ФАК

      Фокс       Руки трясутся от злости. Это уже край! Прям вот совсем! А в следующий раз он убьет кого-то?!       Блядь, проговаривать! Какой хуй с ним проговаривать, если он все равно думает чё хочет?! Не запрещает он мне ни с кем общаться! Я, блядь, заметил! Хули мне запрещать, если можно всех пиздить?!       — Помочь? — спрашивает тетя Света, указывая на стонущего Амстердама. Киваю.       Вместе мы его поднимаем, и я по пути к квартире понимаю, что пострадал он не особо, просто пьяный. Блядь, и чё вот припёрся-то? Он ко мне ни разу вот так с бухты-барахты не приходил.       Заводим его ко мне на кухню, тетя Света приносит нашатырь и кусок льда. Когда Амстердам приходит немного в себя, начиная более-менее связно говорить, тетя Света уходит, велев мне зайти, как провожу гостя.       Делаю две кружки чая, чтобы хоть малец успокоиться. Руки все еще трясутся. Открываю окно, и, взяв Костину сигарету, прикуриваю от конфорки.       — Ты ж не куришь сигареты, — удивляется Амстердам, наблюдая за мной.       — А ты без приглашения не приходишь. Все меняется, — чеканю я, затягиваясь. Злость медленно проходит, уступая место раскаянию. На хуя я ему это наговорил? Но, бля, он тоже молодец. Кто давал ему право бить моих гостей? И я ни разу не давал ему повода обвинять меня в измене! Я не вру ему никогда, с самого начала обсудил с ним все вопросы, связанные с моим прошлым. Я не буду его стыдиться! Это мать его, моя жизнь! Он тоже не ангел, я ж не попрекаю его бывшими! И не моя вина в том, что они от него шарахаются, а у меня со всеми нормальные отношения! Я хоть силой никого не ебал!       — Чё собачку свою не дрессируешь? — сбивает с мысли Амстердам. — Цепные псы без команд звереют.       — Я тебя сейчас не уебал только в память о нашей дружбе, если это можно так назвать. На второй раз этой памяти точно не хватит, — предупреждаю, откидывая бычок. — То, что мы поругались, не повод его оскорблять.       Отлипаю от подоконника, разливаю чай и, зло стукнув кружками по столу, проливая малец, сажусь напротив.       — Чего пришел-то?       — Клавишника вашего ищу.       — Зачем?       — Бабла мне торчит.       Охуеваю от такой информации. Амстердаму могут быть должны только за одно, но Ник же не употреблял никогда!       — Сколько? — уточняю, про себя подсчитывая все оставшиеся финансы. Пятнашку я перевел за долги, и остался минимум, чтобы дотянуть до концерта. Но можно ж и занять.       — Двадцать.       — Сколько?! — я закашлялся, поперхнувшись чаем. Ни хуя себе! Это че он такого купил-то?!       — Я потому и пришел к тебе, он от меня уже вторую неделю бегает, а сумма немалая.       — Ты его ни с кем не путаешь? Это точно наш Ник?       Амстердам смотрит на меня как на идиота. Да уж, такое тяжело перепутать. Мне надо срочно пообщаться с Ником.       — Не надо его искать, я отдам за него. Сделаешь рассрочку?       — Тебе — сделаю. Но, Фокс, не стоит.       — Я сам решу, что стоит, а что нет. Половину через неделю отдам, вторую — в первых числах июня. Устроит?       — Если ручаешься именно ты — устроит.       — Считай это моим личным долгом.       Амстердам кивает, а я задумываюсь. Надо срочно ехать к Нику и выяснять. Если ещё и он подсел, то это пиздец. Прям самый пиздецкий пиздец из возможных!       Амстердам уходит, не допив чай, и я вылетаю вместе с ним — автобусы ещё ходят, а до Колычей, где живёт Ник, две пересадки. Не буду я ему звонить, такие вопросы надо решать лично.

