Мотыльки

1997 год

Теодор Нотт

Хогвартс

      Сентябрь в этом году был обманчиво тихим, словно сам мир, измученный войной, пытался взять передышку. Воздух у Чёрного озера имел тот острый, чистый вкус осени, который обещал перемены, но тишина не была умиротворяющей. Она была тяжёлой, наполненной призраками прошлого и тревогой о ещё не написанном будущем.       Они сидели на своём месте, под сенью старого дуба, чья листва уже была тронута первой, робкой желтизной. Это место стало для них чем-то большим, чем просто убежищем. В первый год после войны, когда стены Хогвартса всё ещё помнили крики и вспышки заклятий, они учились заново дышать.       Гермиона была погружена в книгу. Её кудри, которые она тщетно пыталась убрать за уши, выбивались и падали на страницы. Теодор наблюдал за ней, лениво перебирая сухие листья на земле. Он мог бы смотреть на это часами. В этом простом, привычном жесте было больше стабильности и правды, чем во всех натянутых улыбках и натужных разговорах о «новом, светлом будущем».       — Не могу поверить, что они всерьёз собираются это устраивать, — прервал он молчание. Голос прозвучал чуть хрипло.       Гермиона не подняла голову. Она дочитала абзац, словно давая себе секунду на то, чтобы вернуться из мира букв в хрупкую реальность.       — Ты о выпускном бале? — спросила она, и в её голосе прозвучало лёгкое удивление.       — О нём. Кажется немного… абсурдным. После всего. Платья, танцы, пунш. Словно мы пытаемся драконью оспу отваром из мяты.       Наконец она посмотрела на него. В её карих глазах больше не плясали беззаботные смешинки, как раньше. В них была мудрость, которой не должно быть у молодой девушки.       — Иногда, Теодор, миру просто необходимо притвориться, что он в порядке, чтобы однажды им стать по-настоящему, — мягко возразила Гермиона. — Людям нужен этот вечер. Нужен символ того, что мы победили не только войну, но и тьму внутри себя. Что мы всё ещё можем радоваться.       Тео горько усмехнулся, подбрасывая в воздух сухой лист.       — Радоваться? Посмотри вокруг. Все разбились на пары, как будто боятся остаться в одиночестве. Поттер с Уизлеттой, Уизел с… кем бы он там ни был сегодня. Все отчаянно строят себе спасательные плоты. А я… — он замолчал, подбирая слова, — я чувствую себя так, словно стою на берегу и просто смотрю.       В его словах не было жалости к себе, лишь холодная констатация факта. Он был Ноттом. Сыном Пожирателя Смерти, пусть и выбравшим правильную сторону. Он навсегда останется в этом странном лимбе между двумя мирами. Слишком «тёмный» для одних, предатель для других. И эта мысль, как заноза, сидела в нём с самого возвращения в Хогвартс. Этот год был последним шансом. Последним шансом почувствовать себя… нормальным. Последним шансом что-то изменить между ними.       И тут в его голове разгорелась эта идея. Не отчаянная, как могла бы быть год назад, а скорее… защитная. Желание создать свой собственный маленький плот, на котором будет только один человек, который его поймёт. Он думал об этом долго, почти все лето, и вот сейчас наконец нашел подходящий момент.       — Давай заключим сделку, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал легкомысленно, хотя сердце застучало громче. — Логичную, конечно. В твоём стиле.       