Memento mori

***

—Что? —в груди закипал гнев. Липкий и вязкий, но жгучий и готовый в любой момент вырваться наружу, снося всё живое на своём пути. Пальцы мелко подрагивали. —Вы отстранены от армии, рядовой Хун Цзын, —Му Цин с деланным безразличием смотрел в моё лицо, наверняка видя всю ярость, но ничего не делая. Небось осознанно выжидал взрыва. Желваки на челюсти у меня наверняка уже отплясывали танго. Или я надумываю, видя желаемое из-за слепящей ярости. —Чей приказ? —слова чудом не перешли в откровенный рык. Ногти больно впивались в собственную ладонь, попадая ровно в прошлые, ещё не зажившие ранки. —…Его Высочества Наследного Принца, —лжец. Грёбанный обманщик. Как он посмел очернять имя Бога, говоря от его лица? Грудь завибрировала от пока что беззвучного рыка. Пальцы ладони, сжатые в тугой кулак, побелели и заныли от боли. Хотелось вцепиться в чужую шею и рвать-рвать-рвать. Впиться ногтями в лицо и выцарапать глаза, пустив в глазницы насекомых. Намотать волосы на кулак и со всей доступной силой приложить головой об стену дворца, пока та не пойдёт трещинами, а череп не обнажит остатки мозга, после послушно крошась и застревая в теле. Железным крюком расчесать чужую спину, пока не начнёт цепляться за рёбра. Привязать конечности к четырём коням и погнать животных в разные стороны, пока не вырвет ноги-руки. Набить глотку горячими углями и залить крутым кипятком или свинцом. Уместить на колыбель Иуды или искусно насадить на кол, чтоб конец из горла выглядывал и товарищ ещё несколько суток жив оставался. Да хотя бы просто вырвать язык и сжечь. Вот только здравый смысл меня ещё не покинул, так что ебанизм, так резко пробудившийся во мне из-за клеветы на Бога, удалось сдержать. С трудом. Мне до боли хотелось послать лжеца, высказать всё, что я думаю об подобных предложениях, но тут энергия Принца, так эгоистично мной припрятанная в самую глубь, ласково лизнула кости. Злость послушной псиной улеглась, поджав хвост и захлопнув пасть. Я тихо выдохнула, так ничего и не озвучив. Резкий перепад настроения вызвал вспышку слабого головокружения. Вдруг в грудь ударил звонкий мешочек, явно полный монет. С недоумением взглянула в чужое лицо, но увидела лишь отвёрнутую голову и волосы, где чёрный переплетался с серебром. —Держи. Этого должно хватить на первое время, —чужая речь оборвалась. Мешочек упал на землю с глухим звоном и поднявшейся пылью, так и не тронутый. Голова Му Цина медленно повернулась обратно и тот наконец-то взглянул в мои глаза. С таким глубоким недоумением и непониманием, словно кот, которому наступили на хвост. Я уже не злилась. Духовная сила Принца словно бы являла собой давно потерянную мной же совесть и человеколюбие. В его бледном подобии, но мне этого хватило с лихвой. Если часть Бога не желает страдания слуги, то я не посмею ослушаться. Но и гордость давить не собираюсь. —Благодарю, но нет нужды, —устало выдохнула, расслабляя плечи. Усилием придала своему лицу вид глубокой усталости, въедливой и наверное даже правдивой. И вновь раскрыла рот, словно в приступе отчаяния озвучивая мысли: —Отнимут, стоит лишь ступить в город. Да и смысл? Тянуть существование невозможно, работы никакой не осталось среди нашего слоя населения. Все силы страны уходят на войну, подобных мне, — живых, — не поймут. А у меня младший брат и его невеста. Это был наш единственный шанс. Губы судорожно дёрнулись. Я вдруг поняла, что говорю правду. Исключая наличие брата, а не сестры, всё сказанное тянуло грудину. Нет, я понимала, что выживу и А-Лин вытяну из могилы. Но долго ли? Сяньлэ ждёт крах, а граждан — почти что рабство, я видела людей вражеской армии и их ненависть. Видела схожую и у народа, на чьей стороне воевала. И это взаимное, крепкое чувство походило на помешательство с обеих сторон. Отвратительно до такой степени, что даже прекрасно. Но клеймить себя я не позволю, Лин самостоятельно себе органы наружу пустит, лишь бы не даться в чужие руки. Мы слишком гордые для бездомных и потенциальных игрушек, а работы сейчас нет, особенно с учётом моей неудачи, с рождения словно в куб возведённой, и репутации. Мы на войну от безысходности и сбежали, здесь не только тоска по Богу. А-Лин мои жалобы не остановили б, не видя та иного выхода. А сестра у меня умная, многим умней и расчётливей меня, как бы не жгло это осознание самолюбие. Резко согнулась в поклоне, желая выгнать сжигающие живьём мысли из головы, нежели выказать честь. Собственный голос позорно дрогнул. —Не посмел бы ослушаться приказа Принца. Благодарю за оказанное время, —медленно выпрямилась и, не глядя в глаза, ибо страшилась показать едкое недовольство и рушить образ несчастного вояки, совершенно невоспитанно и бестактно развернулась, быстро удаляясь, едва не переходя на бег. Чужих шагов так и не услышала. Стоило лишь отойти на достаточное расстояние, как удалось уловить предупреждающие шуршание кустов. Единственное, что не позволило запустить в них кинжал. —Ты чего деньги не взял? —Лин с тихим кряхтение выползла из своего своеобразного укрытия, брезгливо вытягивая из волос ветки и листья. Вопрос был риторическим и я это понимала. Пиявка прекрасно знала, что я скорее от голода сдохну, нежели приму подачу, особенно учитывая ранее мной услышанное. От того я предпочла промолчать. Говорить совсем не хотелось, внутренности судорожно дёргались и холодели. Нам только что подписали смертный приговор. А-Лин же, видать, решила предпринять попытку меня расшевелить. —Ну, зато я с Мен-Мен встречусь. Помнишь, я обещала вас познакомить? Она тебе понравится, —девушка на мгновение замолчала, прикусив губу. Я же машинально огладила прядь чужих волос, крепко повязанную на безымянный палец из нежелания потерять. Это в какой-то мере заземлило, особенно учитывая тут же заурчавшее тепло в животе. Чужое, но так легко дарованное и до ужаса ценное, а ещё словно бы разумное. Лёгкая улыбка не вылезла на лицо лишь чудом и до сих пор не исчезнувшим до конца страхом смерти. Что забавно, не моей. Кинула взгляд на сестру. Она могла сколько угодно храбриться и строить из себя холодную суку с другими, но я знала её слишком долго. И понимала, что она тоже боится. Если страна не падёт в этой войне, то остатки растащат соседние государства. А пиявка, — ласковое Лин-Лин вечно теряется на задворках разума и никогда не будет озвучено, — жизни раба боится многим больше смерти. Тем не менее, у неё есть наставник. Не из Сяньлэ или Юнани, а откуда-то подальше. Да, не очень надёжный вариант, учитывая общую раздробленность и ебанутость королевств этого времени, но хоть что-то. Дедок мне показался забавным и умным, а так же верным своему слову. Последнее мной ценилось больше всего. Я не хотела знать, чем Лин платила за обучение. Отчаянно прятала голову в песок, делая вид, что верю в чужую доброту и резкое желание помочь бездомной бродяге устроиться в жизни. И чувствовала, как медленно загниваю изнутри. —…Я давно не рисовала, не так ли? А краски все равно в нашем святилище, —ухмыльнулась с внутренним усилием, заметив тихий облегчённый выдох сестры.