ФАК

      Фокс       Теплый пар, пропитанный аромамаслами, медленно поднимается, заполняя пространство ванной комнаты. Я лежу, окружённый воздушной белой пеной, и слушаю, как из старенькой колонки играет The Who, погружая в расслабленно задумчивое состояние.       С самого первого своего секса, того самого, что случился в шестнадцать лет на ветхой школьной парте, я обнаружил странный выверт своей психики — во время любой близости, сколько бы та ни длилась, пять минут или пять часов, я умудрялся влюбиться в человека, полностью увязнув в нем. Но стоило отойти, и выдуманные чувства испарялись, быстрее, чем пар в этой комнате.       Я переключался мгновенно. Раз — и человек, который мне не нравился минуту назад, становится самым вожделенным в мире. Два — сгораю от чувств к нему, дрожу от любых прикосновений, возбуждаюсь так, будто мечтал о нем всю жизнь. Три — наваждение сходит так же резко, как и наступило, забирая с собой все чувства, оставляя всепоглощающую пустоту.       И каждый раз она возвращается все болезненнее.       В этот раз ничего не изменилось. Она вернулась даже быстрее, чем обычно. Я привык к ней, почти подружился, но как же всё осточертело.       Глотнув побольше воздуха, ныряю под воду, опускаясь на самое дно, и, раскрыв глаза любуюсь на переливы света в тенях пены. Музыка сквозь толщу воды звучит приглушённо, а я лежу так, пока лёгкие не начинает жечь. Открываю рот, пуская десяток крупных пузырей, и едва не задыхаюсь, все ещё не желая всплывать.       Когда физическая боль в груди становится невыносимой, перекрыв образовавшуюся там пустоту, выныриваю, резко хватая губами воздух.       Кислород возвращает к жизни.       Немного хрипя, кричит старая колонка:       I'm looking for me,       (Я ищу себя,)       You're looking for you       (Ты ищешь себя,)       We're looking in at each other       (Мы всматриваемся в себя… —)       And we don't know what to do       (Но что же нам теперь делать? — Мы не знаем.)       Что делать, что делать… А хер его знает, что делать. Существовать как-нибудь дальше.

***

      Кощей       Ночью температура упала, и было ощутимо не жарко. Сигареты шли одна за одной. Ещё в пятнадцать лет я понял, что они помогают. Дают паузы, гонят дурные мысли. Пока слежу, как ветер развеивает выдыхаемый дым, я отвлекаюсь от всего дерьма, что произошло со мной. Но вот сигарета дотлевает, и все возвращается.       Мне понравилось. Мне, блядь, понравилось. Я переспал с Фоксом, и я в ебаном восторге! Это была не тупая ебля с очередным «одуванчиком», это было что-то кардинально другое. И от осознания, что я тоже такой, меня коробило. Я чёртов пидор. Ненавижу!       Квартира встречает вымытым полом. Эм. Я вообще к себе попал? Тут убирались лишь когда ждали гостей. Но с каждым годом такие визиты становились все реже. Да и обычно о визите знали заранее, и уборка начиналась явно не за день. А сегодня днём все было по-прежнему. Вроде. Грязно точно было.       В непонятках прохожу на кухню, естественно не разуваясь. В этом доме я никогда не буду ходить босиком.       Ненавижу пол этой квартиры, который я мог лицезреть так близко благодаря отцу.       Куда-то пропали батареи пустых бутылок, а за чистым столом сидит мать и курит, стряхивая пепел в пепельницу. Делает это так, словно собралась сниматься в кино. Светлые волосы заколоты сзади, открывая немолодое лицо.       — Костя, ты сегодня долго. Я хотела поговорить.       Долго? Ты вообще как это заметила? Я раньше неделями мог пропадать, ты и бровью не вела.       Молча сажусь за стол и закуриваю, ожидая продолжения.       — Тебе пора повзрослеть.       Че, бля?!       — Ты уже взрослый мальчик и ходишь на работу. Мы, конечно, все понимаем, но пора уже начинать вкладываться в семейный бюджет.       От этой наглости, захожусь дымом и кашляю.       — С чего вдруг? — выдавливаю все же из себя.       — За квартиру нужно платить. Да и вообще, я ее убираю и готовлю есть для всех.       — Чего ты готовишь? Дохлого таракана?       — Не хами матери, щенок! — рычит отец в коридоре и идёт сюда.       Бля, заебись, только тебя тут не хватало! Век бы не видеть!       — Если ты шляешься не пойми где, ни фига не делаешь по дому и ничего не замечаешь, то это твои проблемы. Но мы все живём вместе, и нам нужно разделять быт, — продолжает невозмутимо, почувствовав поддержку мужа.       — Так что гони бабло, пацан. Мы думаем, десяти тысяч будет достаточно, — сообщает папаша, возвышаясь над столом.       Запугать меня решил? Хуй тебе! Не боюсь я тебя больше.       — А поебаться тебе не завернуть?       Кидаю бычок в пепельницу и только потом понимаю, что сказал. Отец противно ухмыляется. Вспомнил, сука. Ну так, я тоже.       Встаю, намереваясь свалить отсюда.       — Куда собрался? — хватает меня за ворот куртки.       Бью ему в нос с головы.       — Не смей меня трогать! — рычу, смотря на отца, который хватается за нос.       — Ах ты, паразит мелкий! — орёт зло и замахивается для удара. Но я быстрее.       Бью в ненавистный ебальник, следом прописываю с локтя в живот и иду в свою комнату.       Он кряхтит, но ко мне не лезет. Кончилось то время, когда я был слабым и беспомощным. Больше я не позволю такой херни. Никогда.       Мамаша завывает и хлопочет над отцом. Дурдом.       В своей убранной комнате хватаю спортивную сумку и кидаю туда вещи, которые мне могут пригодиться. Все делаю быстро. Хочу свалить поскорее.       В коридоре меня пытается уцепить за рукав мамаша, но я вырываю руку и, не обращая внимания на ее бубнеж, выхожу из квартиры.       Подъезд тих в это время, и пахнет пылью. Спускаюсь на два этажа ниже и сажусь на подоконник. На дворе ночь, в душе — тайфун, а я сижу у холодного, грязного окна. Плохим парням тоже бывает хуево, просто они это не показывают прилюдно.       Я научился давить в себе эмоции с таким профессионализмом, что никто не в курсе их наличия, даже сам забыл. Я был маленьким, когда это началось, и знал, что это неправильно. Это было больно. А потом родилась Лёля. Он не трогал младенца, но дети же растут. Он и ее начал. А это хуже. Я увидел, когда это произошло, попытался помешать, но меня отпихнули как щенка. Самое хреновое чувство — это беспомощность.       Руки опять начинают дрожать.       Закуриваю. Отвлечься, нужно отвлечься.       Дым в подъезде рассеивается, но делает все слегка туманным. Сигарета заканчивается слишком быстро и бычком летит на лестницу.       Если бы я сообразил чуть раньше, если бы понял, смог бы ее оградить. А я так увлёкся своей болью, что не подумал.       Бью по раме, от чего стекло дребезжит, а за одной из дверей квартир слышится тявканье какой-то шавки.       Ночевать в подъезде — не лучшая идея и мне есть куда пойти, но нужно успокоиться. Антон живёт один и не будет против, если приду. Я множество раз пользовался его гостеприимством, но не хочу показывать слабость. Когда я слабый, я срываюсь и показываю обратное. Даже близнецы примут, хотя у них и тесно. Но к ним не пойду. Они будут спрашивать и прикалываться. Это точно закончится хреново. А своих бить нельзя.       Новая сигарета приносит долгожданную собранность и усталость. Хочется спать. Уже часа четыре утра и надо двигать.       Спрыгиваю с подоконника, хватаю сумку и иду на улицу. Антон живет напротив, подъезд с другой стороны дома, так же как и окна, так что отсюда не понять спит или нет.       В его дворе так же тихо и безлюдно, как и в моем. Окна тёмные, значит, спит. Дергаю с силой железную дверь, и она открывается — размагниченный от возраста механизм легко поддаётся моему напору. Четыре ступени, и я уже стучусь в косяк — звонок тут отсутствует.       Стучать приходится долго, и я уже начинаю думать, что Антон где-то шляется, но слышу какой-то грохот, доносящийся из квартирных недр. Ещё минута — и дверь открывает помятый друг в одних спортивках.       — Ох, — он вздыхает при виде меня и раскрывает дверь шире, пропуская внутрь.       Он ничего не спрашивает, зевая, шурует обратно спать. А я скидываю ботинки, куртку и иду в ванную. Достаю из шкафа свое полотенце и наконец-то моюсь.       