Гермиона приподняла бровь, в её глазах мелькнуло любопытство.       — Если через год, когда наступит время для всей этой суматохи с выпускным, у тебя никого не будет, и у меня никого не будет… мы пойдём вместе.       Она удивлённо посмотрела на него. Он видел, как её мозг обрабатывает информацию, взвешивает все переменные.       — Ты ведь знаешь, мне не до поиска отношений, — сказала Гермиона, крепче стиснув книгу. — Поэтому… — она коротко пожала плечами. — Возможно, это… прагматично, — наконец произнесла она, и Тео едва сдержал улыбку.       Прагматично.       Идеальное слово.       Безопасное слово.       — Конечно. Это избавит нас от неловких поисков. Мы ведь друзья. Это будет просто дружеский поход на школьный бал. Как финальный аккорд. — Он помолчал, а затем добавил с ноткой самоиронии: — К тому же, подумай, какой фурор мы произведём. Гриффиндор и Слизерин. Можем даже продать эксклюзивные права на фото «Пророку».       Гермиона тихо рассмеялась, и этот звук был для него лучшей музыкой.       — Только если половина гонорара пойдёт в фонд Г.А.В.Н.Э.       — Договорились.       «Финальный аккорд», — повторил он мысленно. Мысль о том, чтобы пойти на этот бал с кем-то другим, казалась ему фальшивой нотой. А мысль о том, чтобы увидеть Гермиону под руку с кем-то ещё… на вкус было как окончательное поражение. Он надеялся, отчаянно надеялся, что за этот год что-то изменится. Что эта дружба, такая прочная и в то же время такая хрупкая, наконец перерастёт во что-то большее. Но он боялся. Боялся спугнуть её, боялся потерять то единственное, что у него было. Эта сделка была его страховкой. Его трусливой попыткой забронировать один вечер с ней и не стесняться держать её за талию, танцевать с ней, дышать ею.       — А если у кого-то из нас кто-то появится? — спросила она, и её взгляд был прямым и честным.       Тео был готов.       — Тогда мы аннулируем сделку. Никаких обид, никаких обязательств. Всё по-честному. Мы ведь хотим друг для друга счастья, так? — Последние слова дались ему с трудом. Он хотел для неё счастья. Но, Мерлин, как же ему хотелось быть его частью.       Гермиона смотрела на него долго, и ему показалось, что она видит его насквозь. Видит его одиночество, его страх перед будущим, его отчаянную потребность в том, чтобы рядом был хотя бы один человек, с которым не нужно притворяться.       — Хорошо, — сказала она наконец. Голос её был тихим, но твёрдым. — Договорились. Он выдохнул. Напряжение, о котором он даже не подозревал, покинуло его плечи.       — Тогда это нужно скрепить, — сказал Теодор и протянул ей мизинец.       Она закатила глаза, но на её губах играла тёплая, настоящая улыбка.       — Мерлин, Теодор, иногда ты невыносим.       — Давай, Грейнджер.       Она вздохнула, но её тонкий палец обвился вокруг его. Его кожа была прохладной, но прикосновение было тёплым. Этот детский жест в их взрослом, израненном мире казался невероятно важным. Это было не просто обещание пойти на танцы. Это было обещание быть рядом. Быть тем самым якорем в море неопределённости, которое ждало их за стенами Хогвартса. Последним напоминанием о том, что, несмотря ни на что, у них всё ещё есть друг.       И, возможно, последней надеждой на что-то большее.

