ФАК

      Кощей       Просыпаюсь расслабленным и умиротворённым. Фокса рядом нет, но я слышу тихую мелодию. Встаю, натягиваю джинсы и иду умываться, но парня нет ни в ванной, ни на кухне. Звук гитары слышно только в спальне, поэтому возвращаюсь и пытаюсь понять, где он спрятался. В стене за занавеской обнаруживаю дверь и, тихо открыв, заглядываю внутрь. Небольшая комната, по одной из стен поверху тянутся полки, заставленные книгами и виниловыми пластинками. Книги, к слову, сложены стопками и на полу, застеленном пушистым ковром; барабанная установка занимает много места, рядом лишь тумбочка с проигрывателем и кресло-мешок, в котором сидит Фокс, играет на гитаре и тихо напевает:       В окно бьёт и поёт сквозняк,       Если я могу остаться, дай какой-то знак.       Это всё ведь не случается просто так,       Ну и кто же в самом деле из нас дурак.       Парень полностью расслаблен, глаза прикрыты, и, кажется, он даже не заметил, что я зашёл. Приваливаюсь на дверной косяк, наслаждаясь им, таким расслабленным. На нем широкая футболка, явно на несколько размеров больше, и такой он сейчас весь… Домашний. Уютный.       В одном я точно не прогадал,       Это с нами останется на года.       От себя уже не спрячешься никуда,       Это счастье или наша с тобой беда.       Мне нравится его голос. Не разбираюсь в этом, но звучит очень эмоционально. На концертах явственно чувствуется надрыв, напряжение, крик. Сейчас он поёт тихо, но все равно слышится небольшая хрипотца, от которой волоски на руках дыбом и шевелятся.       Ставь чайник, зажигай плиту,       Я к тебе приду сегодня, как бы случайно.       Пусть я тебе даже не друг,       Но ты откроешь дверь мне, и я в нее рухну.       Он начинает петь чуть громче и бодрее, а я подвисаю на его пальцах, что скользят по струнам. Живой такой. Яркий.       Ставь чайник, зажигай плиту,       Я к тебе приду сегодня, как бы случайно.       Пойдем в твою старую кухню,       Ты откроешь дверь мне и я в нее рухну.       Открываю дверь шире и делаю шаг в комнату.       Фокс дёргается, оборвав мелодию, выглядит так, будто его застукали за чем-то запретным, но быстро берет себя в руки.       — Я тебя разбудил?       — Нет. Я выспался. Кровать у тебя классная.       — Хорошо… — парень выглядит немного потерянным и, отложив гитару, задумчиво взлохмачивает волосы.       — Есть хочешь?       — Да.       — Хорошо… Холодильник знаешь где, — встаёт и делает шаг ко мне. — Плита там же. По-любому там есть что-то съедобное.       А потом выталкивает из комнаты и закрывает дверь, напоследок заявив:       — И на меня можешь сразу разложить.       Что разложить-то? Я же готовить не умею. Стою, туплю перед закрытой дверью, охуеваю с минуту, а потом иду на кухню пытаться что-то делать. Я точно могу сделать чай и пожарить котлеты, более-менее.       Ставлю чайник, изучаю содержимое холодильника. Чисто теоретически могу сделать яичницу. Я видел множество раз, как ее готовил Антон, его бабушка научила. Бля, совсем о нем забыл. Так, ладно, подумаю по дороге домой. Нет, все-таки я могу накосячить: недожарить, пережарить, пересолить или ещё что. Проще всего сделать бутеры, с ними-то накосячить невозможно.       Ага, так я думал, пока не понял, что сотворил монстров. Куски хлеба были слишком большими, колбаса перекосоёбиной, сыр же, наоборот, просвечивал. А, бля, не хуй просить меня готовить, не умею я. Показал бы хоть как.       В этот момент на кухню заходит Фокс. Хмыкает, оглядев творение рук моих, но не комментирует. Встаёт на цыпочки, чтобы достать с полки коробочку с заваркой, сует мне в руки, а сам идёт за ножом.       Да ты издеваешься, что ли? Куда сыпать? В кружку? И жрать потом?       