ФАК

      Антон       Я не знаю, как существую без него. Это ужасно не знать где он, как он.       На работу хожу на автомате. Не улыбаюсь шуткам Джина. Не болтаю с Толиком. Мне просто все равно на все. Я хочу узнать хоть что-нибудь про Костю. Переживаю же. Что, так сложно написать эсэмэску?!       Ну, ладно, пофиг на меня. Главное, чтобы с ним все было в порядке.       Так и проходят дни. Работа, да сплошное уныние.       А сегодня он пришёл. Я уже и не надеялся. Пытался держать себя в руках, но все равно обнял на свой страх и риск. А он не оттолкнул. Костя, ты возрождаешь во мне надежду, ты понимаешь это?       Он хочет поговорить, а мне страшно. Он же может сказать, что мне совсем-совсем не понравится. Например, что не хочет со мной общаться. Не уверен, что переживу это.       — Я был удивлён твоим признанием. Понимаю, почему не сказал раньше, не знаю вообще, как решился-то. Но, молодец. Я не чувствую того же, прости, но мне с тобой хорошо, и я не готов это терять.       Я не могу повернуться. Я на грани. Ещё минута — и разревусь как малолетка.       Задерживаю дыхание, я должен дослушать его.       Хотя смысл? Он уже сказал, что не любит меня.       — Я не могу тебе ничего обещать, но хотел бы попробовать, если ты не против, конечно.       Что? Попробовать?       До меня не сразу доходит смысл, а как доходит, вздрагиваю и, не веря в своё счастье, лечу к нему, захватывая в объятья.       Костя, ты делаешь меня счастливым! Ты знаешь это? Скажи, что не шутишь, пожалуйста!       Он не говорит, но прислоняется губами к моим. Мое сердце готово вырваться из груди. И я целую. Костя отвечает. Неумело, но быстро учится. Я первый, да? Я первый! Ты делаешь меня ещё счастливее этим, хотя, казалось, больше просто некуда.       От долгожданного поцелуя у меня встаёт, и я пытаюсь уйти, но он не даёт. Пытаюсь указать взглядом на свою проблему, сказать такое точно не смогу.       Просто отпусти меня в душ.       Но, Костя делает другое. Костя трогает меня. Боже, я умру сейчас!       А уж когда его холодная рука оказывается на мне, а глаза всматриваются в саму душу, в самую глубь, готов продать душу Дьяволу, чтобы это никогда не заканчивалось.       Он ласкает мой член, но я долго не выдерживаю. А кончив, понимаю, что меня накрыла такая слабость, что даже колени подкосились, и ноги отказываются держать.       Перед тем как упасть, вижу, что он на миг щурится, приоткрыв рот и шумно выдохнув. Ты, что, тоже, да?       Мы лежим на полу и это самый лучший день в моей жизни.       Я так люблю тебя, Костя. Это просто невероятно!       Все же встав с пола, мы по очереди принимаем душ. И весь вечер проходит сказочно-прекрасно, мы много целуемся.       У меня даже губы начинают болеть с непривычки, но я не против.       — Давай только не будем никому рассказывать?       — Почему? — Костя хмурится и садится на разложенный диван, утягивая меня следом.       — Слухи же пойдут. Зачем нам это? Просто будем вместе без лишних разговоров.       Костя кивает, но хмуриться не перестаёт.       — Пожалуйста, Кость. Это же не сложно?       Он вздыхает и наконец расслабляет лицо.       — Ладно, если так хочешь.       Обхватывает меня руками и валит на диван, отчего я смеюсь.       — А теперь спать, — целует в нос и, прижав ближе к себе, закрывает глаза.       Я не хочу слухов. Если Костя уйдёт, в меня же все пальцем тыкать будут и напоминать. Мы подождём и, если все будет хорошо, расскажем друзьям.       Надеюсь, они примут. Это же правильно, да?       Утыкаюсь носом в его майку, вдыхаю обалденный запах и засыпаю.