1998 год

Теодор Нотт

Лондон

      Гостиная Грейнджеров была полной противоположностью Нотт-Мэнора. Светлая, уютная, немного хаотичная.       Тишина была почти физически ощутимой. Она давила, вибрировала, заполняла собой всё пространство, не оставляя места для воздуха.       Она что-то сказала про беспорядок, про связывающие руны. Её голос был ровным, почти академическим, но он слышал в нём тончайшую дрожь, как струна, натянутая до предела. «Одно неверное движение, одна лживая мысль — и проклятие обратится на тебя самого».       Это было предупреждение.       Медленно, словно ступая на тонкий лед, Тео опустился на пол напротив нее и сел по-турецки, сложив нога на ногу. Разделил с ней это пространство. Между ними лежали лишь древние символы нерушимых клятв. Какая жестокая ирония.       Он смотрел на неё, и ему казалось, что он видит её впервые.       Наконец, она заговорила. Голос её был тихим, лишённым всякой краски, как у человека, который слишком долго кричал внутри себя:       — Я не знала до самого августа. Сначала… Сначала была просто паника. Животная, слепая. Моё тело, которое я знала как свои пять пальцев, которое всегда подчинялось мне, вдруг стало враждебной территорией. И случилась одна ошибка и её… последствия.       Она обхватила себя руками, словно ей стало холодно, хотя в комнате было тепло. Гермиона сглотнула, и Тео увидел, как задрожал её подбородок.       — Я разочаровалась. Не в ситуации, а в себе. Во всей своей хвалёной логике и умении всё контролировать. Я, Гермиона Грейнджер, оказалась просто глупой девчонкой.       Теодор перестал дышать. Гермиона подняла на него глаза, и в них была холодная, отчаянная честность.       — Сначала я не думала ни о ком. Только о себе. О том, какая я идиотка и что мне делать. И когда паника немного отступила, я подумала о том, что должна написать тебе. Но я просто… не смогла.       Она горько усмехнулась.       — Ты ведь спрашиваешь, почему? Потому что это было унизительно. Не сам факт, Тео. А контекст. Ты — в Париже, начинаешь новую, блестящую жизнь, вдали от всего этого пепелища. А я… я здесь, с последствиями одной ночи с Кормаком МакЛаггеном, — она произнесла его имя так, словно выплюнула что-то прогорклое. — Поэтому я молчала. Пряталась за учёбой, за книгами, за рутиной. Я лгала не тебе, Тео. Я каждый день лгала себе, что смогу найти правильный момент. Что всё как-нибудь образуется. Но такие вещи не образуются. Они просто… случаются. Находят на тебя, как лавина.       Она замолчала, и в наступившей тишине слышно было только, как снег кружился на ветру.       — Я не боялась твоей злости. Я боялась… жалости. Я не могла вынести мысль, что ты будешь смотреть на меня и видеть… это.       Она развела руки, словно показывая на свое тело.       — Как написать письмо, которое начинается со слов: «Привет, Тео. Угадай, кто оказался не таким уж и умным?» Нет таких слов. Нет таких чернил, которые могли бы это передать.       Это было признание в стыде. Признание в том, что его мнение — мнение равного — было для неё тем зеркалом, в которое она побоялась посмотреться.       Теодор долго молчал, переваривая её слова. Они были как яд и лекарство одновременно.       — Ты права, — сказал он, и его голос был глухим, полным бесконечной усталости. — Ты не нашла бы слов. Потому что ты искала оправдания. А нужно было просто сказать правду, какой бы уродливой она ни была.       Он поднялся и подошёл к окну, глядя на мокрые улицы Лондона.       — Я отправился в Париж, чтобы начать с чистого листа. Начать новую жизнь вдали от всего этого, — он неопределенно махнул рукой в сторону, словно указывая на всю Англию. — И я думал, что у меня будет... связь. Что я смогу рассказать тебе о дурацких лекциях, и ты в ответ расскажешь мне о рунах, которые изучаешь. Что у меня будет мой друг. Мой единственный якорь в этом новом мире. А вместо этого я получал письма, где ты говорила, что у тебя всё хорошо. Я думал, что ты идешь дальше, а я… я застрял там, в чужом городе, в одиночестве.       