***

      Стою посреди накатанной дороги, тупо пялясь на стоящие вдоль нее частные дома, пытаясь вспомнить, в каком же живёт Ник. Я был у него всего раз, и то, когда мы ещё учились. На улице уже темно, и в тусклом свете луны все заборы кажутся одинаковыми.       Но мне везет — из калитки выходит светловолосый парень, и я узнаю в нем младшего брата Ника. Не помню, как его зовут.       — Привет! — зову его, подбегая. — Никита дома?       Он оборачивается, и я замечаю кровь на его лице. Что за нах тут творится?       — Да идите вы все на хуй! — заявляет парень и быстрым шагом удаляется. Не успеваю очухаться от произошедшего, как за ним выскакивает Ник.       — Слава! Слава, иди сюда немедленно!       Точно, Слава. Ник уже собирается броситься следом за братом, но тут замечает меня.       — Фокс? Это ты?       — Нет, дух твоей прабабки. Поговорить надо.       — Ох, Фокс, ты пиздец не вовремя.       — Я перся сюда с Щурова! И поверь, для такого разговора вовремя никогда не будет. Пустишь?       Ник грустно смотрит в спину удаляющегося брата и, махнув рукой, жестом приглашает меня войти.       Оказавшись в доме, невольно оглядываюсь. Давно я тут не был, но, кажется, ничего не поменялось. Все такой же старый ковер и выцветшие обои в цветочек. Тут и там валяются детские игрушки, самокаты, мячи.       Ник проводит меня к заднему дворику, на заставленную веранду. Тут стоят относительно новые диваны и маленький, дубовый кофейный столик, за который мы и усаживаемся.       — Рассказывай, чего стряслось, — Ник устало потирает висок здоровой рукой, откинувшись на спинку дивана. Нет, друг, в этот раз стряслось не у меня, кажется, впервые.       — Ко мне приходил Амстердам, — говорю прямо, так как не знаю, как о таком можно издалека.       Ник резко выпрямляется.       — Чего хотел?       — Тебя.       — Черт.       Прикрывает глаза, молчит немного, а потом резко стукает кулаком по столу.       — Заебал он меня!       Эм… впервые слышу, чтобы он кого-то заебал. По мне так, наоборот, удивительно ненавязчивый дилер.       — Амстердам? — уточняю, просто, чтобы продолжить диалог.       — Да нет, он тут при чем! Слава!       Ничего не понимаю.       — Допустим, а брат твой тогда при чем? Слушай, Ник, если ты подсел, с этим надо бороться. Хочешь, я поговорю с ребятами, мы сейчас долги отобьем, и следующий заработок отложим тебе на лечение? Узнаем, где есть хорошая клиника…       — Фокс, ты чего несёшь? Я даже не курю!       Смотрю на него, и так хочу ему поверить. Это действительно на него не похоже, но факты…       — Ник, тогда откуда долг?       Он вздыхает, откидывается обратно на спинку и могильным голосом заявляет:       — Это Славкин. Он давно на игле сидит, я не говорил никому. Из дома вещи ворует, продает, я и сказал Амстердаму с него долги особо не трясти, а ко мне идти. Мне проще самому заплатить, чем потом по ломбардам бегать, бабкины кольца да чайники с утюгами искать.       Бля, это, конечно, лучше, чем то, о чем подумал я, но ситуация — пиздец.       — Рассказывай, — говорю уверенно. Будем вместе думать, чем помочь.