***

      Фокс       Небо заволокло тучами, скрывая обманчиво тёплое солнце. В марте всегда так — вроде светит ярко, аж слепит, и, когда стоишь под солнцем, жмурясь от лучей, кажется, так жарко! Хочется быстрее снять куртку, радуясь приходу весны. А потом — раз! Делаешь шаг, попадая в тень, и по коже ползёт злой, кусачий мороз. И ветер. Противно скрипучий, залезающий в самое сердце.       «Мой каждый новый день я начинаю с того, что размышляю, о том, для чего живу и что из себя представляю, — звучит из наушников под обманчиво весёлый бит. — Забивая на это дело после посещения винно-водочного отдела. Моё поколение живёт так же, как и я, теми же проблемами».       На автомате отстукиваю ритм песни ладонями, спрятанными в кармане балахона. Беда всех барабанщиков — превращать в инструмент все, что попадает под руку, а если ничего не попалось, не расстраиваться, ведь есть пальцы!       «В каждой строке находят отражение уличные события, войны, битвы и сражения. В этой грязи, в которой мы все сидим уже по горло, забываешь о том, что Человек — это звучит гордо».       Вляпываюсь в лужу, замочив кроссовок, и, чертыхаясь, отпрыгиваю в сторону.       Ненавижу весну. Не внушает она мне ни вдохновения, ни надежды на лучшее.       Обманчивое солнце топит снег, покрывая землю грязью и слякотью, обнажая всю мерзость, что зимой скрывал белоснежный покров.       Полетаем мы на Землю,       Пусть земля нам станет пухом,       На земле поймаем пулю,       Мы с тобой больные духом.       Уже вижу вдали магазин и прибавляю шагу. Глубокий капюшон спасает не только от лишних глаз, но и дарит ощущение, что вокруг нет ничего. Каждый поворот, каждое дерево тут несут негативные воспоминания.       По идее, надо бы переехать. Все, у кого есть возможность, срываются с этого богом забытого района, но я не хочу.       Сталкиваясь с призраками прошлого, я вспоминаю, что ещё живой.       Другой вопрос, что вспомнить не всегда хочется.       «Возможно то, что мы делаем, даром никому не надо, но, во всяком случае, мы здесь, и все этому рады. Когда я включаю микрофон, в моих глазах горит огонь, я хочу, чтоб каждый этим пламенем был подожжён».       Уже месяц я не могу писать. Ребята не в курсе, даже Вика. Они думают я просто в очередной раз заморочился, переделывая написанное в бессмысленной попытке довести до идеала, или, как говорит она, занимаюсь писательской мастурбацией. Но нет. Я не переписываю, а раз за разом все выкидываю.       «Плевать на то, какую музыку предпочитает кто, я в каждом хочу видеть человека, прежде всего, сколько тебе лет, что ты любишь, во что одет?»       Мимо проносится мотоцикл, беспощадно обрызгивая прохожих, но я успеваю уклониться, хотя джинсы все равно пачкаю. Как в такую погоду можно сесть на байк? Мёрзну от одной мысли об этом.       «Жизнь человека, который верит в зарифмованное слово, который хотя бы один раз в жизни вышел к микрофону, чтобы сказать этому миру: «Fuck You, mutherfucker»! Может быстро оборваться, не надо до фига стараться».       Интересно, если исчезну, как на это отреагируют? Больше всех, наверное, ребята из группы расстроятся. Найти барабанщика и бэк-вокалиста в одном лице ой как не просто. Мать тоже, наверное, будет показательно плакать, вспомнив, что у неё вообще есть сын. Сколько мы не виделись? Несколько лет точно. Живём на соседних улицах и даже не пересекаемся. А может, она уж и забыла, как я выгляжу.       «Кто-то будет смеяться, когда ты выпрыгнешь из окна, ну, а кто-то, может быть, потом продолжит твои слова».       