Он резко обернулся, и в его глазах была голая, незащищенная боль.       — А оказалось, ты не шла дальше. Ты тонула. Совершенно одна. И ты не позволила мне даже бросить тебе спасательный круг. Дело не в МакЛаггене, Гермиона. И даже не в ребенке. — Он сделал шаг к ней. — Дело в том, что ты посмотрела на свою самую большую проблему, на свой самый большой страх, и решила, что я не тот человек, которому можно об этом рассказать. Ты вычеркнула меня. Ты лишила меня права быть твоим другом, когда это было нужно больше всего. Вот что больно. Вот что я не могу понять.       Пропасть между ними была всё ещё здесь, но теперь она была заполнена не гневом, а горькой, тяжёлой правдой. Будто не в состоянии больше сидеть, Гермиона поднялась и встала напротив Тео.       — Помню, я как-то пообещал убить его, если он тебя обидит, — сказал он с кривой усмешкой, в которой не было ни капли веселья. Он провёл рукой по волосам. — А теперь… он отец твоего ребёнка. Жизнь — забавная штука, правда?       Гермиона вздрогнула, словно от пощёчины.       — Тео, не надо…       — Говорить правду? Я смотрю на тебя, и меня разрывает. От ярости на него. И от омерзения к себе, потому что я беспомощен. Абсолютно. Беспомощен.       Последнее слово он выдохнул, и оно прозвучало как признание в поражении. Вся напускная злость, которая держала его на ногах, рассыпалась в прах. И что теперь? Кричать дальше? Обвинять? Это ничего не изменит. Не отменит того, что произошло. Не сотрет месяцы её лжи. Не починит то, что треснуло между ними.       Тео опустил взгляд на свои дрожащие руки. Беспомощен. Он ненавидел это чувство больше всего на свете. А потом он снова посмотрел на Гермиону. На то, как она втянула голову в плечи. На её лицо, мокрое от слёз, которые она больше не пыталась скрыть. И его собственная боль отозвалась на её боль с оглушительной силой. Они были двумя зеркалами, отражающими страдания друг друга. И он больше не мог этого выносить. Не мог стоять в стороне.       Он протянул руки и притянул её к себе. Не страстно, не как возлюбленную. Он обнял её так, как обнимают что-то безвозвратно уходящее. Как обнимают память. Он уткнулся лицом в её волосы, вдыхая знакомый запах книг и её самой, и почувствовал, как его собственное сердце разрывается на части. Он держал в руках свою самую большую радость и свою самую большую боль одновременно.       — Я уезжаю после Рождества, — прошептал он ей в макушку, и слова были приговором для них обоих. — Насовсем. Я не смогу вернуться сюда. Не хочу.       Она тихо всхлипнула у него на груди, но не пыталась его удержать. Она всё понимала.       — Я знаю.       Он отстранился, но продолжал держать её за плечи, заставляя смотреть на него. Его пальцы крепко сжимали тонкую ткань её свитера.       — Но это не конец. Слышишь? Что бы ни случилось. — Он горько усмехнулся, пытаясь изобразить бодрость. — Может быть, это и есть наше взросление. Принять, что некоторые вещи не исправить. Но я всегда буду рядом. Ты можешь писать мне. Ты можешь звать меня через зеркало в три часа ночи, если тебе будет страшно или одиноко. Я отвечу. Я всегда буду твоим другом, Гермиона. Это я тебе могу пообещать. Это правда, которую никто у нас не отнимет.       Она посмотрела на него, и в её заплаканных глазах промелькнула тень той самой улыбки, которую он так любил.       — Я буду держать своё зеркало под подушкой, — прошептала она. — Обещаю.       Прощаться было невыносимо. Каждый взгляд, каждое слово было наполнено тяжестью не высказанного. Они будто расставались с какой-то эпохой.       — Ты мне дорог, Тео, — сказала она, и её голос дрогнул.       — Как и ты мне, Гермиона, — ответил он.       Он крепко сжал её плечи, отпустил и, не оборачиваясь, вышел из дома, оставив её одну посреди гостиной, наполненной запахом дождя и разбитых надежд. Он не обернулся, потому что боялся, что если увидит её лицо ещё раз, то не сможет уйти.

