ФАК

      Кощей       Вторник и среда протекают так же, как и понедельник. А вот четверг начинается иначе. Когда я вышел из комнаты, Есения носилась с тарелками для меня, одновременно крася ресницы. Одета не в домашнее, а в укороченные черные штаны, белую толстовку и черную жилетку. Явно куда-то намылилась. Не привыкни за эту пару дней лицезреть ее сплошь в лосинах да туниках, не обратил бы внимания.       — Я сваливаю. Не сожги дом и не слопай собаку.       Еся уходит в коридор, и я иду провожать. Обувает белые кроссовки, никак не предназначенные для ходьбы по тому дерьмищу, что на улице. Снег сходит, и одна грязища и лужи.       — Я не пешком, — замечает Еся мой взгляд. — Все, пока, не скучай.       Она уходит, а я иду завтракать в компании спящей Гармонии.       День пролетает за делами, я даже от скуки пожарил котлет, а Есении все нет.       За окном уже темень и пора бы выгулять псинку, которая, непрозрачно намекая, пляшет рядом.       Вздыхаю и иду одеваться. Вот так вот, приняли тебя как бродячего кота, а в итоге повесили кучу дел и свалили в неизвестном направлении. Поводок не нашёл, я даже не уверен, есть ли он вообще в этом доме. До этого собака гуляла сама по себе. Поэтому выгуливались по-разному: я переживал, что проебу псину, а та радостно носилась и не обращала на меня внимания. К концу прогулки уже начинаю переживать за девушку. Она слишком добрая, вдруг, правда, нарвалась на какого плохиша?       Курю и читаю стихи Гармонии, что таки соизволила подойти и теперь плелась рядом.       Грустно… Душевные муки       Сердце терзают и рвут,       Времени скучные звуки       Мне и вздохнуть не дают.       Ляжешь, а горькая дума       Так и не сходит с ума…       Голову кружит от шума.       Как же мне быть… и сама       Моя изнывает душа.       Нет утешенья ни в ком.       Ходишь едва-то дыша.       Мрачно и дико кругом.       Доля! Зачем ты дана!       Голову негде склонить,       Жизнь и горька и бедна,       Тяжко без счастия жить.       Гармония, естественно, никак это не комментирует, но сворачивает к дому, и я следом. Шум подъезжающей машины отвлекает от мыслей, где Еся, и что я вообще могу сделать.       С заднего сиденья такси вылазит Есения с кучей пакетов.       — Кот, помогай.       И я иду спасать ее от тяжестей, вокруг прыгает радостная собака.       Уже куря на кухне, когда сумки разобраны, а мы переоделись в домашнее, она вдруг спрашивает:       — Будешь со мной пить?       Я только успеваю кивнуть, как она уже выставляет на стол бутылку какого-то «Малибу», ананасовый сок, стаканы и, сука, закуску к пивасу: сушёную рыбу, чипсы, копчёный сыр, сухари. Напиток оказывается сладким, так что солёный закусон все-таки к месту. Есения включает музыку, пьёт и подпевает.       Бухать и не разговаривать при этом как-то необычно. Первая бутылка улетает быстро, и я понимаю, что алкоголь начал брать свое, хочется сказать хоть что-нибудь, но в голове, как назло, мелькают лишь жёлтые глаза, красные волосы и пол. Когда одна песня заканчивается, а девушка все еще не определилась со следующей, и находится в поиске, не выдерживаю:       — Меня насиловал отец.       Она откладывает телефон и серьёзно смотрит, никак не комментируя, давая право решить самому, что именно хочу ей рассказать. Выдыхаю, собираясь с мыслями. Болезненные ощущения, которые так долго от себя гнал, всплывают наверх. Там, где только боль и пол родительской спальни.       — А потом родилась сестра, и я был так погружен в свою боль, что не подумал, что когда-нибудь он сможет и ее. А он смог, ей тогда лет пять было, я увидел, пытался его оттолкнуть, но был слишком слабым. Я рассказал об этом в тот же вечер, когда домой пришли дядя с женой. Чтобы не было скандала, и уж не знаю, как они это все провернули, но Олю они забрали. А я остался и продолжил терпеть. Сначала было стыдно рассказывать про себя, потом нужно было думать о сестре, а потом мне уже никто не поверил. Даже мать. Но я подрос и дал отпор. У меня крышу рвёт временами из-за этой херни. Возможно, я сумасшедший с самого детства.       Есения молчит и подливает, когда в бокале заканчивается «успокоительное».       — Я думал все в норме и только недавно понял, что превратился в Него. Находил парней, которые были не против переспать, и трахал. Жёстко. Я даже не считал себя геем из-за этого. Просто пиздец. Я не задумывался о том, что мне не нравятся девушки, вообще не думал. Я их либо трахал, либо пиздил. Ты права насчёт Кота. Я именно такой, теперь меня все стороной обходят. Считают, что ненавижу педиков. Самое хреновое, что и я думал, что ненавижу, а оказалось, что сам такой. Понял, когда случайно переспал с бывшим одноклассником. Не жёстко потрахался, а именно переспал. Увидел разницу, и меня начало колбасить с утроенным рвением, а тут еще и друг, лучший, с которым вместе с детского сада, заявляет, что любит, а я, как последний долбоеб, сбегаю в другой город.       Закуриваю и понимаю, что, удивительное дело, руки не трясутся! Но девушка по-прежнему молчит, и я не понимаю причины. Она же не раздумывает, как меня выгнать на улицу посреди ночи?       — Может, ты что-нибудь скажешь?       — Тебя интересует моё мнение, или ты просто ищешь поддержки?       — Мнение.       Поддержка нужна была раньше, сейчас хочу услышать правду. Что она видит? Что она думает?       — Твой отец — педофил, и по нему плачет тюряга. Надо было бы, конечно, пойти к ментам. Тогда ещё, но что уж теперь?! Не понимаю твою мать совсем, но думаю, она просто хочет оставаться в скорлупе из сладкой лжи. Если даже, после того, как узнала про дочь, не ушла от этого обмудка. И, да, насиловать людей херово, если они на это не подписывались, а, как я поняла, они просто хотели с тобой трахнуться, а не эту жесть. Бывают партнёры, которые хотят пожёстче, но такие моменты нужно обговаривать заранее, как по мне. Рада, что тебе открыли глаза и показали разницу. Друга твоего жалко, честное слово.       — Почему?       — Признаваться в чувствах лучшему другу это очень тяжело. Можешь потерять то, что было, и не обрести ничего. А ты сбежал, и он теперь себя изводит, небось, жалеет, что сказал. Просто представь, он-то считал тебя ярым гомофобом и все равно решился. Но мне более любопытно, что чувствуешь ты?       Отправляю бычок в пепельницу и прилично отпиваю из стакана, пытаясь понять, что же чувствую.       — Не знаю. Мне плохо без него. Мы же всегда вместе, я периодически жил у него, работали вместе, гуляли тоже вместе. А теперь мы в разных городах, и я чувствую себя странно, хочу вернуться. Перед тем, как признался, он психовал и молчал, и так вышло, что прообнимались всю ночь. Мне понравилось.       — Если вернёшься и будешь так же не уверен, как сейчас, скажи ему прямо. Не мучай парня, ему и так тяжело пришлось. А что с одноклассником?       — Не знаю. Мне понравилось, и я хочу повторить. Но он такой… ветреный. Говорят, спит со всеми подряд, я именно поэтому к нему и пошёл.       — Знаешь, есть такое чувство, называется одиночество. У тебя может быть всё охуенно в жизни или же, наоборот, хуево. Куча друзей и половых партнёров или же вообще никого. Но оно — одиночество — может сожрать любого. Кто-то пытается с этим жить и мириться, а другие пытаются заглушить: алкоголем, сексом, наркотой. Так что, не суди строго. А теперь посиди и подумай. Мне можешь не рассказывать к чему придёшь, просто подумай и ответь — ты хочешь повторить, потому что секс понравился или потому что нравится сам человек?       Я закурил и задумался. Фокс был симпатичным и секс охуенным, но, как человека, я его не знал вообще. Все, что знаю, это слухи, но ведь это не то же самое. Наверное, все-таки так переклинило из-за нормального секса.       — Спасибо, — благодарю Есению, которая спокойно пьет свое «Малибу».       — Обращайся, всегда, пожалуйста.       Мне действительно легче, и я уже понимаю, что должен вернуться в Щурово. Загостился я тут.       — Уедешь? — спрашивает, словно умеет читать мысли.       — Угу, сегодня же.       Обдумываю, что бы еще я мог рассказать, чтобы освободиться от тягости.       — А еще я не умею целоваться.       — ОМГ, это шокировало больше всего. Могу научить, но это хреновый варик. Мой первый поцелуй был с парнем, который меня достал, и это было ужасно. Все-таки это стоит делать по симпатии.       Киваю. Да, все стоит делать по симпатии и обоюдному согласию, я уже это понял.       — Меня Костя зовут.       Есения смеётся. Тепло так, по-доброму.       — Я уже думала, что твоё имя останется тайной, покрытой мраком.       Посмеявшись, она вдруг посерьёзнела и, смотря в глаза, заявила:       — Костя, хуйня случается, но в твоих силах это пережить. Все в твоих руках.       