ФАК

      Фокс       Сумасшедший! Ебнутый наглухо! Мой!       Сука!       Горячий язык выводит меня из себя. Хватаю Костю за плечи в попытке то ли оттолкнуть, то ли удержаться, но вовремя себя торможу, боясь сделать ему больно. Пока мечусь, мой член уже полностью захвачен губами, и отступать уже поздно.       Как обычно холодные руки крепко сжимают мои бедра, а я не могу оторваться от его глаз. Странно так смотреть на него сверху вниз. Даже бледность и синяки под глазами не могут испортить эту хищную, дикую красоту. Почему я раньше, до того как все закрутилось, не замечал какой он красивый? Почему за злой ухмылкой не видел всей глубины, что таится в этом необыкновенном человеке?       Завороженно наблюдаю за тем, как мой член медленно исчезает за тонкими губами, сжимаю пальцами плечи и коротко выдыхаю, когда он входит полностью. Блядь, сейчас кончу просто от одного этого вида! Прикрыв глаза, поднимаю голову, стараясь хоть чуть-чуть прийти в себя. Костя двигается медленно, берет глубоко, и это настолько чувственно, что обычным минетом язык не поворачивается назвать.       Когда я уже совсем теряюсь в ощущениях, он медленно выпускает член изо рта, отстраняется, полностью стягивает болтающиеся в ногах шмотки и говорит:       — Не могу долго сидеть. Не знаю, возможно ли так сделать, но я себе это представляю лежа. В смысле, я лягу, а ты встанешь на колени. И, бля, звучит стремно как-то. Давай просто попробуем.       Костя ложится на кровать и тянет меня на себя, вынуждая встать на колени по бокам от его ребер.       — Помоги мне.       Он берет мои руки и кладет себе на голову, сам же приподнимается чуток и, ухватившись за мои ягодицы, вынуждает податься вперед. Чтобы ему было проще, мне приходится самому придерживать его голову, управляя ею. Сильные губы обхватывают мой член, и я, поняв, что ему, для того, чтобы двигаться, необходимо напрягать пресс, сам толкаюсь в него. Он не сопротивляется, заглатывая почти до конца, а меня сейчас пугает такой контроль над ним — в этой позиции он практически не может руководить силой погружения.       Это настолько же круто, насколько и страшно. Боюсь сделать ему больно, и пиздец как кайфую от такой власти над ним. Стараюсь двигаться медленно, внимательно наблюдая за его реакциями, но он никак не выказывает какого-либо сопротивления или дискомфорта, и я постепенно увеличиваю темп. Как бы я ни старался, контролировать себя долго не получается — эта позиция заводит катастрофически.       Двигаю — и его головой, и своими бедрами, — насаживая его на себя все сильнее, чумея от его податливого рта, от покорности, от того, как сильно люблю его. Пиздец, как же я соскучился!       Долго это продолжаться не могло, я слишком перевозбужден, слишком скучал. Когда понимаю, что оргазм уже не остановить, убираю руки, давая ему возможность отстраниться, и подаюсь слегка назад, но Костя не отпускает, и я, с протяжным стоном, изливаюсь в его рот. Он глотает, проводит языком по головке и наконец ослабляет хватку. Отпуская.       — Теперь вижу, как ты скучал, — с хрипотцой говорит Костя и улыбается.       Я все еще стою над ним, тяжело дыша, упершись руками в стену.       — Безумно.       Аккуратно перекидываю ногу, чтобы не задеть, и, приспустившись, целую такие родные, охуенные губы, способные подарить мне столько удовольствия.       Он отвечает, притягивая ближе, а потом говорит:       — Люблю тебя.       — Знаю. Вижу.       И я действительно это вижу, в его глазах, в его поступках. Мне не нужны слова — его действия гораздо сильнее. Кто бы ещё сорвался ко мне из больницы, на третий день после операции, и лишь потому, что переживал из-за моего страха перед грозой? Его забота иногда пугает своим безумием, но у него все так. За это и люблю.       