1998 год

Гермиона Грейнджер

Лондон

      Родители вернулись на следующий день, вечером. Дом встретил их непривычной тишиной и запахом мороза. Гермиона сидела в гостиной, укрывшись пледом, и пыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. Она была пуста. Эмоционально выжжена. Разговор с Теодором не принёс катарсиса, он принёс лишь окончательное, холодное понимание. Конец истории, которую она даже боялась начать.       Папа, быстро поздоровавшись, скользнул на кухню.       Мама остановилась на пороге, сняла мокрый плащ, и её взгляд — тёплый, обеспокоенный — остановился на дочери.       — Милая? — спросила она тихо. — Что-то случилось? Ты словно... не дышишь.       Гермиона попыталась улыбнуться, но уголки губ дрогнули и поползли вниз.       — Он был здесь, — сказала она. Голос был тихим, безжизненным.       Мама медленно опустилась рядом на диван. Она не кинулась с объятиями, просто села достаточно близко, чтобы Гермиона чувствовала её тепло. Она взяла холодную руку дочери в свои.       — Тео?       Гермиона кивнула, глядя на узор ковра, который он изучал вчера. Казалось, на нём до сих пор остался след его взгляда. Слёзы, которые, как ей казалось, высохли навсегда, снова начали жечь глаза.       — Он знает. Всё знает.       — О, милая…       — Он не кричал, — продолжила она, глядя в пустоту. Это было самым странным. Она готовилась к буре, а столкнулась с мёртвым штилем, который был страшнее. — Он не обвинял. Он был… спокоен. — Она сглотнула тяжёлый ком в горле. — Он сказал, что разочарован. Не во мне, а в нас. В том, что мы так и не научились говорить. В том, что я решила нести всё это одна. Он сказал… он сказал, что я лишила его права быть моим другом.       Мама крепче сжала её руку.       — А что ты ему сказала?       — Правду, — прошептала Гермиона. — Что я боялась. Боялась не гнева, а именно этого. Этого холодного разочарования. Боялась увидеть, как в его глазах гаснет что-то важное. И я это увидела, мама. Я сама это погасила.       Она подняла на мать заплаканные глаза.       И в этот момент, словно в жестокой насмешке, она почувствовала слабое, но отчетливое движение внутри. Трепет, похожий на взмах крыльев бабочки, случившийся сейчас, в руинах её дружбы, как живое, неопровержимое напоминание о причине всего этого.       Мама притянула её к себе и крепко обняла.       — Он ушел, мама. Насовсем. Он сказал, что его жизнь теперь там, в Париже. Он выбрал себя, выбрал будущее. А я… я осталась здесь. С… с этим.       Её рука инстинктивно легла на живот, словно пытаясь отгородиться от того, что было внутри. Она уткнулась матери в плечо, и её плечи задрожали.       Мама молчала несколько долгих мгновений, просто гладя её по волосам. А потом она мягко, но настойчиво отстранила Гермиону и заглянула ей в глаза.       — А теперь послушай меня, Гермиона Джин Грейнджер, — сказала она, и в её голосе появилась та стальная твёрдость, которую Гермиона слышала очень редко. — Ты сейчас же прекратишь себя жалеть.       Гермиона удивлённо моргнула, слёзы застыли на её щеках.       — Что?       — Ты меня слышала. Ты говоришь так, будто твоя жизнь кончена. Будто этот ребёнок — это надгробие на твоих амбициях. Ты говоришь о Теодоре так, словно он солнце, а ты — просто планета, сошедшая с его орбиты и обреченная замерзнуть. Это ложь. И ты это знаешь.       Мама взяла её лицо в свои ладони.       — Ты — одна из самых блестящих, сильных и упрямых девушек, которых я знаю. Ты пережила войну. Ты сражалась с чудовищами, о которых большинство людей даже боится читать в книгах. Ты всегда добивалась своего, будь то высший балл по трансфигурации или права для домовых эльфов. И ты хочешь сказать мне, что сейчас, столкнувшись с самым важным вызовом в своей жизни, ты опустишь руки и позволишь себе утонуть в жалости к себе?       Гермиона молчала. Слова матери были не успокаивающим бальзамом, а ледяной водой, которая приводила в чувство.       — Да, тебе больно. Да, ты потеряла то, что было тебе дорого. Но его решение уехать — это его решение. Его путь. Оно не определяет твой. Ты думаешь, он легко его принял? Судя по твоим словам, ему было так же больно, как и тебе. Но он выбрал двигаться вперёд. И ты должна сделать то же самое, — мама говорила страстно, её глаза горели. — Твоя жизнь не закончилась, Гермиона. Она просто… изменилась. Да, этот путь будет сложнее. Тебе придётся быть вдвое сильнее, вдвое умнее, вдвое упорнее. Тебе придётся совмещать материнство и свои амбиции. Но ты не стоишь на руинах. Ты стоишь на фундаменте. Из своего ума, своей воли и своего упрямства. И на этом фундаменте ты построишь не просто замок. Ты построишь целое королевство. Ты станешь великим специалистом по рунам. Ты изменишь мир. И ты будешь прекрасной матерью. Потому что в тебе есть стержень, который не сломать ни одной войне и ни одному мужчине.       Она отпустила лицо Гермионы и снова взяла её за руки.       — Так что вытри слёзы. После каникул ты вернёшься в университет. Ты будешь учиться так, как не учился никто до тебя. Ты докажешь им всем, а главное — самой себе, что Гермиона Грейнджер не сдаётся. Никогда. Ты меня поняла?       Впервые за последние месяцы Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то сдвинулось. Туман отчаяния начал рассеиваться, и сквозь него пробился тонкий, но упрямый луч света. Это была её собственная сила, о которой она почти забыла.       Она медленно выпрямила спину. Её рука снова опустилась на живот, но на этот раз в этом жесте не было страха. Только странное, новое чувство. Не смирение, но принятие. Это была её битва. И она её не проиграет.       Она встретилась с матерью взглядом.       — Да, мама. Поняла.       Мама улыбнулась. Тепло, с гордостью.       — Вот это моя девочка. А теперь пойдём, я заварю нам чай. Вам нужно подкрепиться. Впереди много работы.