Разрезав хлеб на моих бутерах поперёк, делая в два раза меньше, сует их в микроволновку, после оборачивается и замечает меня, всё ещё стоящего посреди кухни с чаем. Вздыхает, забирает коробочку и сам заваривает чай в чайнике с прессом, который стоял прямо напротив меня.       Не буду я это комментировать и так все понятно. Да, косорукий, че уж теперь?!       Фокс вновь лезет в холодильник, достает закрытый лоток и сметану. Вытащив из печки горячие бутеры, закидывает туда лоток. Пока она греет, включает маленькую колонку, и по кухне разливается музыка.       — Чего стоишь-то? Садись давай.       Че стою, че стою… на тебя пялюсь!       Сажусь за стол. Дурацкое утро, точнее, обед.       Фокс разливает чай, ставит на стол пару тарелок, сахарницу, вилки, достаёт лоток и усаживает напротив.       — Приятного аппетита?       — Приятного, — бурчу я.       И, добавив сахар в чай, принимаюсь за завтрак. В лотке оказываются сырники. Ничё такие.       — Ты всегда, когда проснёшься, такой… М-м-м… Недовольный?       — Нет. Просто бешусь из-за того, что не умею готовить. Но напрягает только сегодня почему-то.       Вообще-то я точно знаю почему. Хочу придумать, как мне о нем позаботиться, а все, что я делаю — это туплю. Вот умел бы готовить, щас бы нормальное что забацал и порадовал его.       — Видел бы ты мой первый омлет. Его пришлось отскребать от стены. Мать потом таких пиздюлей вставила, до сих пор помню.       — Зачем ты кидался омлетом?       — Пытался потушить пожар, когда масло загорелось. Никогда не лей его на раскалённую сковородку.       — Хорошо, не буду.       Как представил такой экстрим, сразу повеселел. Я не устроил пожар, значит, все не так уж плохо.       — А ещё не стоит разогревать в микроволновке сырые яйца в скорлупе и пытаться взбить замороженное масло. Короче, если чё, я на собственном опыте могу составить список, как сделать так, чтобы твоя кухня превратилась в ад.       Губы сделали что-то давно забытое, я даже дотронулся до них в неверии. Я улыбаюсь. Охренеть.       — Красиво.       — Что?       — Улыбаешься, говорю, красиво, жаль, редко. Доел?       Когда он видел мою улыбку-то? В начальной школе? Киваю и, встав, начинаю собирать грязную посуду, которую потом мою.       — А что ты любишь есть? — спрашиваю, как бы между прочим, пока убираю кружки.       Фокс тупит и молчит. Что в этом такого-то? Обычный вопрос. Я вот… хм. Пиво — это не еда, сигареты тоже. Хотя, когда-то мне нравилось шоколадное мороженое. Надо купить, что ли.       — Понятия не имею. Я знаю, чего не люблю. А остальное ем и все.       — А что не ешь?       — Печёнку и все желейное.       Киваю. Подхожу к нему, провожу рукой по щеке, зачем-то, сам охреневаю.       — Мне пора.       Ни хуя не пора. Я уже опоздал, как только можно. И там меня ждёт пиздец, от которого и не спрятаться, и не скрыться.       — Так иди. Я не держу.       — Ага.       Иду в комнату, искать остальные вещи. Потом в прихожей проклинаю берцы, которые успели заебать.       Фокс выходит в коридор и, замечая, как я мучаюсь, спрашивает:       — Как ты их носишь? Я за концерт от них с ума схожу.       — Привык просто.       А че носить, чтобы в драках не слетало, не рвалось, и чем удобно кого-нибудь бить? Надо искать какую-нибудь замену. Бесит столько времени тратить на шнуровку.       Фокс подаёт куртку, больше ничего не спрашивая.       Одеваюсь, хватаю парня за шею, притягиваю, быстро прижимаюсь к губам.       — Пока.       — Ага, до свидания.       Ухмыляюсь и ухожу из квартиры, и из дома, встречаю вечереющее воскресенье и прохладный воздух конца марта.       А впереди будет какая-то жопа, и что делать я так и не решил. Закуриваю и выдыхаю дым, засматриваясь на него. Пох, разберусь на месте. Че зря мозги себе трахать?!