***

      Кощей       Злость отпускает часа через три шатаний по ночному Щурово и после избиения ни в чем не повинного дерева. А после злости приходит боль. Тяжело терять, когда любишь.       Я уже не хочу его придушить, но очень хочу вернуться. Только пути назад уже нет. Не знаю, выполнил ли он свою угрозу, да и не хочу знать. Это еще больнее.       Непостижимым образом оказываюсь в своем дворе, но понимаю — это слишком поздно. Понимаю это только потому, что вижу отца, опрокидывающего мангал.       — Костя. Неблагодарный сын.       Желания с ним общаться нет совсем. Но это не распространяется на него. Он-то как раз не прочь.       — Ты забыл о деньгах? Сколько мы еще ждать будем?       — На хуй бы тебе не катнуться? Я там не живу.       — Не живешь, но прописан. Так что, будь добр, плати.       Совсем ебнулся.       — На хуй иди, говорю. Не буду я ничего платить.       Хочу развернуться, но он хватает меня за ворот кофты, натягивая горловину и почти душа меня.       — Оборзевший щенок!       Бью ему с локтя в живот и сразу с кулака в лицо. Из-за неудобного положения, удар получается слабым. Как же я ненавижу, когда кидаются со спины. А он только так и делал всегда. Тварь!       Снова закипаю и резко дергаюсь вперед. Ткань трещит, не выдержав накала, и рвется у горла.       — Отцовского ремня тебе не хватило в детстве, как посмотрю!       Он снова кидается, но на этот раз я готов.       Мы сцепляемся и мутузим друг друга куда придется. Сила и скорость на моей стороне и я почти побеждаю, но потом… случается что-то странное. Чувствую острую боль в районе живота и что-то горячее. Отступаю от уже не пытающегося меня атаковать отца и вижу рукоять ножа, торчащую около ремня штанов. Я почему-то уже ничего не чувствую и просто охуеваю.       Перевожу взгляд на отца и вижу его улыбку. В глазах начинает темнеть и я, споткнувшись, лечу назад. Удар о землю тоже особо не ощущаю. В глазах совсем темно. И единственное, что успеваю подумать — я не успел помириться с Фоксом.