—Да и тренироваться в создании бабочек легче, когда на тебя не смотрит половина армии. Лин ожидаемо скривилась, в одно мгновение превратившись из прелестного юноши, как ту здесь нарекли, в сморщенный изюм. —Я ненавижу твоих бабочек, —я лишь фыркнула. Конечно же мне это известно, как и то, что заноза преувеличивает. Но Богу они нравились, а подобное перевешивали мнение хоть сотни пиявок.—Эти их даже на вид острые крылья вызывают мурашки. А ещё они очень больно кусаются, у меня руки от этого кровоточат. И этот звон в ночи не даёт уснуть. Кошмар, как ты вообще удумал сделать насекомым такие звуки?.. Насмешливой улыбки сдержать не удалось. Пиявка могла хоть час скулить об неких ужасных насекомых, но я то знала, что она уже как несколько месяцев раздала тем имена. Оставшийся путь до наших сумок я молчала, краем уха слушая пустую болтовню Лин, что, казалось, и сама в какой-то момент перестала понимать, что из её рта вырывается. Правда, всё с тем же упрямством разбивала тишину между нами, изредка срываясь на немое мычание. Меня же затянуло в размышления. Собственные вспышки гнева я люто ненавидела. Терпеть не могла, когда так старательно созданный мной намордник осыпается пеплом при правильной провокации. А таковой являлось все, так или иначе связанное с Богом. Мне не хотелось становиться безумной псиной, идущей на поводу у своих эмоций. Не Принц был моей слабостью, что бы Лин себе не надумывала, а неумение фильтровать ярость от здравого смысла. Се Лянь же в последнее время, когда, казалось, холод стал сильнее и прожорливей, будто чувствовал мою скорую кончину, мягким шёлком обволакивал разум и тем самым создавал непробиваемую стену. Наверное от этого я ещё не сошла с ума окончательно. Но зачатки моего безумия с истинной неубиваемостью просто нашли иную почву, оказавшуюся ещё более благоприятной. Я медленно теряла здравомыслие от собственной преданности и любви, ставя первое в центр своего существования, а вторым согревалась дождливыми ночами. Дожди во время засухи тоже дело рук Бога. Я знала, что его доброта станет ему погибелью, но видя ту жгучую надежду и желание помочь, что отражались в золоте глаз, не смела осадить. Лишь молча поклялась самой себе, что сломать Принца не позволю. В ином же случае помогу ему уничтожить этот мир. Лин тихо тцыкнула, отряхивая свою сумку с травами от пыли. Я всё своё всегда носила и никогда не снимала, даже спала с набитыми карманами и сумкой, так что лишь насмешливо фыркнула. Пошла рядом с сестрой ради привлечения внимания — кто-то должен был увидеть, что мы уходим. На самом же деле я не собиралась бросать службу. Позже просто вольюсь в другую часть армии, состоящую из нижних слоёв населения, где меня мало кто должен будет узнать. Всё же на небесных харчах я неплохо отъелась, здорово скаканув в росте. Недовольно дёрнула бровью. Лучше б вширь росла, Бога ради. Я действительно со стороны выгляжу высоким пацаном. Конечно, удобно до безобразия, но хотелось бы хоть намёка на какие-то формы. А не эта колючая угловатость и конечности, одна длиннее другой. Да и лицо подкачало — с девушкой только глубоко пьяный сравнит, когда уже перед глазами единороги пляшут и Небожители с Демонами на балалайке играют. —Пошли, —А-Лин, не будь дурой, сказала это достаточно громко, чтоб усевшиеся вблизи солдаты дёрнулись. Я ехидненько ухмыльнулась, глядя на чужие ошарашенные рожи. Мне здешние люди откровенно не нравились. Но, справедливости ради, тут обитали какие-то тру́сы. Один из вояк, мужик размеров в две меня, перед первым боем вовсе обделался. Я тогда стояла рядом, ожидая отмашки, так что почуяла то прекрасно. Приятного мало. Точнее ничего. Лениво