже как минимум год назад, а то и больше. И если бы она вовремя определила эти желания — уничтожила бы их на корню, не давая стеблям любопытства даже малейшего шанса пробиться на свет.       Ведь большинство вещей она делала именно из-за интереса и желания его утолить.       — Я не хочу идти дальше. Мы и так сильно отдалились от замка.       — Это не нарушает правила.       — Это нарушает режим моего дня.       — Раньше наши вылазки не смущали тебя.       — Именно, но это, как ты мог заметить, было раньше, — фыркнула Гермиона.       Тео кисло улыбнулся, но всё же не решился продолжить спор. Вероятно, внутренний голос твердил ему не дразнить Гермиону, которая, как он, видимо, заметил, была не в том расположении духа.       У неё перед глазами всё ещё стояла та картина из Большого зала: Тео, Трейси Девис, их смех, раздававшийся в унисон стуку посуды, и взгляды. О, как много было в этих взглядах того, за что Гермиона хотела проклясть их в то же мгновение.       Даже Джинни заметила, как она переменилась в лице за обедом, но промолчала, хоть и бросила на Гермиону многозначительный взгляд. А то, как тёмно-рыжие брови полетели вверх, было красноречивее всех слов.       Это напоминало ревность. Гадкое и липкое чувство, которое преследовало Гермиону на протяжении почти всего четвёртого года обучения, когда Тео, словно плющ, вился вокруг Вивьен Дюбуа. И пусть её имя и звучало мягко и плавно, внутри Гермионы разгоралась лишь острая и опасная смесь при воспоминании светлых волос, фарфоровой кожи и изящных движений.       Хотелось выжечь себе из памяти и то, как Тео и мисс Дюбуа плыли в танце вдоль стен Большого зала, пока Гермиона старалась не вскрикнуть от неловких движений Крама. В тот миг, когда сильные руки Виктора вели её и поднимали над землёй, в следующий момент плавно опуская обратно, Гермиона только и думала, как Тео кружился с Вивьен, не спуская с той глаз.       И как же было трудно отрицать, что первый поцелуй Гермиона подарила Краму только из потребности заглушить ту самую пресловутую ревность, которая то и дело подталкивала её на совершение необдуманных поступков.       Вряд ли губы Тео были похожи на губы Виктора.       И вряд ли Гермиона когда-либо это проверит. Возможно, только на смертном одре или блуждая в лабиринтах безумных снов.       — Мы на месте, — радостно сообщил Тео и в ожидании уставился на Гермиону, которая будто крепким щипцами вытащила себя из раздумий и в недоумении взглянула на своего спутника. Затем медленно осмотрелась по сторонам. Вокруг мирно покачивались редкие деревья, вглубь леса уходила витиеватая дорожка, а ветер разгуливался сильнее и сильнее с каждой секундой, вынуждая кожу покрыться мурашками.       — И что я должна здесь увидеть?       — Не здесь.       — У тебя плохо получается говорить загадками, Нотт, — устало проговорила Гермиона.       Тео сузил глаза и склонил голову вбок.       — Когда ты называешь меня по фамилии, это не предвещает ничего хорошего.       — Ты вытянул меня из тёплой библиотеки, заставил идти по стуже, и, когда сказал, что мы на месте, оказалось, что мы просто пришли… куда? К лесу?       — Присмотрись получше, Грейнджер.       Гермионе пришлось подавить порыв закатить глаза и всё же внимательно изучить место, в котором они оказались.       Нетронутый снег пухом покрывал мелкие холмики, вечернее солнце отливало высветленной медью и приглушенно поблескивало меж стволов. Взгляд цеплялся за ветки и поредевшие кусты, пока внезапно не остался прикованным к странной и инородной детали под одним из кустарников.       — Что это?       — Подойти и проверь, — хитро ухмыльнувшись, сказал Тео.       Гермиона могла бы что-то ответить, чтобы поубавить веселье в его голосе, но любопытство сжирало её, и ноги уже устремились в сторону торчавшего из земли предмета.       Ручка. Будто от люка. Но крышки видно не было. На ту, вероятно, были наложены дезиллюминационные чары, что подстраивались под изменения окружающей среды.       Гермиона вопросительно взглянула на Тео, и тот лишь коротко кивнул.       Хоть руки Гермионы и плохо ее слушались от мороза, крышка люка довольно легко поддалась ей, хоть и с легким скрипом, стоило ей дернуть за ручку. Ее взору открылся довольно узкий проход, обложенный состаренным временем камнем.       — Куда он ведёт?       — В Хогвартс.       — Это… один из тайных проходов в замок? Но его ведь не было на карте Мародёров.       — Эльфы вряд ли охотно бы поделились секретом с теми, кто ворует еду из столовой и устраивает в кабинетах хаос, который им же приходится убирать, — буднично пожал плечами Тео, но стоило Гермионе удивлённо уставиться на него, сразу же выпрямил спину и горделиво отвёл плечи назад. — Г.А.В.Н.Э. даёт свои плоды.       — Эльфы поделились этим с тобой?       — Именно. Даже среди свято преданных своим устоям эльфов есть еретики.       — Мерлин… И в обмен на что они раскрыли тебе этот секрет?       — Неважно, — стушевался Тео, явно утаивая что-то, что могло запросто обострить чувство справедливости в Гермионе.       — Ну уж нет. — Отпустив крышку люка, выпрямилась она. — Выкладывай. Действия Ассоциации не могут иметь ничего общего с притеснениями эльфов. Если ты заставил какого-то эльфа выдать тебе тайну под страхом…       — Я никого не заставлял. Лишь пообещал кое-что.       — И что же? — не унималась Гермиона.       Тео скрестил руки на груди. Он выглядел таким забавным в вязаной полосатой шапке и раскрасневшимися от мороза щеками, что Гермиона невольно усмехнулась про себя, стараясь внешне сохранять строгое выражение лица.       — Обещай, что не будешь злиться, Грейнджер.       — Когда ты называешь меня по фамилии, это не предвещает ничего хорошего, — повторила она его же слова.       Тео поджал губы.       — Я пообещал им, что ты перестанешь разбрасывать вещи в гостиной Гриффиндора. Эльфы уже давно раскусили твой коварный план, поэтому все носки, которые я помогал тебе вязать, убирает Добби.       Возмущение волной окатило Гермиону, но она, сдержав себя в руках, лишь вдохнула промёрзлый воздух и едва не зашлась кашлем от обдавшего горло холодка.       — Это важнейший пункт в деятельности Ассоциации.       Тео ничего не ответил и точно перебирал в голове варианты, как сменить тему разговора.       — Мы можем вернуться по этому туннелю обратно, — предложил Нотт.       Визгливая гордость твердила Гермионе отказаться, высказать Тео всё, что она о нём думала, и всё, что думала о его преданности Ассоциации, но холодный — во всех смыслах — разум уговаривал её согласиться и спуститься в тёплый туннель.       Получив кивок согласия, Нотт приблизился к люку, открыл его и первым ступил на верхнюю ступень лестницы, ведущей вниз.       Гермиона следом отправилась за Тео и, оказавшись с ним внутри длинного туннеля, громко вдохнула.       — Насильно им не даруешь свободу. Для эльфов она заключается в подчинении. — И только ноги Гермионы коснулись пола, как Тео решил продолжить разговор.       — Они просто не знают другой жизни.       — Выполняя приказы волшебников всю свою многовековую историю, эльфы будут считать, что подаренная тобой свобода — пытка. Они не будут знать, что делать и куда бежать. И взять того же Добби… — продолжал рассуждать Тео. — Его свобода заключается в помощи Поттеру. И даже если учесть то, что тот не отдаёт ему приказы, Добби всё равно исполняет то, что ему говорят.       — Его свобода заключается в выборе: кому помогать, а кому — нет, — вступила Гермиона в спор, который даже не хотела развивать.       Их приглушённые шаги отбивались вибрациями от стен, а голоса уносились вдаль, впитываясь в камень.       — Иногда твоё упрямство выводит из себя.       — Иногда твоя узколобость выводит из себя. — Гермиона украдкой взглянула на Тео и, заметив, что он улыбался и не сводил с неё глаз, тут же ощутила, как нервные окончания пронзил импульс смущения.       Либо же так падал тусклый свет на его лицо, отчего казалось, что он почти что любовался Гермионой.       Да и с чего бы?       Будто прочитав её мысли, Тео отвернулся и уставился вперёд.       И они оба прекрасно игнорировали тот факт, что их руки практически соприкасались при ходьбе по узкому туннелю.       Гермиона никогда не волновалась, находясь в его обществе, либо же не придавала этому такое значение, как сейчас.       Тео имел свой шарм, заразительно смеялся и мог очаровательно улыбаться ей. От него вкусно пахло, и иногда чёрные волосы блестели, когда на них падали лучи солнца. Он умел смешить, поддерживать и никогда не осуждал Гермиону.       И эти качества делали его не только её лучшим другом, но и тем человеком, в которого она могла бы с лёгкостью влюбиться.       Что она, видимо, и сделала, вопреки здравому смыслу.