***

      Фокс       Дверь закрывается, а я так и стою в коридоре, задумчиво проводя пальцами по губам. Почему-то с Костей все не так как с другими. Устои ломаются с такой лёгкостью, будто их и не было.       Он не такой. Хрен знает, как это объяснить, я пока и сам не понял, но он просто не такой и все тут.       Драка эта, и секс потом сумасшедший. То ластится как кот, то взрывается, и непонятно что от него ждать в следующую секунду.       Интересный.       Я любил разбираться в людях, старался предугадать поведение, объяснить мотивацию поступков. Но чтобы разгадать человека, надо знать его историю. А что я знал о нем? Крайне мало, особенно учитывая то, сколько лет мы проторчали в одном классе. Вспыльчивый, игнорирующий чужое мнение, не признающий авторитетов. С лёгкостью затевает драку из ничего, вечно недовольный и всех презирающий. Грубый. Агрессивный. А ещё ласковый, чувственный. Верный друзьям. Внимательный. Из-за бутербродов, вон, расстроился. Забавный.       Хочет учиться, измениться.       И так переживал, делая минет. Кто бы мог подумать! Из-за того, что хотел, чтобы мне понравилось! Гроза района и предводитель гопников переживает, что плохо отсасывает. И смешно, и страшно, блин.       Я знаю, как это, когда все вокруг видят в тебе не того, кем ты являешься, а лишь верхнюю, самую яркую оболочку. Когда сам забываешь кто ты, вживаясь в самый лёгкий образ. И мне безумно нравится раскрывать таких людей, снимая слой за слоем, добираться до ядра. У кого-то под выдуманными слоями пустота, но есть и те, кто хранит в себе жемчужину.       Последние мысли вдруг навеяли идею.       Не теряя времени, пока настрой не ушёл, я рванул в комнату.       В голове впервые за долгое время всплыли строки новой песни.

***

      Кощей       Все-таки Есенин — это диагноз. Пока иду, в голову лезут его стихи, но не потому, что плохо. А впервые, потому что мне хорошо. Охуенно я бы сказал.       Ну, целуй меня, целуй,       Хоть до крови, хоть до боли.       Не в ладу с холодной волей       Кипяток сердечных струй.       Опрокинутая кружка       Средь веселых не для нас.       Понимай, моя подружка,       На земле живут лишь раз!       Оглядись спокойным взором,       Посмотри: во мгле сырой       Месяц, словно желтый ворон,       Кружит, вьется над землей.       Ну, целуй же! Так хочу я.       Песню тлен пропел и мне.       Видно, смерть мою почуял       Тот, кто вьется в вышине.       Увядающая сила!       Умирать так умирать!       До кончины губы милой       Я хотел бы целовать.       Чтоб все время в синих дремах,       Не стыдясь и не тая,       В нежном шелесте черемух       Раздавалось: «Я твоя».       И чтоб свет над полной кружкой       Легкой пеной не погас —       Пей и пой, моя подружка:       На земле живут лишь раз!       На самом деле этот автор был выбран случайно, просто у меня была эта книга. Сборник. До сих пор помню старую, облезлую обложку.       Пока я парил в облаках, вспоминая ночь и мысленно читая стихи, не заметил, как подошёл к дому Антона. Суровая действительность опустилась на плечи, а тяжёлые думы завладели головой. Тьфу ты. Даже мысли кукукнулись.       Ещё одна сигарета перед подъездом, как секундная отсрочка перед казнью. Не знаю, что ему сказать. «Тут такое дело, понимаешь, пошёл его пиздить, но случайно трахнул, извини». Тц. Хуйня какая. Врать не хотелось. Мы с ним столько лет дружим, да я не договаривал, и многое умалчивал, но никогда не лгал. И он не идиот, поймёт по моему виду, по синякам от пальцев, по укусам. Не драка это была. И что за драка могла длиться двадцать часов?! Я же не Супермен, спасающий планету.       Последняя затяжка, бычок, летящий в лужу, лязг двери, два шага, четыре ступени и вот я стою перед дверью. Стою как идиот с минуту, прежде чем постучать. Дверь открывается сразу. В окно увидел? Или стоял ждал, как ебанутая жёнушка?       — Привет.       Он улыбается. Свихнулся, что ли? Киваю.       — Ты голоден? Я сделал беляши. Помнишь, как бабушка делала?       Опять киваю, как старая облезлая собака-антистресс в его пятнашке, при езде.       — Мой руки. Я сейчас чай заварю.       Он уходит на кухню, а я в полнейшем непонимании расшнуровываю ботинки. Че происходит-то? Ладно, разберёмся. Не кидается драться, уже хорошо.       Стягиваю куртку и иду в ванную мыть руки. В зеркале вижу своё отражение, следы ночи майка не скрывает. Можно, конечно, надеть кофту. Но он все равно увидит, не сейчас, так позже. Так какая разница?       