зашагала за Лин, что чуть ли не бежала. Рана на боку, так и не успевшая до конца зажить, неприятно тянула кожу, но я не обращала внимание. Боль давно не пугала, а от того, что есть на данный момент, не помру. Тем более моё состояние за прошедшие дни уползло с отметки «Ну всё, теперь ты умрёшь», как трагично заверяла Лин на протяжении недели, и теперь ютилось в комфортном «Сегодня не помрёшь, если не попробуешь убиться.» Не без помощи энергии Бога, что игриво стекала к ране тонким ручейком, деликатно игнорируя мои судорожные попытки остановить затраты столь ценного подарка. Но всё же это здорово облегчило наш поход, так что я перестала жаловаться хотя бы сейчас. Пока мы плелись в город, до которого удалось доехать на чужой повозке, видать пойманной исключительно из-за накопившейся за весь год удачи Лин, я невольно дёргалась от каждого шороха. В последнее время армия Юнани, конечно, перестала столь агрессивное наступление, когда раньше те оставляли после себя лишь сгоревшие поля и горы гниющих трупов — нам иногда приходилось биться на подобных местах. Гной хлюпал под ногами, а запах разложения забивал ноздри. Людям некогда было подбирать погибших и хоронить по всем правилам, от чего не редко в бой могли ворваться духи неупокоенных, что наскребли хоть крупицу силы и теперь жгли могильным холодом, не имея возможности сделать хоть что-то ещё. Это мерзкое чувство беспомощности и близкой смерти, вызывающее дежавю у уличных детей. Теперь сражения вспыхивали искрами, не оставляя таких разрушений. Кто-то в армии от этого вернул себе надежду, а мне казалось, что Юнань просто следует иной тактике. Живучие ублюдки. Тихо выдохнула, решив нарушить тишину, чуть поелозив на сене, что наверняка уже застряло в моих волнистых патлах. Ещё пара минут молчания и от напряжения можно будет вешать кого-нибудь. —Я бы, конечно, посплетничала с тобой об нашем извозчике, —собственные слова тянулись медленно, будто специально растягивались и даже не старались понизиться до шепота. Так что я почти физически ощутила, как упомянутый навострил уши.—Но воздержусь. Лин, так и продолжавшая лежать с закрытыми глазами и сложенными на груди руками, в соответствии со всеми канонами фильмов и картинок пожёвывала какую-то веточку с пушистым концом. Ответила так же, даже не собираясь выплёпывать бяку: —Почему же? —сестра как никогда напоминала пригревшую бока кошку, что лениво мяукает на нарушителей спокойствия лишь ради того, чтоб её оставили в покое. Или змею — только сунься кто посторонний и убежит обратно с двумя дырками на заднице. —Примета плохая, —насмешливо улыбнулась, чуть сощурив глаза, хоть и знала, что на меня никто не смотрит.—Обсуждаемый пизды может дать. А-Лин и извозчик фыркнули абсолютно синхронно, в одной интонации. У меня же в груди забулькал смех, но я лишь тихо уркнула. —И хорошему, и плохому трудно избежать людской молвы, —сестра, наконец открыв глаза и в явном недовольстве скосив их в мою сторону, протянула таким занудным и унылым голосом, что я сморщилась совершенно непроизвольно. Она явно на что-то намекала, может опять включала свою выборочную интуицию, но я такое жуть как не любила. Недосказанности и размытые изречения всегда вызывали зуд в теле, ведь я их совсем не понимала. От того и любила выражаться прямо, долго не думая без сильной нужды, и сдерживая смех от удивления на лицах не привыкших к подобному людишек. Вот и сейчас, вместо такой же заумной фразы, облачила свои мысли в краткое, но ёмкое и всем понятное словосочетание: —Иди нахуй. Оскорблённое молчание загадочно проигнорировала.