А ещё расстроится полрайона, лишившись халявного секса без обязательств. Забавно, но, наверное, на поминках только и вспомнят, что хорошо трахался и что-то там бренькал на барабанах.       Я уже добрался до магазина, когда сзади на плечо легла рука. Достаю наушник и поворачиваюсь.       Передо мной стоит неуверенно улыбающийся Джин.       — Кричу тебе, кричу, — возмущается он. Ну да, логично, я ж музыку слушаю, че мне кричать-то. — Привет!       Полностью разворачиваюсь, поняв, что он намерен поговорить, и коротко обнимаю его в приветствии. Получаю ответные хлопки по плечам и отстраняюсь. Давай уже, говори, что хотел, ты ж не просто так меня звал.       — Слушай, я насчёт Толика.       Ну да, кто бы сомневался. Как будто я сам по себе могу кого-то волновать.       — А что не так с Толиком?       — Не знаю. Совсем пропал с этой вашей солисткой, а я что-то переживаю. Никогда он ещё так не интересовался кем-то. И знакомить, главное, с ней не хочет.       Я знал, что Вика зависла с ним с того концерта. Он помог ей отойти, и за всю неделю ни разу не видел ее на репетиции обдолбанной. Это внушало некий оптимизм. Только от меня-то он чего хочет?       Прочитав по моему лицу незаданный вопрос, Джин поясняет:       — Можешь нас познакомить?       Задумываюсь. В принципе, могу, не думаю, что из-за этого возникнут проблемы.       — Позову ее в «Сапфир», в пятницу.       Лицо у Джина озаряется радостью, он ещё раз коротко меня обнимает и, попрощавшись, уходит к машине. А я наконец-то захожу в продуктовый.

***

      Кощей       Когда Джин, как ненормальный, орёт, чтобы Антон тормозил, я уже понимаю, что это странно. Когда Джин подлетает к Фоксу, понимаю, что дело нечисто. А вот когда он его обнимает, до меня доходит, откуда Саня знал адрес Краснова. Блядство! Они спали.       Я держу себя в руках, делая вид, что мне все равно. Меня вообще это не касается. Пусть Фокс хоть со всей планетой переспит, это никак не должно меня волновать. Не должно, но, сука, бесит!       Закуриваю и пытаюсь не думать. Беру в руку ладонь Антона и сжимаю. Он нервничал из-за встречи с другом. Думал, что нас раскроет. В Щурово нужно уметь хранить тайны. Даже от друзей.       Потому что то, что знает кто-то ещё, знают все. Нам так или иначе придётся ныкаться, иначе житья не дадут. Это сказал Антон сегодня утром. Я же вообще не понимаю подобной херни. Почему нужно переживать о чужом мнении?!       Антон охает от неожиданности, но руки не убирает.       — Увидят же.       — Кто? Мы одни.       — Джин уже идёт сюда.       Приходится убрать руку и вернуться к курению, следить за дымом и отвлекаться дальше.       Саня не в настроении тусить, и мы, подбросив его, возвращаемся домой.       Антон первым идёт в душ. Конечно, пока я расшнурую ботинки, можно даже поспать успеть. Потом иду я, а он ждёт на диване, играя в какую-то игрушку на телефоне.       Я сегодня ходил в магазин и купил смазку, но только сейчас задумался, а не тороплюсь ли. Вдруг он не хочет или не готов? Я не буду на него давить. Если он скажет: «Нет», значит, нет. Но я хочу.       Поэтому на диван запрыгиваю и сразу падаю на Антона. Телефон куда-то улетает. Затягиваю парня в поцелуй, рукой пролезая под футболку и оглаживаю ребра. Чувствую, как на коже выступают мурашки. Да, руки у меня как всегда холодные. Он не останавливает, наоборот, притягивает ближе. За шею.       Главное, не забываться и не сделать ему больно. Отстраняюсь, смотрю в жёлтые глаза и не вижу в них протеста. Стягиваю с него футболку, и он тянется к моей майке. Как я мог об этом забыть? М-да, я долбоёб. Надо было хоть морально настроиться. Позволяю стянуть майку, покрываясь мурашками. Ладно, нормально. Во второй раз все не так жутко.       