А потом разговор перестаёт быть серьёзным, мы пьём, дурачимся и болтаем о всяких мелочах. Я обещаю приехать еще и зову ее приехать к нам.       Она записывает телефон и отправляет мне сообщение, так как мой выключен и где-то в сумке. Я рассказываю про своё увлечение стихами, и как они мне помогали отвлечься, чтобы не скатиться в отчаяние. Она просит зачитать хотя бы один, и я читаю, думая в этот момент о доме.       Мои мечты стремятся вдаль,       Где слышны вопли и рыданья,       Чужую разделить печаль       И муки тяжкого страданья.       Я там могу найти себе       Отраду в жизни, упоенье,       И там, наперекор судьбе,       Искать я буду вдохновенья.       А потом мы идём в «мою» комнату. Еся останавливается перед дверью.       — Можно?       Что за странные вопросы?       — Конечно, это же твой дом.       — Но комната временно твоя.       Она заходит и подключает гирлянду, которая увивает елку, к розетке.       Мы лежим на полу, в темноте, разглядывая маленькие фонарики. Между нами, кроме елки, ещё и собака улеглась.       Так и засыпаем.

***

      Фокс       — Будешь? — протягивает мне косяк Амстердам, и я согласно киваю. Знаю, хоть и торгует он всяким, сам курит только совсем лёгкую и исключительно натуральную траву. Такая только расслабляет, не более.       Затягиваюсь, чувствуя, как горьковатый дым проникает в душу.       — Что с тобой?       Если б я знал. Но спасибо за внимание, приятно.       Амстердам старше на десять лет, и это заметно не только внешне. Возможно, дело не в возрасте, а в опыте или складе характера, но он всегда видит чуть глубже, чем остальные.       Переворачиваюсь на живот и, дотянувшись до пульта, щелкаю, включая музыку. По комнате разносятся первые аккорды любимого Chase Holfelder, и я прикрываю глаза, пытаясь, погрузившись в мелодию, забыться хоть ненадолго.       — Если рассказать, возможно, будет легче, — говорит Амстердам, тоже затягиваясь, укладываясь рядом.       — Да нечего рассказывать. Просто… Ты не подумай, это не из-за тебя.       — Ещё бы, — хмыкает мужчина. О да, в плане секса он уверен в себе не меньше, чем я, и на то есть веские причины. Секс с ним всегда был чем-то феерично безумным. Уж сколько у меня было и парней, и девушек, но то, что творит этот мужчина не сравнится вообще ни с кем.       Именно поэтому, когда мы сегодня случайно пересеклись, я, нарушив нашу обычную традицию, его и позвал.       Надеялся, что уж с ним-то забыться получится.       — Она не уходит. Пустота. Ничего не помогает.       Амстердам молчит, а я, приоткрыв глаза, разглядываю его голую спину. Все немного мутное из-за дыма, но я все равно вижу странный узор на подкачанном теле. Всегда было интересно, что значат эти вытатуированные черные символы, но спросить как-то не получалось. Я и имени-то его не знал, несмотря на то, что спим уже больше года.       Не к месту вспомнилась татуировка Бессмертного — осьминог, что со спины тянул щупальца прямо к сердцу, будто пытался задушить в смертельных объятиях. Что должно случиться, чтобы в голову стукнуло набить на себе нечто подобное?       — Может, пора допустить кого-нибудь ближе, чем в постель?       Может, этот вопрос и выглядит странным, но я понимаю, о чем он. Для большинства людей секс — максимально короткая дистанция, и далеко не все понимают, что тело — всего-навсего оболочка. Именно, что тело. Плоть. Фантик от конфеты, который легко смять, растоптать и выбросить.       — Я не могу любить, — говорю просто, и это действительно просто, истина, которую понял слишком давно.       — Так позволь кому-то любить себя.       Зависаю ненадолго, обдумывая. Амстердам продолжает дымить с таким видом, будто обсуждаем что-то обычное, типа концовки очередной новинки из кинотеатра.       — Так нельзя, — все же прихожу к выводу я.       — Почему? — в его глазах впервые за ночь проскальзывает любопытство.       — Это несправедливо по отношению к тому, кто любит.       — А если его чувств хватит на вас двоих?       — Даже не представляю, какие они должны быть, чтобы не раствориться в моей пустоте.       Кидаю самокрутку в пепельницу и тяну на себя мужчину. Не хочу больше разговоров. Я хочу выгнать ее.       Амстердам понимает мои желания и занимает свои губы более полезным занятием.