На кухне стоит огромная тарелка, заваленная беляшами, две кружки чая, и мне становится не по себе. Я там о нем даже не вспоминал. А он тут ждал, пек, старался. Мерзко. Я мудак.       Беляши оказываются ещё тёплыми и очень вкусными, как в детстве. От этого становится еще хуже. Антон сидит, ест и пьет чай, как ни в чем не бывало.       Бля, может, в них яд и мы щас оба помрём?       Не, ну он же не совсем того или все же да?       Ожидание, когда он мне уже все выскажет, бесило. Так что под конец я уже хотел отсюда свалить. Похуй куда. В Рязань бы поехал. Жить. Еся бы меня приняла на время, надеюсь.       Сажусь на подоконник и закуриваю.       — Может, пиво? Денди? Минет?       На последнем предложении давлюсь дымом и кашляю до выступивших слез.       — Чего, блядь? — еле выдавил из себя, надеясь, что ослышался.       Антон был красный, но решительный, и это доказывало, что ни хрена подобного, я все услышал верно.       — Ну так, мы же вместе, это нормально.       Он точно свихнулся.       — Денди. Давай лучше сыграем.       Мы вместе, но я трахался с Фоксом, и я в экстазе. Может, ты меня все-таки бросишь? Сам я… вообще не знаю, как заканчивать отношения. Да и дружбе тогда конец получается. И что делать? Терять друга, потому что я скотина? Или молчать и делать вид, что все в порядке? А у нас не в порядке, ничего не в порядке. Отношениям просто пизда. Не думаю, что это норма, встречаться с одним, а хотеть другого. И будь дело только в Антоне, было бы не так скверно, но ведь нет. Антон хороший и верный друг, он вкусно готовит, он обо мне заботится много лет, я у него живу, он швы умеет накладывать и раны обрабатывать. А я долбоеб и привереда. Переспал с ним, мне не понравилось, пошёл на Фокса подрочить и в итоге вообще к нему сбежал.       Игра в приставку идёт так себе. Я настолько погружен в свои мысли, что постоянно что-то пропускаю. Антон продолжает делать вид, что все в порядке.       Когда мы все-таки заканчиваем этот фарс с игрой, он уходит мыться и пропадает на очень долго. Я его не тороплю. Может, свалить все-таки? Ага, и с работы уволиться, чтобы Антону глаза не мозолить. Че уж там.       Антон приходит голым. Бля, да ты издеваешься! Залезает ко мне на диван и, навалившись сверху, целует. Чувствую его губы на своих, а хочется другие. Закрываю глаза и, начиная себя ненавидеть, отвечаю. Он знает, где я был и с кем… И значит: либо прикидывается, либо простил, либо реально тупой и не понимает. Насчёт последнего сильно сомневаюсь. Я не могу его оттолкнуть, расстроить ещё больше, и так все слишком херово.       Он отрывается, смотрит на меня своими жёлтыми глазами, а я хочу видеть подсолнухи. Антон сползает ниже и, приспустив мои штаны, начинает гладить еще спящий член. Я не уверен, что он вообще сможет встать, но парень не сдаётся и добивается своего. Неумело обхватывает губами, насаживается насколько может, царапает зубами. А я лежу как последний кретин, молчу и не прерываю эту пытку, заслужил. Антон отрывается от экзекуции, смотрит на меня и говорит:       — Я тебя хочу.       Не дожидаясь моего ответа, стаскивает мои штаны, залезает под подушку и достает смазку с презиками, вручая их мне. Ложится рядом, на бок, повернувшись ко мне спиной.       — Я подготовился уже, не переживай.       Ох, если бы растяжка твоей жопы была самой большой проблемой…       Надеваю презик, ощущая себя гондоном, смазываю и двигаюсь к нему ближе.       Антон, передумай, а?       Подставляю член, парень запускает руку себе за спину и оттягивает ягодицу. Надавливаю и вхожу. От омерзения к себе хочется блевать. Двигаюсь медленно, придерживая парня за бедро. Это не то. Все не то.       Секс не вызывает сейчас ничего, кроме муки. И свалить не могу, это уже будет совсем трэш. Антон издаёт такие звуки.       — Быстрее, — просит он, и я ускоряюсь, тут же слыша шипение.       Останавливаюсь.       — На хрена просить, если не готов?       — Двигайся. Быстрее. Я готов.       Болван ты, двигаюсь, но не быстро. Не собираюсь я делать тебе больно, придурок. Он пытается сам увеличить скорость, не позволяю, придерживая за бедро. Тянусь рукой вперёд, дабы помочь закончить это уже наконец, а сам прикрываю глаза, представляя Фокса, его крики, его тело, его запах. Я чувствую влагу на руке, но сам делаю ещё пару заходов, чтобы закончить под шипение парня. Это аут, а я хуежопый мразешлеп.