1998 год

Теодор Нотт

Хогсмид

      «Дырявый котёл» был неизменной, нерушимой константой в изменившемся мире. Он пах так же: элем, сырым камнем, застарелой магией и чем-то неуловимо горелым, словно кто-то когда-то очень давно сжег здесь неудачное зелье. Шум был таким же — гул голосов, стук кружек, недовольное, но привычное ворчание старого Тома за стойкой.       Это место не менялось, в отличие от людей в нём. Теодор сидел за самым дальним, самым темным столиком.       Разговор с Гермионой не просто опустошил Тео — он словно выскреб его изнутри тупым ножом. Ему не хотелось быть здесь.       Но они появились вместе, принеся с собой порыв холодного декабрьского воздуха и привычный, врожденный аристократический хаос, который всегда их окружал. Блейз Забини, как всегда одетый с иголочки в идеально скроенную мантию из итальянского кашемира, был воплощением жизни, его глаза цвета темного шоколада блестели от предвкушения сплетен и выпивки. Рядом с ним Драко Малфой выглядел… тише. Война стерла с его лица мальчишескую надменность, оставив вместо нее въевшуюся усталость и странную, почти тревожащую мудрость в серых глазах. Он больше не пытался заполнить собой всё пространство; он научился наблюдать.       — Тео! — бархатный голос Блейза заставил его вздрогнуть. Друг обошел стол, и Теодор заставил себя подняться для крепкого объятия, пахнущего дорогим одеколоном и морозом. Затем Блейз с громким стуком опустился на стул напротив. — Мерлин, выглядишь так, будто собираешься провести Рождество в компании дементоров. Что, хваленый парижский воздух не пошел тебе на пользу?       — Выдался насыщенный день, — уклончиво ответил Теодор, его голос прозвучал глухо и чуждо, словно ржавчина на старом железе.       — Не сомневаюсь, — хмыкнул Драко, беззвучно усаживаясь рядом с Теодором и окидывая его долгим, проницательным взглядом. — Ты всегда умел находить приключения. Или они тебя.       — Это комплимент или оскорбление? — Тео попытался выдавить из себя подобие усмешки.       — Констатация факта, — пожал плечами Драко.       Блейз уже махал Тому, заказывая выпивку.       — Сказал тот, кто теперь проводит вечера, выискивая в небе морщерогих кизляков в компании своей полоумной пассии, — подколол Забини, когда Том с грохотом поставил на стол три кружки сливочного пива.       Драко даже не поморщился. Он лишь посмотрел на Блейза с легкой, почти незаметной улыбкой.       — Это называется «расширять кругозор», Забини. Тебе бы не помешало. А то твой мир до сих пор ограничен подолом мантии твоей матери и последней страницей «Ведьминого досуга».       — О, как жестоко, — Блейз театрально прижал руку к сердцу, но глаза его смеялись. — А я-то думал, Лавгуд научила тебя быть добрее к ближним. Ты стал таким предсказуемо-домашним, Малфой. Скоро начнёшь вязать шарфы для эльфов.       — Она научила меня быть честным. Особенно с теми, кто этого заслуживает, — парировал Драко, и его слова прозвучали абсолютно серьезно. — А еще она научила меня тому, что не все, чего мы не видим, не существует. Очень полезный навык. Помогает отличать настоящие проблемы от выдуманных.       Теодор слушал их перепалку, и на его губах впервые за день проступила слабая тень улыбки. Ему не хватало этого. Этой легкости, этого словесного фехтования, отточенного годами сидения на задних партах в подземельях. В Париже всё было другим — вежливым, поверхностным, новым. А здесь, в этом старом, пропахшем алкоголем пабе, он был среди своих. Он был дома.       — Ладно, прекратите, — вмешался он. — А то я начну чувствовать себя как на матче по квиддичу. Итак, Малфой, как твоя… новая жизнь? Небось, уже научился готовить тыквенный пирог по рецепту Лавгудов?       