ФАК

      Фокс       Сегодня мы не празднуем как обычно — Вика пропала из гримёрки вместе с Толиком, а без неё это не то. Поэтому просто сгружаем все в автобус и едем по домам. В тишине. Обсуждать личные дела группы, когда с нами посторонний, нельзя, а говорить о чем-то ещё никому не хочется, да и сил нет. Лично у меня после сегодняшнего ещё и горло болит.       Ник высаживает нас у моего подъезда. До дома Устинова минут тридцать медленным шагом, но он не удаляется сразу — стоит, смотрит удивлённо на меня, будто только заметил.       Возникает шаловливое желание пощёлкать пальцами у него перед лицом, но я сдерживаюсь.       — Зайдёшь? — спрашиваю, ни на что особо не рассчитывая. Чёт мне вообще эта идея со спором уже не кажется такой весёлой, и я решаю, что если он сейчас свалит, то забью. Один хер, так и так с Викиными выкрутасами приходится на каждом концерте горло рвать.       — Да.       День разрыва шаблонов прям. Бля, он ж понимает, что я его не на чай зову? Хотя, о чем я, конечно, понимает, не ребёнок же.       Интересно, он вообще с кем-нибудь спал или умудрился до двадцати четырёх в девках проходить? Во сенсация бы была, узнай кто, что правая рука грозы района хранит целибат.       — Пошли тогда, — разворачиваюсь и иду к подъезду. Мне не надо оборачиваться, чтобы понять, что он идёт следом.       Захожу в квартиру, снимая чёртовы берцы. Как Бессмертный, интересно, в таких постоянно ходит? Мне одного концертного дня хватает, чтобы в полной мере насладиться удобствами. Скидываю кожанку, и дико хочу снять с себя этот грёбаный концертный наряд. Чё я в гримёрке сразу не переоделся?       Устинов тоже молча раздевается. Выглядит так, будто его тут пытать будут. Чудны́е они все-таки.       — Пиво будешь?       — Да.       Прохожу на кухню, достаю пару бутылок и ставлю на стол. Парень берет одну, и я замечаю, что его трясёт. Бог ты мой, че у него в башке-то?       — Подождёшь тут, ладно? Мне срочно надо переодеться. Если я не сниму этот ужас… — приподнимаю цепочку на брюках, демонстрируя, о каком ужасе речь, — задохнусь.       Чёт жопой чую, спать сегодня или вообще не будем, или будем не скоро, так как испуганных кроликов трахать не собираюсь. А терпеть костюм, пока Устинов окуклится, выше моих сил.       Антон кивает и пьёт пиво, не смотря на меня.       Ухожу, оставив его ловить своих тараканов самостоятельно. Смываю косметику и, переодевшись в домашние брюки и футболку, немного ещё тяну время, давая парню или привыкнуть, или смыться.       Вернувшись, обнаруживаю его у окна. Парень стоит ко мне спиной, разглядывая темноту, и даже не шевелится, услышав меня.       Подхожу ближе, пытаясь рассмотреть, что его так заинтересовало, и не вижу ничего, кроме темноты. Даже фонари не горят. Клиника.       Кладу руку ему на плечо и чувствую, как он вздрагивает. Блядь, он в обморок-то не грохнется?       — Можно выключить свет или пойти в другую комнату, где темно?       Удивляюсь столь быстрому и прямому переходу, я уж настроился на ночное мозгоёбство с длинными нудными разговорами.       — Думаю, в спальне удобнее, не находишь?       — Ага, — он вздыхает. — Веди.       Антон поворачивается и ждёт действий.       — Уверен?       Кивает. Только вот ни хрена я ему не верю. Интересно, выйдет у нас хоть что? Блин, чувак, тебе реально надо или начать трахаться хоть с кем-то, или признаться уже Бессмертному. Это вообще не норма.       Беру его за руку и веду в комнату, щёлкнув по дороге выключателем. Хочешь представлять другого — твоё дело, хотя идея тупорылая.       Чувствую себя растлителем малолетних, хоть у нас и разница в возрасте всего пара месяцев.       