***

      Кощей       Дверь открывает очень грустный парень: глаза красные, на башке шухер. Эх, зачем же так себя изводить-то?! Антон замер и смотрит на меня с неверием. Захожу в квартиру и захлопываю дверь, сразу же попадая в объятья. Он жмётся так, словно я плот в открытом океане. Когда я обхватываю его спину руками, он аж вздрагивает.       — Не делай так больше, пожалуйста. Я волновался.       — Не буду.       Он разжимает руки и отходит, сразу спрашивая:       — Ты голоден? Устал? Что-нибудь хочешь?       Удерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Я же не на войну ходил.       — Давай попьём чаю и поговорим.       Антон сразу теряет запал, плечи опускаются, а лицо становится безэмоциональной маской.       — Хорошо, — соглашается, удаляясь на кухню ставить чайник.       Разуваюсь, вешаю куртку на крючок и, бросив сумку в коридоре, иду в душ.       Разговор я никак не планировал и с чего начать, не знаю. Но точно не собирался врать. Есения права, мой друг заслуживает правды.       На кухне меня уже ждёт чай и ничего не выражающее лицо Антона. Волнуется, впрочем, как и я.       Беру кружку и сажусь на подоконник, сразу закуривая. Антон не двигается, поэтому я разглядываю его чересчур прямую спину.       — Я был удивлён твоим признанием. Понимаю, почему ты не сказал раньше, не знаю вообще, как решился-то. Но, ты молодец. Я не чувствую того же, прости, но мне с тобой хорошо, и я не готов это терять.       Антон по-прежнему не поворачивается, сидит как изваяние. Он вообще дышит? Выкидываю бычок и отпиваю чай.       — Я не могу тебе ничего обещать, но хотел бы попробовать, если ты не против, конечно.       Парень вздрагивает, после чего резко вскакивает, и я оказываюсь прижат к окну. Желтые глаза прямо против моих, словно молят, чтобы подтвердил — это правда, это происходит сейчас. И я, прикрыв глаза, прижимаюсь губами к его губам. Стремно делать это первым, когда не умеешь ни хуя. Чувствую, как его руки сжимают мои бока, прижимая ближе. Тёплые губы приходят в движение, а потом он проводит языком, и я приоткрываю рот. Целоваться, оказывается, очень приятно. Наши языки сплетаются и ласкают друг друга.       Притягиваю Антона к себе, обнимая плечи и шею. Дыхание учащается у обоих.       Он отстраняется первым, выглядя счастливым, с покрасневшими щеками.       — Спасибо.       Эй, ты че, поговорить ща собрался? Не время. Целуй ещё, мне понравилось.       Он хочет отойти, но я не пускаю и хмурюсь. А Антон ещё больше краснеет и смотрит вниз. Опускаю глаза туда же и понимаю почему. У него стоит.       Антон опять предпринимает попытку отойти, но я снова не позволяю. Он смотрит на меня своими жёлтыми глазами, пытаясь через них забраться внутрь и светить там.       Опускаю руку и дотрагиваюсь до него, он вздрагивает, но зрительный контакт не прерывает. Провожу по стояку и решаюсь, залезая рукой внутрь штанов, и обхватываю член. Антон с шипением выдыхает. Медленно веду рукой вниз и вверх. Хватка на боках усиливается, и я уже почти сполз с подоконника.       Игнорирую это. Не упаду.       Начинаю водить рукой быстрее. Антон шумно дышит и подрагивает. Зрачки такие огромные, словно чем обдолбался. У меня самого сердце бешено колотится, и дыхание сбивается, член стоит и изнывает от желания. Но о себе думаю в последнюю очередь.       Движения ускоряются, Антон жмурится, выгибается и с криком выплёскивается. А я, ощущая его наслаждение, делаю странную вещь, чего от себя вообще не ожидал, кончаю следом, без какой-либо помощи.       Ноги Антона подгибаются, и он падает на пол, утягивая и меня. Блядь! Мы снесли стол и разбили кружку.       Лежим на полу тесной кухни, приходя в себя, а потом смотрим друг на друга и начинаем ржать. Так легко, как в детстве. Возможно, первый раз с моих пяти, когда я по-настоящему, вот так открыто смеюсь.