***

Город я не любила. Лин всегда с напускным умилением вещала о взаимности наших чувств, тут же кривясь в отвращении от сверкнувших на свету украшений. Мы всё это показное богатство не переносили вовсе, но терпели. Я молча скрипела зубами из-за желания быть поближе к Богу, регулярно влезая в драки с местной уличной шпаной, наглой и не такой тощей, как в моих родных трущобах. А Лин же страдальчески вздыхала и шла плакаться своей даме сердца и даже успевала ехидненько улыбнуться угрюмой мне, вновь оставляя одну против кучки идиотов. Я не злилась, разве что для вида. Сестра после знакомства с этой своей Мен-Мен, строгой и серьёзной на вид девушкой, но нежной и ранимой в душе, словно расцвела. Меньше ворчала, не давилась более рыданиями в ночи и была хоть в какой-то безопасности. В борделях тепло и возлюбленная Лин её щедро подкармливает, так что пускай уж тратит время с надёжным человеком, чем со мной и моими ублюдками, как ласково я прозвала местных беспризорников. Вот и сейчас, стоит лишь зайти в город, как Лин со счастливым лицом умотала в знакомом направлении, кинув на последок что-то вроде «Не сдохни». Мне оставалось лишь насмешливо фыркать и с тоской вспоминать время, когда пиявка стыдилась своих чувств к человеку такого же пола. Она ещё неделю скрывала свою влюблённость, думая что я слепа и глуха, а после сорвалась и вывалила мне огромную исповедь, уместившуюся бы на десяток альбомных листов, будто я её карать собралась. Явно репетировала. Ну я и покряхтела из вредности да махнула рукой. В чужую постель лезть вот вообще не хотелось, да и глупо это, когда сама являешься женской версией персонажа-гея. Я же Лин не привлекала вот совсем, лишь в качестве персонального заменителя одеяла и подушки, так что за целостность своей невинности волноваться даже не начинала. Тихо фыркнула от накатившей ностальгии, тут же потрясённо вскидываясь. Энергия Принца с энтузиазмом забулькала в низу живота и возле сердца, отзываясь и ласково веля мне идти следом, словно я собака на поводке. Се Лянь с улыбкой прогуливался по улице, кивая в ответ на приветствия горожан, что едва в ноги ему не падали. Я осторожно двинулась следом, ожидая, когда Принца оставят в покое. Желания светиться перед кучей народа совершенно не было, меня и с моего прошлого дебюта, когда я так удачно упала в святые рученьки Божества, запомнили, аж до сих пор дёргает. Многие вовсе после старались насолить, да побольней. Некоторые потом и в засухе, и наплыве беженцев винили, на что я закономерно возмущалась и отстаивала свою скрипящую честь, что на молитвах и держалась. Бог, явно ощутив мой удивленный взгляд, тоже повернулся. И тут же растянул губы в радостной улыбке. Благо, что в этот момент энтузиазм вокруг него поубавился. Я послушной псиной рванула вперёд, останавливаясь в метре от Божества и от резкого торможения поднимая пыль. Собственные губы судорожно задёргались, обнажая зубы в приступе пьяного счастья. Холод лениво потянулся, едва дотрагиваясь до тепла Принца, и тут же свернулся в глубине сознания и более не отсвечивал. —Гэгэ, неожиданная встреча. Какими судьбами здесь? —глаза сами сузились, наверняка создавая образ хитрой невинности, но я была слишком рада, чтобы контролировать лицо. Бог ласково уркнул, будто большая кошка, и протянул чуть сдержаннее моего: —Здравствуй, Хун-эр. Решил развеяться. Отчего же ты здесь? —Се Лянь совершенно очаровательно склонил голову к плечу, от чего украшения в его волосах лениво покачнулись. Я на мгновение остановила на них взгляд, любуясь солнечными бликами в золоте. —Нас отстранили от армии. Принц нахмурился, подобравшись. Я вновь взглянула в его глаза, тут же находя нежность вперемешку с недоумением. —Почему? —мне точно не мог показаться намёк на грудное рычание в голосе Бога. Это странным образом польстило, от чего в груди потеплело. —Мне казалось, что Гэгэ знает это, —в якобы мнимой, но на самом деле даже не в наигранной покорности склонила голову, так и не отводя взгляда от лица напротив. —Так, —Бог взмахнул рукой, словно отгоняя надоедливое насекомое, тем не менее, смягчая лицо. Я бессовестно улыбнулась на эту игру, даже не стараясь спрятать улыбки. Ну что за прелесть.—Давай-ка, расскажи мне всё по порядку. Почему тебя выгнали? Кто тебя выгнал? Почему ты считала, что мне об этом известно? И только я набрала в лёгкие побольше воздуха, готовясь сдать Му Цина с потрохами и ехидным хи-хи в мыслях, как с другого конца улицы раздался дикий вопль. Рот тут же закрылся, зубы стукнулись друг об друга с болезненным щелчком. Сдержать недовольное кривляние вышло лишь чудом.

***