Драко фыркнул, но в его глазах блеснули тёплые искорки.       — Почти. Правда, в последний раз он получился немного… взрывоопасным. Луна сказала, что это из-за ретроградного Меркурия в созвездии Гиппогрифа. Или что-то в этом духе. Я не запомнил.       Блейз расхохотался.       — Мерлин, я обожаю эту девушку! Она единственная, кто может заставить тебя нести подобную чушь с абсолютно серьёзным лицом. Только представьте! Драко Малфой, гроза Гриффиндора, покоряется причудам астрологии и кулинарной магии. Как низко ты пал!       — Я бы сказал, вознесся, — спокойно ответил Драко, и в его голосе не было иронии. — Когда ты перестаешь бояться показаться смешным, это невероятно освобождает.       Они помолчали, потягивая пиво. Тепло напитка медленно разливалось по телу, обжигая горло, но не могло растопить тот ледяной ком, что сковал грудь Теодора после встречи в гостиной Грейнджеров.       — Так что всё-таки случилось? — спросил Блейз, его тон мгновенно стал серьёзным. Маска весельчака спала, обнажив внимательный и обеспокоенный взгляд друга. — Ты примчался сюда сломя голову, отправив мне самое короткое письмо в истории. А теперь выглядишь так, будто тебя заставили перечитывать «Историю Хогвартса» от корки до корки. Уже виделся с Грейнджер?       Тео сухо кивнул.       — Судя по твоему лицу, аудиенция у Её гриффиндорского высочества прошла не по плану, — продолжил Блейз, пытаясь разрядить обстановку своим обычным сарказмом. — Она тебя не прокляла хотя бы? Говорят, с её проклятьями потом много возни в Мунго.       Теодор медленно поднял глаза.       — Очень смешно, Забини.       — Я не шучу, — Блейз сделал невинное лицо. — Ты ведь из-за неё здесь, верно? Твои письма в последнее время напоминали меланхоличный роман, где главный герой постоянно смотрит на Сену и думает о ком-то, оставшемся в туманном Лондоне. Это же было про нее?       Теодор сделал большой глоток. Напиток не принёс никакого тепла.       — Мы и так продолжали общаться. Просто наконец увиделись вживую. И я возвращаюсь сегодня же.       Драко, который до этого молча наблюдал за ними, приподнял бровь.       — Вот так просто? Без финальной битвы на палочках посреди маггловской улицы? Скучно, Нотт. Я ожидал большего драматизма.       — Извини, что не оправдал твоих ожиданий, Малфой, — процедил Теодор. — Иногда самые большие битвы проходят без единого заклинания.       — О, как поэтично, — протянул Блейз, ухмыляясь. — Так значит, великая история любви между львом и змеёй закончилась? И кто победил? Она откусила тебе голову или ты отравил её?       — Никто никого не победил, — устало ответил Теодор. — И не было никакой любви. Мы просто… поняли, что пора двигаться дальше. У каждого своя дорога.       — Как благородно, — фыркнул Драко. Его голос был тихим, но острым. — Особенно когда одна из дорог очень удобно ведёт в Париж. Отличный повод, чтобы сбежать.       — Я не сбегаю, — огрызнулся Теодор. — У меня новая жизнь. Новые люди вокруг. Новая... Вивьен.       Имя вылетело само. Словно Тео схватил оружие в панике. Имя, которое он произнес, чтобы оно придало его словам вес, а вместо этого оно повисло в воздухе, как улика. Драко тихо хмыкнул, откинувшись на спинку стула, и приготовился к представлению. А вот Блейз замер с кружкой на полпути ко рту. Его брови взлетели вверх. Он медленно поставил кружку на стол.       — Вивьен? — переспросил он, и в его голосе прозвучало не удивление, а осознание. Он чуть склонил голову набок, как коллекционер, разглядывающий давно забытый экспонат. — Погоди-ка. Вивьен… Делакур? Нет, не Делакур. У нее была сестра Габриэль. Вивьен… Дюбуа? Да, точно! Блондинка из Шармбатона. Четвертый курс, Турнир Трех Волшебников. Ты пригласил ее на Святочный бал.       Пауза, которую Блейз выдержал, была поистине театральной. Он уставился на Теодора, и в его глазах больше не было веселья. Только острое, как игла, любопытство.       — Так ты хочешь сказать, что спустя столько лет, после войны и всего прочего, ты вдруг воспылал чувствами к этой хихикающей француженке? И именно она — причина, по которой ты сейчас сбегаешь в Париж, поджав хвост? Нотт, ты меня разочаровываешь. Я думал, ты придумаешь ложь получше.       Вот теперь ловушка захлопнулась. Не просто захлопнулась — она оказалась капканом с шипами. Теодор почувствовал, как кровь отхлынула от его лица.       — Он не лжет, Блейз. Не совсем. Он просто отчаянно цепляется за правду. Видишь ли, когда реальность становится невыносимой, мозг начинает искать убежище. И старое, ничего не значащее воспоминание — идеальный вариант. Никаких обязательств, никаких эмоций. Просто имя. Пустой звук. Щит. — Драко посмотрел ему прямо в глаза, и от этого взгляда нельзя было укрыться. — Ты думаешь, мы идиоты? Ты используешь эту Вивьен. Пытаешься прикрыть ею дыру размером с пропасть. Это не о ней, и никогда не было о ней. Ты пытаешь сделать вид, будто уезжаешь к кому-то, а не от кого-то.       Слова Драко были безжалостны. Они срывали маску, которую Теодор так старательно пытался нацепить.       — Это не ваше дело, — процедил он.       — Может и не наше, — согласился Драко. — Но я знаю одно. Убежать не получится. Ты можешь уехать в Париж, в Нью-Йорк, хоть в чёртову Австралию. Но ты заберёшь это с собой. Эту боль, это разочарование. Оно будет сидеть в твоём чемодане, будет спать в твоей постели и смотреть на тебя из каждого зеркала. От некоторых призраков не сбежать. Особенно от тех, которых ты любишь.       Последнее слово он произнёс почти шёпотом, но оно ударило по Теодору с силой кувалды.       — Я не…       — Перестань, — снова прервал его Драко, его голос смягчился, в нем появилась тень сочувствия. — Хотя бы себе не лги. Мы не знаем, что сделала Грейнджер. Но что бы это ни было, бегство — не ответ. Ты уезжаешь не к новой жизни с какой-то Вивьен. Ты уезжаешь от единственной жизни, которую хотел.       Наступила мертвая тишина. Блейз молчал, поражённый этим внезапным вскрытием души. Теодор допил напиток одним залпом. Он знал, что Драко прав. Прав в каждом проклятом слове. Но признать это было выше его сил. Это означало бы расписаться в собственном поражении. Признать, что он сломлен.       — Мой выбор сделан, — сказал он твёрдо, поднимаясь из-за стола. — Я не вернусь сюда. И это не обсуждается.       — Не горячись, — вмешался Блейз, осознав, что обстановка накалилась до предела. — Давайте не портить друг другу рождественское настроение и теплоту нашей встречи.       — Я ничего не портил.       — Как и я, — ответил Малфой, скрестив руки на груди.       — И давно ты стал таким проницательным? — язвительным тоном сказал Тео, уперевшись ладонями на стол. — Тебе голову прочистили мозгошмыги? — уколов Драко, он бросил на стол несколько монет и, не прощаясь, вышел из паба, оставив друзей с недопитыми напитками и тяжёлой, невысказанной правдой, висевшей в воздухе.       Он шёл по мокрым улицам Косого переулка, и холодный декабрьский ветер бил ему в лицо, но он его не чувствовал. Внутри него была своя собственная, ледяная буря.       А мыслями он был в тихой гостиной, где пахло книгами и дождём, и смотрел в заплаканные глаза девушки, чью тайну он унесёт с собой в Париж.