Провожу ладонью по его груди, Антон выгибается, подставляясь, а потом очерчивает щупальца осьминога, которые видно спереди. Он не видел татуировку, хотя мы столько лет дружим и периодически живём вместе. Но я не снимаю майки, поэтому он о ней лишь знал и видел то, что позволяла одежда. Щупальца на руках и плечах, вот теперь ещё и на рёбрах увидел. Конечно, когда мне требовалась его помощь из-за ран, я стягивал майку, но был тогда в невменяемом состоянии. Так что не считается. Да и давно это было, еще до тату, и уж никак не во время секса.       Вспомнился поход к мастеру: я так напился, что проспал весь приём. Долгий-долгий. Пиздецки длинный, я ж сразу заявил, что колоть сразу все, никаких двойных или тройных сеансов. Не выдержу.       — Можно посмотреть? — спрашивает с надеждой.       — Сейчас?       Ты вот не заметил, что мы чуток заняты? Но парень кивает, и я ему позволяю находиться за моей спиной целых две ебланские минуты.       — Красивый, — говорит он, но я не собираюсь сейчас это обсуждать, и утягиваю в очередной поцелуй, придавливая к дивану.       Решаю особо не тянуть. У Антона встаёт от одних поцелуев, а у меня — от Антона.       Стягиваю с него все, такие мешающие сейчас вещи, и впервые осматриваю его тело. Мне нравится. Даже член симпатичный, хоть и косит чуть вправо.       Поднимаю взгляд к лицу. Антон покраснел, но даёт себя разглядывать, не зажимаясь. Хочу узнать, как давно он начал испытывать ко мне чувства, но не сейчас, не сегодня.       Провожу рукой по члену, и парень вздыхает. Чисто теоретически знаю, что делать дальше, но я этого никогда не делал, если не брать в расчёт ту хрень у Фокса дома. Твою ж… Опять он. Нет, нет! Никаких рыжих!       Дамбо замечает моё замешательство и вопросительно смотрит.       — Я никогда никого не растягивал самостоятельно, — сообщаю.       — Я могу сам, — тихое и безумно смущённое, кажется, румянец стал ещё ярче.       Выуживаю из кармана смазку, пачку презиков и, кинув рядом с парнем, стягиваю с себя все лишнее.       Парень тем временем открывает флакон, не смотря на меня, выдавливает жидкость на пальцы и опускает руку ниже. Когда он ввёл в себя палец, для удобства приподнявшись на локте, я сел.       Зрелище завораживало. Единственное, что не нравилось — он перестал на меня смотреть. Впрочем, все моё внимание было отдано тому, что ниже, а не его глазам. Да, внизу сейчас куда интереснее. Вот пошёл в ход второй палец. Он так активно двигал ими, и я начал волноваться, что кончу без какого-либо действия с членом.       Когда внутри уже двигались три пальца, я понял, что выдержки нет ни хуя.       — Все, не могу больше.       Быстро оказываюсь меж разведённых ног, надеваю презик, смазываю и направляю член к уже свободному от пальцев отверстию. Антона бьёт дрожь.       — Ты точно хочешь? — все-таки задаю вопрос, ибо не понимаю: он боится, нервничает или предвкушает.       Тихое «да», и я толкаюсь вперёд, оказываясь в нем лишь по головку.       Антон вцепляется мне в плечи и сильно сжимает, зажмуривая глаза.       Двигаюсь дальше, хватка усиливается. Третий толчок, и я полностью в нем. Там тесно и горячо. Антон ахает, но не расслабляется. Его член чуток опадает. Видать, все-таки сделал больно. Мысленно матеря себя, переношу вес на левую руку, а правой начинаю надрачивать, пытаясь отвлечь и расслабить.       — Посмотри на меня.       Он открывает жёлтые глаза, и я вижу в них слезы.       — Прости. Сейчас будет лучше.       Наверное. Знать бы ещё, как сделать это «лучше».       