1998 год

Теодор Нотт

Париж

      Тео полагал, что накинет на плечи пальто ближе к середине ноября, но погода в Париже внезапно напомнила ему о той стране, которая находилась за проливом Ла-Манш, и в которой дожди и серое небо считались неотъемлемой частью будней ещё с середины августа.       Так что октябрьские пасмурные пейзажи вернули его мыслями домой.       Однако настроение оставалось приподнятым.       Дуэльный клуб оказался не тем, что представлял Тео. Численность этого сообщества не превышала пятнадцати человек, и, к его удивлению, они придерживались всего одного правила — запрет на использование Убивающего заклятия. Даже другие Непростительные не были категорически запрещены, однако их применение открыто не приветствовали.       — Никто никого не сведёт с ума, — пыталась убедить его на первой встрече клуба Вивьен. — Тем более, никто не использует Империус или Круциатус за пределами этого места, — мягко улыбнулась она, окинув взглядом пространство, в котором встречались члены клуба.       И пусть она сохраняла лицо, была милой и вежливой, Тео заметил красноту вокруг её глаз и изредка подрагивающие губы, словно Дюбуа вот-вот могла расплакаться. Но спросить он не решался. Если бы ей и хотелось чем-то поделиться с ним, она бы это сделала, а так — они даже не были друзьями. Едва ли он вообще хорошо знал новую версию Вивьен, которая не могла не измениться с тех самых пор, когда плавной походкой шествовала по Хогвартсу.       Однако любование Вивьен было не единственной причиной, по которой Тео присутствовал сегодня в клубе.       Что точно стало ясно — Бернар не чурался использования болезненных проклятий против своих оппонентов. Он вообще был довольно жесток и упрям, когда победа маячила перед ним. Будто это не было простым дуэльным сражением, а являлось ничем иным, как битвой за свою честь и жизнь.       Теодор не жаждал вступать в бой на первой встрече, но под общее ликование ему всё же не оставили выбора, когда он посетил собрание в третий раз. Он сошёлся в поединке с третьекурсником по имени Хавьер, чьё лицо было усыпано не затянувшимися порезами.       Тео встал в позу, заведя левую руку за спину, и перехватил поудобнее палочку в правой ладони. Как только раздался глубокий звон маленького колокольчика, с губ Хавьера тут же сорвалось проклятье, едва не угодившее Тео в левое бедро. Ещё мгновение — и кожа покрылась бы гнойными нарывами, что запросто могли бы добраться до костей.       Пара разноцветных вспышек проскользнула над макушкой и пролетела мимо рёбер в тот миг, когда Тео ловко увернулся от атаки и, направив палочку на Хавьера, выпустил в него поток красных и жёлтых лучей, чтобы сначала обездвижить, а следом и лишить оппонента возможности продолжить дуэль.       Вивьен предупреждала, что французы могут сначала показаться излишне мягкими и простыми, но, когда дело касалось защиты и последующей атаки, менялись и принимали совершенно иной облик. Хавьер отшатнулся, когда всего одно из заклинаний, выпущенных Тео, угодило в него, и ожесточился. Он явно не был готов к проигрышу или ничьей.       Когда проклятие ударило в него, это был не просто сноп искр, а тупой, выворачивающий удар под дых, который вышиб из легких весь воздух. Каменный пол встретил его спину с окончательной, безжалостной твердостью. На мгновение он видел лишь кружащиеся пылинки в одиноком луче света из высокого окна.       Мерлин, Тео давно не было настолько паршиво.       По небольшому помещению, вместившему в себя всех членов дуэльного клуба, прокатилась волна разнообразных звуков: от удивлённых вздохов до восторженного свиста.       Проигранная первая схватка могла бы задеть Тео сильнее, если бы первым, что он увидел, открыв глаза, не стало бы прекрасное лицо встревоженной Вивьен.       О, под таким углом и при такоц близости ему удалось получше разглядеть её губы и убедиться в том, что они, вероятно, оставались такими же нежными, как и много лет назад.       — Унизительно, — прохрипел Тео, подавившись сдавленным смешком.       — Ты в порядке?       — Не считая уязвлённого эго? Да.       — Я помогу тебе… — Вивьен хрупкими руками помогла Тео приподняться, пока Хавьер приближался к ним. Неужели здесь было принято добивать лежачего?       — Приятель, — протянул он ладонь, и как бы Тео не хотелось, чтобы Вивьен продолжала прикасаться к нему, вряд ли у неё хватило бы сил удержать его, поэтому пришлось принять помощь Хавьера, — мы здесь не очень-то любим правила честной борьбы. В почёте у нас хитрость и щепотка жестокости.       — Приму к сведению.       Хавьер хотел было что-то ещё сказать, но Бернар окликнул его, и тот стремительно направился к нему.       А вот Вивьен осталась рядом.       — Ты не сильно ушибся?       — Нет, со мной правда всё хорошо. Бывало гораздо хуже, — убедительно произнёс он.       — Было бы обидно потерять тебя, — сказала она, и её голос стал спасательным кругом в оглушающей тишине. Он заметил едва уловимую дрожь в её руке, когда она помогла ему подняться, и покрасневшую кожу вокруг глаз. Там была целая история, свежая рана, которую она отчаянно пыталась скрыть. Он увидел пустое место на её пальце — там, где раньше было обещание. И в этот момент понял: его парижская ссылка только что стала бесконечно сложнее. — Бернар сегодня не в духе, как и половина присутствующих. Мы можем уйти.       — Что-то произошло?       — Я… Наверное, ты вряд ли сможешь это понять.       — Я мог бы постараться, — настойчиво сказал Тео, сузив глаза. Ему не нравилось, когда что-то пытались решить за него.       Вивьен заметно растерялась. Вероятно, впервые Тео видел её такой с той их встречи в книжном магазине. И то смущение носило совсем другой характер нежели это, что сейчас отобразилось на её лице.       — Давай поговорим за обедом?       Тео оставалось лишь согласно кивнуть.

***

      — Ты не ошиблась, когда сказала, что я вряд ли смогу это понять. — Тео кусок в горло не лез с момента, как Вивьен обрушила на него новость, которая совсем не вязалась с его мировоззрением.       Магическая Франция всегда гордилась тем, что не допустила развязывания войны на почве ненависти, которая мрачным клеймом покоилась на страницах истории Англии. И на политической арене, точнее, в скрытых от простых обывателей кулуарах, члены правительства то и дело в, на первый взгляд, отстранённых разговорах упоминали об этом национальном достижении.       Однако радикальные движения становились могущественнее и властнее, но по-прежнему были не в силах протолкнуть идею о необходимом и потенциально выгодном разделении, что стоило бы чёрным по белому отразить в законах.       — Молодое поколение чистокровных волшебников озабочено, что могут начаться притеснения.       — Кем? Маглорождёнными, имеющими такое же право быть частью магического общества? Сквибами, являющимися…       — Тео, потише, — строгим, но в то же время успокаивающим тоном прервала его Вивьен.       — Ты тоже так считаешь?       Она закусила нижнюю губу и уже почти что раздробила сердце Тео на осколки, если бы не качнула головой в отрицательном жесте. И облегчение обняло за плечи, но лишь на миг.       — Моя ситуация и взгляд на эти вещи сложнее, чем у многих. — В её глазах не было вины или осуждения.       Тео откинулся на спинку стула. Какое-то кремовое пирожное, которое Вивьен уговорила его попробовать, оставалось нетронутым и даже выглядело отвратительно в тонах этой беседы.       — Ненависть порождает ещё большую ненависть.       — Я полностью с этим согласна.       — Как ты можешь быть с этим согласна, но в то же время считать, что это нормальный порядок вещей? В разделении людей по статусу крови заключается огромное зло. Масштабное и убийственное по своей силе.       Вивьен хранила молчание несколько долгих секунд.       — Я не говорила, что поддерживаю это.       — Но и не стала утверждать обратное.       В мыслях Тео вращался калейдоскоп воспоминаний о Гермионе. Он возвращался к этим памятным моментам в секунды растерянности, хаоса вокруг.       Когда пространство бушевало, она служила якорем. Когда мир покрывался острыми шипами, она умело защищала разум от болезненных уколов.       — Такова природа мира, в котором мы с тобой сейчас существуем. Соединённое королевство преобразовалось и переродилось, но Франция движется по своему пути. И кто может точно сказать, как правильно?       — Я. Я точно могу сказать, что так неправильно, — возразил Тео.       Как они могли не понимать, что их мышление и выбор очевидно ужасны? Как могли не опираться на опыт, полученный соседней страной? Как могли допускать даже мысль, что узурпация одних ради выгоды других — ничто иное, как преступление?       — Ты можешь продолжать сопротивляться и быть несогласным, но политика Франции останется прежней, пока изменения не будут согласованы. Поэтому Бернар и остальные так злы — законопроекты пока ещё не приняты из-за разногласий в нашем Министерстве.       — Откуда тебе известно столько о политике?       — Я рождена в семье политиков. У меня не было шанса остаться в стороне.       — И какая же у тебя позиция? Я так и не понял. — Тео углубился в мягкую обивку стула. Ему хотелось вовсе раствориться в бархате предмета мебели — возможность остаться с Вивьен наедине и узнать её получше ускользала от него подобно крошечным песчинкам, просачивающимся между пальцев.       Он слушал её рассуждения о статусе крови и политических фракциях, и это было всё равно что наблюдать, как прекрасная фарфоровая кукла обсуждает тонкости пыток. Слова были изящны, подача — безупречна, но суть была уродливой и до боли знакомой. Тот же яд, просто в более красивом флаконе.       — Я знакома с прекрасными маглорождёнными. И, помню, что ты тоже, — ответила Вивьен уклончиво. Её взгляд наполнился тоской и неуверенностью. Ей явно не нравилось то русло, в которое направлялся дальнейший разговор. — Мне отвратительна любая мысль об ограничениях в правах волшебников.       — Но…       — Но, Теодор, я просто не желаю обсуждать это сейчас, — отрезала она. И, судя по её вытянутым в прямую линию губам и нахмуренным бровям, Тео и правда стоило отступить, если он не хотел на корню уничтожить любые дружеские отношения с Дюбуа.       Сделав глоток чая, он опустил глаза на сложенные на столе руки Вивьен и, видимо, слишком надолго задержал взгляд. Голое, пустое место на её пальце, где раньше сверкало кольцо. Это была не просто отсутствующая драгоценность. Это была зияющая рана.       — Мы расторгли помолвку, — потеребив безымянный палец, свободный от кольца, сказала Вивьен.       Так вот, в чём крылась тайна её покрасневшей и сухой кожи под глазами. И губ, подрагивающих от накатывающих слёз.       И Тео стоило бы огорчиться, испытать досаду и горечь от новости, которая вдруг оглушила его, но он мог думать лишь о том, что это, вероятно, мог быть его шанс.       — Мне жаль, — притворно огорчившись, сказал Тео. Мерлин, он, вероятно, был ужасным человеком, раз его радовало чужое горе. Однако ничего не мог с этим поделать.       Вивьен из недосягаемой звезды внезапно обрела реальные черты.       — Всё хорошо. Всё так, как и должно быть, — протянула она и изящно отпила из кружки. — Я бы не хотела об этом говорить. Пока что.       Тео кивнул. И пусть его раздирало любопытство, он не стал бы нарушать её границы и заходить за чётко очерченную линию.       Однако стоило Вивьен сказать ему об этом, он вплоть до самой глубокой ночи не мог уснуть, гонимый мыслями о том, какой следующий шаг ему стоило бы предпринять.       Вивьен могла умело вогнать его в клетку безумия. Она сладко, почти что приторно хихикала, аккуратно прикрывая губы ладошкой. Мягко поправляла пряди волос, что надоедливо спадали на лицо. Касалась плеча Тео каждый раз, когда он рассказывал ей что-то, что она считала невероятным или невозможным. И в такие моменты всегда распахивала рот и не моргала долгие секунды, пока не начинала заразительно смеяться.       И это было так хорошо. Это преподносило Тео чашу с счастливыми воспоминаниями, из которой он с удовольствием испивал, чтобы затуманить мысли об Англии и людях, что остались там.       В тот же миг его пронзила ужасная, эгоистичная мысль, такая острая и ясная, что он невольно вздрогнул. Шанс. Слово на вкус было как пепел. Её разбитое сердце — его возможность. Её боль — его потенциальное спасение от призрака девушки, оставшейся за проливом. Он почувствовал себя последним хищником, кружащим над раненым зверем. И самое отвратительное? Ему было всё равно. Он так изголодался по свету, что был готов найти его в её тьме. В тот вечер он не стал разбирать почту. Он просто сидел в темноте, позволяя больному, пьянящему чувству надежды поглотить себя. Это было очень похоже на то, каково быть злодеем. И очень похоже на облегчение.       Жизнь начинала преображаться, обретала краски и дрейфующие раньше вдалеке возможности подплывали ближе. От этих мыслей дрожь пробивалась сквозь кожный покров.       У Тео даже не осталось сил, чтобы тщательно проверить почту. Он мельком увидел выписки из городской библиотеки за углом, счёт на оплату квартиры, непонятный свиток и небольшой конверт с сиреневой лентой и серебряным тиснением с обратной стороны.       «Спасибо за этот день!» — было написано на пергаменте размашистым почерком, и в конце инициалы В.Д.       Вся остальная почта сразу же потеряла значение.       Тео чувствовал себя болваном. Окрылённым из-за пары часов, проведённых вместе с девушкой, болваном.