В комнате Антон спит на разложенном диване, сдвинувшись к стене, и я, уже переодевшись в спортивки и майку, которые тоже лежат у друга в шкафу, ложусь рядом. Да, я тут частый гость и тут есть мои вещи.       Утром просыпаюсь от ощущения чужого взгляда, открываю глаза и встречаюсь с жёлтыми. Оттенок, который не подходит под стандарты, они и не карие, и не зелёные. Просто жёлтые. Золотые. Девчонки на Антона в школе и в путяге вешались из-за этого, а ему хоть бы хуй.       — Че?       Зачем смотришь на меня?       — Ничего. Времени — час уже, пора вставать.       Я не двигаюсь, подкладывая под голову руку. Хрен встану. Буду изображать диванного монстра до понедельника.       Антон отворачивается и как-то скованно перелезает через мои ноги, уходя из комнаты и начиная чем-то греметь.       Домой я не вернусь в ближайшее время, так что буду мешать Антону и разбавлять его одиночество. Завтра начнутся работа и стычки из-за очереди в душ. А сегодня я могу расслабиться и ничего не делать.       Я бы полежал ещё, но дико хотелось курить и отлить. Пришлось вставать и плестись в сортир. На кухне Антон жарит яичницу, а я уселся на подоконник, открыл форточку и закурил, уносясь мыслями в небытие.       По столу звякнула тарелка с вилкой.       — Жрать подано, — провозгласил парень.       Яичница с колбасой, кусок черного хлеба и сладкий чай.       Выкинув бычок на улицу, спрыгнул с окна и уселся за стол.       — Иногда мне хочется остаться у тебя жить, — сообщаю, уплетая завтрак.       В этом доме обо мне всегда заботились. Готовили то, что люблю, давали время побыть одному, если надо, промывали раны после драки. Тут было как, возможно, люди ощущают себя дома. И это странно, потому что даже по месту прописки такого не ощущал. Никогда. Но я все равно не забывал, что в гостях. Никогда не лазил по шкафам или ещё где. А мои личные вещи лежали в открытом ящике ванной комнаты.       — Оставайся, — просто отвечает друг и идёт мыть посуду, а я возвращаюсь на подоконник, закуривая. Небо чистое, яркое и, кажется, что там тепло. Мелкие гоняют по двору, что-то вопя.       — Почитай мне, — просит Антон.       Ты чувствуешь меня, да? Я сам хочу. Но это становится абсолютно бредовым.       — Нет, — упрямлюсь, сам не знаю зачем.       Антон подходит ближе и опирается плечом на стену, стоит и молчаливо ждёт.       Вдыхаю ещё раз и, выкинув бычок, прикрываю глаза:       Жизнь — обман с чарующей тоскою,       Оттого так и сильна она,       Что своею грубою рукою       Роковые пишет письмена.       Я всегда, когда глаза закрою,       Говорю: «Лишь сердце потревожь,       Жизнь — обман, но и она порою       Украшает радостями ложь.       Обратись лицом к седому небу,       По луне гадая о судьбе,       Успокойся, смертный, и не требуй       Правды той, что не нужна тебе».       Антон сверлит взглядом, знает, что не люблю, но все равно так делает. Вздыхаю, но продолжаю:       Хорошо в черёмуховой вьюге       Думать так, что эта жизнь — стезя       Пусть обманут лёгкие подруги,       Пусть изменят лёгкие друзья.       Пусть меня ласкают нежным словом,       Пусть острее бритвы злой язык, —       Я живу давно на все готовым,       Ко всему безжалостно привык.       Холодят мне душу эти выси,       Нет тепла от звёздного огня.       Те, кого любил я, отреклись,       Кем я жил — забыли про меня.       Но и все ж, теснимый и гонимый,       Я, смотря с улыбкой на зарю,       На земле, мне близкой и любимой,       Эту жизнь за все благодарю.       Достаю ещё одну сигарету, а Антон, как идиот, начинает хлопать. Придурок. Снова смотрю в окно.       До сигарет меня тоже ломало, и я начал учить стихи, чтобы отвлечься. Просто Антон как-то спалил меня за этим занятием. Он не знал, и не знает до сих пор, что происходило у меня в семье.       Теперь, вот, просит иногда меня почитать ему. Причём, он словно понимает, что на душе буря, и делает это только в такие моменты. Спасибо, друг, я никогда не расскажу тебе всего, но я, правда, благодарен за все.