***

      Фокс       Домой возвращаюсь уже за полночь, и от разрывающей тишины становится не по себе.       Костя не вернулся. Злость уже давно прошла, и разыгравшаяся ссора кажется такой глупой. Загрузившись делами Ника, я очень четко осознал, насколько наши проблемы надуманы. Все можно решить. Не стоят эти выяснения, кто прав, наших отношений.       Без него дома совсем пусто. Окидываю квартиру взглядом, отмечая, что вещи его на месте. Ноутбук так и лежит открытым на кровати, будто Костя просто отошёл в туалет или покурить.       Я идиот. Наговорил столько лишнего со злости. Он ж ревнивый. Наверняка, надумал себе всякого.       И, блин, да, у нас есть сложности, но все это такая хуйня, по сравнению с тем, что он мне даёт.       Пугает он моих знакомых, и хер бы с ними! С друзьями-то моими он нормально общается. Ну хочет он меня встречать, да пусть встречает! Пусть, вообще, что хочет делает, только не оставляет меня одного!       А если и прибьет кого ненароком… блядь, помогу закопать.       Беру телефон и уверенно звоню ему. Извинюсь, а если не простит, выясню, где он обитает и стану сталкером, пока не сжалится и не вернётся.       Вне зоны доступа.       Так не хочет мириться, что даже телефон отключил? Куда он вообще мог пойти? Домой вряд ли. Может, к сестре?       Тут же пишу смс Оле, боясь разбудить: на дворе-то ночь. Жду бесконечно долго, но ответ все же приходит. Говорит, не видела его. Врёт? Он попросил ее молчать?       Стук в дверь звучит слишком уж неожиданно. Я три дня как отключил дверной звонок, чтобы никто Костю не будил, и нате, додумались долбиться.       На секунду мелькает мысль, что это Костя стучит, но тут же понимаю, что у него ж ключи, смысл ему стучать-то.       Глянув в глазок, я, как обычно, в потемках ничего не увидел. Когда у нас уже перестанут лампочки воровать?       Вздохнув и приготовившись слать лесом очередного гостя, открываю дверь и пораженно зависаю.       Передо мной стоит Устинов. Как бы этого уже достаточно для шока, но нет. Есть ещё повод.       Вся его одежда перепачкана кровью.       — Есть разговор, — уставший и поникший, говорит он.       — Проходи, — чуть отступаю, пропуская парня.       Он заходит и, разувшись, проходит в ванную, где отмывает руки и умывается, под моим охуевшим взглядом.       — Аптечка нужна? — уточняю, когда он заканчивает.       — Это не моя. Пойдем, присядем.       Ничего не понимаю, но послушно киваю и веду его на кухню. На столе ещё стоят кружки после Амстердама и валяются Костины сигареты. Скидываю посуду в раковину, пачку на холодильник, и присаживаюсь на диван. Антон облокачивается на подоконник.       — Я не знаю, как сказать помягче. Поэтому скажу прямо. Костю пырнули ножом.       Слова, сорвавшиеся с его уст, повисают посреди кухни. Смотрю на кровь, которую он не отмыл с одежды, на скорбное лицо, полное печали, на опущенные плечи… Костю… убили?       Хочу спросить это вслух, но не могу. Открываю рот и понимаю, что задыхаюсь. Воздуха не хватает, не могу сделать вдох, сердце долбится о грудную клетку так, будто пытается ее пробить.       Не может быть. Этого не может быть! Все последние сутки — бред сумасшедшего.       В глазах темнеет, а от нехватки кислорода грудь начинает болеть.       — Эй, ты че?!       Антон подрывается и отвешивает мне пощечину.       — Лучше?       Делаю несколько вдохов и киваю. Воздуха все еще не хватает, но хоть дышать могу. А Антон возвращается обратно.       — Я мимо шел, а он там лежит в луже крови, и нож торчит. Белый такой и холодный. А я ничем не мог ему помочь — такие раны зашивать не умею. Вот и вызвал скорую. В городскую увезли. Ты ему собери что-нибудь.       — Так он живой?! — доходит до меня. Бля, я его ща придушу! Нельзя же так!       — Живой.       — Нельзя было с этого начать?! — меня потряхивает. Встаю, ноги трясутся, но дохожу до раковины и, налив себе кружку воды, выпиваю залпом.       — Я вообще не хотел приходить к тебе.       — Спасибо, что перехотел, — успокаиваюсь немного. Бля, почему если все плохо, то обязательно должно катиться ещё дальше в бездну?!       — Это для него.       — Ясен пень не для меня.       Он встает и практически выходит в коридор, но останавливается и говорит.       — Береги его, пожалуйста.       — У тебя это получалось явно лучше, — вздыхаю я.       — Исправь это, — гробовой голос, и Устинов уходит.       Слышу, как захлопывается дверь, и подрываюсь, выскакивая за ним. Успеваю застать у лифта и, абсолютно не подумав, выпаливаю:       — Он ужасно скучает по тебе.       — Я тоже. И от этого ни хрена не легче.       — Если… если ты когда-нибудь сможешь со всем этим справиться… Блядь, я понимаю, что не имею права этого говорить, кто угодно, только не я. Но я люблю его, а он страдает из-за того, что лишился кого-то настолько близкого. В общем, я не знаю, как это будет выглядеть, и вряд ли это нормально, но если бы ты смог… он бы точно стал счастливее.       Прячусь в квартиру, захлопнув дверь, и стекаю на пол.       Я грёбаный мудак.       И ненавижу себя за это.       Не представляю, чего Антону стоило прийти сегодня ко мне. А я тут ещё со своими рассуждениями. Но не сказать я не мог.       И Костя пострадал из-за меня. Если б я среагировал помягче, он бы был сейчас дома. Писал свои статьи, ворчал из-за свечек, бегал под мои возмущения курить к окну, и был бы рядом.       Если б я не помчался решать чужие проблемы, а пошел бы за ним, ничего бы не было.       Если б Антон его не нашел, завтра б дворники обнаружили его труп.       Да уж, Антон точно заботился о Косте лучше.