Останавливаюсь у кровати и, отпустив его руку, поворачиваюсь к нему. Стою, даю возможность адаптироваться или как-то показать, чего конкретно он хочет.       Если он, конечно, сам знает. В полумраке комнаты вижу только его силуэт.       Он молчит. Я молчу. Дебилизм крепчал.       А потом он проводит пальцами по моему лицу. Нежно оглаживает щеку, задерживаясь на ней.       — Научишь? — тихий голос разрывает ночную тишину.       Ага, для этого и позвал. Вместо ответа сокращаю расстояние между нами и, положив руки на пояс, легонько целую в оголённое основание шеи. Пальцами, до сих пор покоящимися на моей щеке, он тянет меня вверх, наклоняется и припадает к моим губам.       Ох, ешкин, это уже немного больше, чем обычный секс. Я ж, блин, как самая грязная проститутка — трахаться трахаюсь, а целую только, сука, избранных. Но тебя сейчас оттолкнуть — это как котёнка пнуть.       Притягиваю чуть ближе и отвечаю на поцелуй, который, на удивление, оказывается очень приятным. Губы нежные, мягкие, но сильные. А целоваться-то он умеет, меня даже не особо напрягает ноющая губа, аккуратный.       Провожу руками по бокам и задираю футболку. Он не сопротивляется, помогая мне ее с себя стянуть, и я, оторвавшись от его губ, легонько толкаю парня на кровать. И опять полная покорность.       Наваливаюсь сверху, снова целую губы, в надежде этим успокоить, провожу руками по животу, стараясь найти наиболее чувствительные места. Он все ещё дрожит, но его руки уже более уверенно блуждают по моей спине.       Опускаюсь чуть ниже, целую за ухом, немного прикусываю плечо, проверяя реакцию и границы дозволенного. Антон только вздрагивает, но не останавливает.       Тянусь руками к джинсам, провожу по внутренней стороне бедра, не раздевая, и неожиданно для себя замечаю, что парень-то не возбуждён.       Вообще, даже чуть-чуть.       Так-с. А вот такое у меня впервые.       Приостанавливаюсь.       Можно, конечно, предположить, что он у него просто медлительный, или парень перетрусил и это нервное, но интуиция подсказывает, что дело не в этом.       — Прости. Я хочу, но не получается, — заявляет он, поняв причину моего ступора.       Чисто теоретически при большом старании завести можно кого угодно. Только вот… А надо ли оно тебе?       — Я не он, да?       — Да, — вздыхает. — Сильно заметно?       — В школе ещё понял, — убираю руки с его штанов и, проведя напоследок пальцами по оголённому животу, слезаю с парня и укладываюсь рядом. Делаю пару глубоких вдохов, пытаясь унять собственное возбуждение. У меня с этим проще. Встаёт на всех и всегда.       — Хреново, что он остаётся слеп, — грустный голос Антона в темноте. Чё тут скажешь? Не все такие глазастые, как я.       — Почему не признаешься? Столько лет вместе.       — Он меня убьёт как минимум или того хуже — перестанет со мной контактировать. Не хочу его терять. Он ведь такой… разный.       Да уж, очень чёткое определение.       — Он тобой слишком дорожит, чтобы убивать. Это заметно так же сильно, как и твои желания.       — В любом случае все изменится. Не хочу рисковать.       — Почему ты так уверен в том, что он откажется хотя бы попробовать?       — Ты слепой? Он же щемит всех геев в округе.       Мелькает мысль, что щемит он походу их не для того, чтобы побить. А если ебет без разогрева, неудивительно с чего они от него бегают потом. Да и не так много у нас геев, я открытых, вот вообще, ни одного не знаю, а те, что скрывают… Так про них и узнать можно, только если специально долго и заморочено искать.       Мне-то искать не приходится, я — единственный, кто тут не скрывает своих пристрастий, вот они сами ко мне и приходят, но Кощею-то откуда знать кто что любит?       — Это ты слепой, и походу умудрился за столько лет не заметить, — говорю уверенно, удивляясь чужому тупоумию.       Ладно я не разглядел в Бессмертном таких пристрастий, но я и не смотрел на него. Но Устинов-то как проморгал?       — О чем ты? — и голос-то какой удивлённый, неужели, реально, не догадывается?       — Спроси лучше у него. Я серьёзно. Многого о своём друге не знаешь.       Я сажусь, спустив ноги на пол. Два идиота, не замечающих ничего, кроме своих тараканов. Возбуждение прошло, оставив лёгкую боль.       Антон молча встаёт и поднимает белое пятно футболки с пола.       — Я хотел бы умыться.       — Ванная по коридору налево.       Парень исчезает в темноте.       Его нет минут десять, за которые успеваю подняться, включить свет и пройти на кухню за пивом. Вдруг из ванной раздаётся грохот. Судя по звуку, там что-то рухнуло и посыпалось. Он там живой вообще? Только самоубийства в сортире не хватало для полного счастья!       Дверь шарахает, и в коридор вылетает Антон. Снося все на своём пути, парень несётся к выходу. Сука, во — два сапога пара, оба уносятся как угорелые. От меня. Кому расскажи, что я такой страшный, не поверят же.       Иду за ним. Он уже в джинсовке и обувается. Смотрю вопросительно, но молчу. Закончив с ботинками, поднимает на меня очумелый взгляд и, вытащив из-под руки что-то черное, тычет этим мне в лицо.       — Сам уже все проверил? — голос дрожит, но не повышается.       Сфокусировавшись, понимаю, что это та самая кофта, которую Бессмертный забыл у меня. Черт, а я забыл, что повесил ее сушиться.       — Разберитесь уже сами. И не парься, мне от него ничего не нужно.       Антон с какой-то злой обречённостью громко вздыхает, херачит кулаком по арке входной двери и, не прощаясь, уходит, хлопнув дверью. Блин, а квартира-то моя причём? Ну хоть кофту забрал, одной проблемой меньше.       Интересно, чем все кончится?.. Надо будет потом у Джина аккуратно выведать.       Проверив замок, отправляюсь убирать разгром в ванной.

***

      Кощей       Антон возвращается, когда я снова впадаю в полудрему, но лязг железной двери выводит из этого состояния и я, спрыгнув с подоконника, спускаюсь к квартире. Это, конечно же, может быть кто-то другой, но уверен, что не ошибся.       Друг молчаливо смотрит с минуту и отворяет дверь. Я ещё расшнуровываю берцы, а он уже принимает душ. Че у него случилось-то? Пешком, что ли, с города чапал? Взял бы такси.       Когда я подхожу к двери в ванную, он уже вылетает и проносится в спальню. Злится на что-то. Может, из-за тачки? Так я и сам не знал, что уеду сюда.       Принимаю душ и иду в комнату, Антон уже на диване зло пыхтит в стену. Ложусь рядом и дотрагиваюсь до его плеча, от чего он вздрагивает. Че за херня?       — Че с тобой? — спрашиваю, уже совсем не понимая происходящего.       Молчит.       — Антон?       Он дёргается и лупит по стене ладонью, разнося по комнате шлепок.       — Блядь!       Я не могу оставить все как есть. Не могу смотреть, как он мучается. Но и помочь не могу, пока не узнаю причину.       Хватаю за плечо сильнее и тяну, вынуждая лечь на спину. Сначала он сопротивляется, а когда все же исполняю задуманное, быстро поворачивается ко мне, обнимая и пряча голову куда-то в районе груди. Его трясёт. Понятнее не стало совершенно. Ничего не остаётся, как обнять в ответ. Не, у нас так не принято. Мы, возможно, вообще первый раз это делаем, поэтому объятьям присуща неуклюжесть.       Мне не нравится, что он в таком состоянии, но и выпытать чего, пока не успокоится, я не смогу. Пиздец, дружим больше двадцати лет, а я первый раз вижу подобное. Что же случилось-то?!       Веду рукой вверх по спине, шее и, добравшись до волос, начинаю гладить по голове. Постепенно пропадает дрожь, дыхание нормализуется, и он засыпает.       