***

      Антон       Мне кажется, я очень тупо палюсь. Почему он не замечает, как именно я на него смотрю? Почему не видит, что когда дотрагивается до меня, к моим щекам приливает кровь? А утром у меня встал, но он и этого не заметил.       Он только сверлит меня пепельными глазами. Всегда такой собранный, такой серьёзный. А я безумно хочу поцеловать эти сжатые в полоску губы.       Я знаю, что твои руки вечно холодные, но я так хочу узнать, каково это, когда они гуляют по всему моему телу.       Я знаю тебя, кажется, всю жизнь. Мы сразу подружились и были не разлей вода. Один садик, одна школа. Неудивительно, что в тринадцать лет я понял, что это все больше, чем дружба.       Я пытался избавиться от этих чувств, чтобы не досаждать тебе этим. Ты бы не принял.       Я попробовал встречаться с девочками, но из этого не вышло ничего хорошего. Только разочарование и омерзение. Отвратительно было от самого себя, словно изменял тебе. И с сексом не вышло. У меня на них даже не встал.       Я безумно люблю тебя, Костя. Схожу с ума от переполняющих меня чувств. Я скоро свихнусь, ты понимаешь это?!       Стихи Есенина в твоём исполнении — это нечто. Твой голос вызывает мурашки, которые устраивают гонки на моей спине.       Я так хочу быть к тебе чуть ближе. Но это, наверное, слишком много, да?       Когда ты живёшь у меня, я чувствую себя чуть счастливее. Я сделаю для тебя все, только скажи. Почему же ты молчишь?       Когда ты спишь со мной на старом диване, и между нами сантиметров двадцать, это так волнующе. Я просыпаюсь ночью и вдыхаю твой запах, смотрю в твоё лицо, но не прикасаюсь. Ты ведь проснёшься, и тогда этот момент исчезнет.       Я стараюсь быть нужным. Я специально готовлю то, что тебе нравится, и уделяю всё своё время тебе. Когда ты начал ввязываться в драки, всегда был рядом, хотя и не люблю грубость. Я бы, может, стал врачом. Ради тебя я научился обрабатывать раны и вроде неплохо. Я знаю каждый твой шрам. Ты не любишь раздеваться, но когда приходится, — ведь через одежду я лечить не умею, — жадно разглядываю и пытаюсь запечатлеть в памяти каждый миллиметр желанного тела.       Ты красивый. Волосы твои — черные, как ночь, так отличаются от моих, и мне это нравится. Шрам на щеке, единственный, о котором ничего не знаю, а ты и не рассказываешь. А вот почему левое ухо искривлено, я помню. Это из-за драки со старшеклассниками.       Так странно, я знаю тебя всего, или мне это только кажется, но вообще не понимаю, почему ты один.       Но, если тебе так комфортно, то я тоже буду один. Всегда. Зато рядом. Зачем пытаться прыгнуть выше головы и строить отношения с теми, кто не вызывает и сотой доли того, что рождаешь во мне ты?!