Постепенно дрожь уходит, парень возбуждается, а давление на мой член ослабевает.       Убираю руку, возвращая на диван и начинаю двигаться. Медленные движения, и с губ парня срывается стон. Пытаюсь ускориться, но он шипит. Окей, медленно, так медленно.       То ли наследственные повадки маньяка, то ли просто от того, что я привык иначе, но секс превращается в испытание. Опять дрочу ему, чтобы побыстрее закончить уже.       Антон от пары движений моей рукой выгибается, кончает и поскуливает. А я, блядь, не могу! Даже не хочу. Как это вообще работает? Я думал, кончу, когда он себя растягивал, но не могу, занимаясь с ним сексом. Ёбаный отстой!       Выхожу из него и, стащив презик, ухожу в ванную, дрочить. И самое хуевое в этой ситуации, что делает все в миллиард раз хуже — то, что представляю-то, увы, не Антона, а рыжего, сонного и просящего «ещё».       Из душа выхожу злой. Мысли о Фоксе, вот вообще не к месту. Так еще и одежду не взял, приходится переться в одном полотенце. Лезу в шкаф, не хочу одевать то, что валялось на полу. Антон ещё вчера выделил полку, и сам же разложил вещи. Одежды из дома я взял мало, поэтому приходится надевать джинсы, что явно помешают нормально спать. Когда поднимаю майку, вижу свою кофту и с минуту пялюсь на нее, пытаясь понять, что с ней не так. До меня не сразу доходит, что кофту эту я с собой не брал, что вообще забыл у Краснова дома. А вот когда доходит, меня совсем кроет.       — Да ты, блядь, издеваешься? — рычу непонятно к кому обращаясь, забыв про то, что нахожусь в квартире Антона, и он тут.       — Ты о чем?       Почему он всегда такой тихий, еб твою мать?       — Кофта откуда?       Швыряю тряпку прямо в грустное лицо Антона.       — Я… Я просто забрал. Случайно увидел.       Случайно увидел!       Хитросучий пиздолох ты, Фокс! Решил всех моих друзей перетрахать?       Башню рвет конкретно. Все вокруг краснеет. Руки трясутся. Я его убью!       — Кость! Кость, ты не так понял! Ничего не было!       Он уже не грустный, а испуганный. Знает, что щас меня лучше не трогать, вот и жмётся к стене. Злость вычеркнула из памяти, что вообще-то мы с Антоном решили попробовать, и вот, переспали, и с ним сейчас явно себя не стоит так вести. Об Антоне я вообще думать не хочу. Да и не получается.       В голове лишь картинка, как Фокс горит в огне. Мудоебливый хитрофоб! Со всеми спит, а мне, тварина, отказал во второй раз. Если бы все из-за него не перееблось, меня бы так не косоёбило.       Лечу в коридор, натягивая берцы на голые ступни. Набрасываю куртку прям на майку. В дверях появляется Антон, бледный, как привидение.       — Кость, не надо, не ходи.       Ощупываю карманы, понимаю, что тут только запасная пачка и нет зажигалки.       Херачу прямо в обуви на кухню, забирая начатую пачку и искомую зажигалку.       Антон идёт за мной босиком и пытается загородить собой выход из кухни.       — Уйди! — выдавливаю из себя, боясь, что впервые нарушу данное себе же слово не бить своих.       Антон шарахается, но продолжает упрашивать:       — Кость, у нас ничего не было, правда. Не ходи, пожалуйста! Он ничего не сделал. Я…       Его голос заглушает грохот двери, которую захлопнул на выходе.       Антон знал, что когда я в таком состоянии ко мне не стоит подходить, лучше вообще прятаться, но все равно рискнул. Тупорылый дебил! Хорошо ума хватило за мной не ходить, иначе я б его точно прибил.       Закурить получается не сразу, руки трясутся, и огонёк зажигалки скачет из стороны в сторону. Вздыхаю, пытаясь чуть усмирить ярость, чтобы никого не убить сегодня. Ни хуя не выходит, и я иду к Краснову. Да че иду, несусь, словно позвали, бля.