Сейчас я уже точно ничего не узнаю. Надо тоже спать, но я лежу и продолжаю гладить его по волосам, как заколдованный. Так и засыпаю в кольце рук, прижимающих меня к Антону.       Ночью меня не мучили дурацкие сны и странные образы. Сон был спокойный и тёплый. Проснулся я как никогда отдохнувший, и все так же обнимаемый Антоном. Он ещё и ногу на меня закинул.       Не думаю, что позволил бы такое кому-нибудь ещё, даже Лёле. Меня бы, наверное, опять начало штормить. Но это же Антон, ему я доверяю, он никогда не сделает мне ничего плохого. Мои пальцы все так же впутаны в его волосы, и я аккуратно убираю их, стараясь не разбудить. Ещё не успеваю убрать руку, а уже натыкаюсь на взгляд жёлтых глаз. Он смотрит на меня изучающе, словно первый раз видит. А потом щеки розовеют, и Антон отводит взгляд. Что это было?       — Пора вставать, — голос тихий и сонный.       Антон убирает ногу и освобождает меня от своего плена. Враз становится холодно, словно зимой выставили на улицу в одних трусах. Перелезает через мои ноги и уходит. Слышу, как он ходит за стенкой, посещая ванную, а потом уходит на кухню и гремит посудой.       Лежу ещё немного и присоединяюсь к нему, занимая любимое место на подоконнике. Атмосферу каждодневного ритуала что-то портит, и я сначала не могу найти этому причину, а потом обращаю внимание на парня. Он напряжен, движения резкие и не смотрит на меня. Совсем. Я жду, что он сам расскажет, поэтому закуриваю, но не перестаю за ним следить. Но он не начинает разговор, все так же продолжая строить из себя не пойми кого.       Выбрасываю бычок и, спрыгнув, приближаюсь к парню, который усиленно толчёт-убивает сахар в моем чае. И, да, это больше смахивает на попытку расколоть кружку, чем на помешивание. Беру его за руку, и он замирает.       — Поговори со мной.       Кладу голову ему на плечо и жду. Хоть чего-нибудь. Антон изображает статую в музее, но постепенно расслабляет скованные мышцы.       — Я так больше не могу.       Не будь я так близко, вот, вообще не услышал бы его шёпот.       — Как?       — Я тебя люблю. Всегда любил.       Теперь моя очередь напрягаться и зависать. Я просто застыл, не понимая, что думаю по этому поводу, как это воспринимать, и вообще, правильно ли его понял.       — Как парня, Кость.       Я… я…       Я в ступоре. В шоке. Хотя теперь многое становится понятней: и взгляды его, и то, что он один, и даже отношение ко мне.       — Убьёшь меня?       — Нет, — выдавливаю и отрываюсь от него, начиная пятиться к двери.       Он поворачивается и пытается поймать за руку, но я не даю этого сделать, продолжая отступать.       — Пожалуйста, давай поговорим.       Мотаю головой и врезаюсь спиной в дверной косяк.       — Кость, это же не конец света. Мы можем это обсудить.       — Нет.       Разворачиваюсь и вылетаю из кухни. В комнате нахожу свою сумку и напихиваю шмотьем.       Антон заходит следом, не останавливает, просто стоит, излучая всем собой грусть.       Когда прохожу мимо, поднимаю взгляд и встречаюсь с его жёлтым. Золотые глаза умоляют меня остаться. А я не знаю, что делать. Просто не знаю и все.       Вздыхаю и говорю:       — Мне нужно подумать.       Отворачиваюсь и, запрыгнув в берцы, не зашнуровываю, хватаю куртку и выхожу в подъезд. Когда дверь захлопывается, там — за спиной, в квартире, — что-то падает.       До свиданья, друг мой, до свиданья.       Милый мой, ты у меня в груди.       Предназначенное расставанье       Обещает встречу впереди.       До свиданья, друг мой, без руки, без слова,       Не грусти и не печаль бровей, —       В этой жизни умирать не ново,       Но и жить, конечно, не новей.