Отрываюсь от его губ и опускаю взгляд вниз, переживая за шов, который все равно не видно за пластырем, зато видно кое-что другое. Большое, возбужденное и смотрящее прямо на меня.       Неудивительно. Ожидаемо. Но… ему вообще можно? Стопудово нельзя. Вообще б по-хорошему не напрягаться, а он сегодня уже и находился, пакеты эти еще припер, душ, минет… А чё делать-то? Не оставлять же его в таком положении? Грёбаный-то ты придурок, Костя, полежал бы ещё пару дней, и все б нормально было!       — Ноги больно сгибать? — уточняю, все еще обдумывая.       — Лежа — нет. Главное, не резко.       — Сгибай, расставляй и лежи, отдыхай.       Я мог бы и сам, но боюсь его лишний раз трогать. Он медленно выполняет то, что я ему сказал, не задавая никаких вопросов и никак не комментируя. Сажусь меж его ног и, удерживая член руками, беру головку в рот, сильно всасывая воздух. Моя идея проста — сделать минет, максимально быстро доведя до оргазма. Сегодня явно не тот случай, когда удовольствие надо растягивать.       Заглатываю глубоко, продолжая всасывать воздух, и, когда образуется вакуум, скольжу вверх, а затем резко отпускаю головку. Не даю передохнуть и повторяю движение, а потом, сложив губы вокруг головки, начинаю ее тихонько вертеть по линии уздечки. Знаю, это самая чувствительная область, и долго он точно не протянет.       — Блядь! — пораженно восклицает Костик.       Снова беру член поглубже, всасывая, и помогаю себе руками — сложив ладони, просовываю член в отверстие между указательными и большими пальцами, и, одновременно с губами, веду вниз, дойдя до основания, и резко поднимаюсь вверх. Несколько резких, отрывистых движений и…       — Я щас…       Убираю руки, хватая его бедра, чтобы не дернулся, и, полностью насадившись, заглатываю сильную струю спермы, не отпуская, пока он не закончит. Лишь дождавшись полного расслабления, отпускаю член, напоследок проведя по нему языком.       — Ты охренительный! — говорит Костя, когда немного отходит. — Как ты это сделал? Тоже так хочу.       — Научу, когда поправишься, — отвечаю и, поцеловав его в бедро, отодвигаюсь. — Я за водой. Принести тебе?       — Сигарет. Курить хочу, пиздец. И, да, воду тоже можно.       Чудной, мог бы и раньше сказать.       Не утруждаю себя натягиванием трусов и, как есть, иду на кухню, наливаю два стакана и, прихватив сигареты, шлепаю назад, чтобы охуеть, от разъяренного крика из второй комнаты:       — Краснов, идиота кусок, ты там совсем ебу дал?!       — Доброй ночи, теть Свет, — отвечает абсолютно расслабленный Костик.       Так и стою идиотом с этими, блядь, стаканами посреди комнаты. Минутная тишина, и новый крик.       — Отменяется. Константин, ты там совсем ебнулся?! Ты какого хера не в больнице?!       Штора отодвигается, и в проходе появляется моя любимая соседка, с бигудями на голове. Тихо пискнув, прикрываюсь стаканами. Не особо удачно, но на меня и не смотрят — гневный взор устремлен на уже успевшего прикрыться Костика.       — Очень срочные дела появились. Дома. Безотлагательные прям.       — Два придурка! Я ему тут тыкву тушу, чтобы желудок не напрягался, а он скачет! А ты чего позволил, а? — кричит она уже на меня.       — Да я и не… Теть Свет, а вы чё пришли-то?       — Да я решила, ты мужика привел, пока он отлеживается, думаю, совсем парень с катушек слетел! Утром с пюрешками носится, а ночью… Но нет! Тут, оказывается, два идиота!       — Вы офигенная! — выдает Костя, улыбаясь. Потом смотрит на меня, хмурится: — Сядь.       Когда я, на автомате, сажусь, сразу прикрывает меня одеялом.       — Мальчишки! Срочные у него! От спермотоксикоза еще никто не подыхал!       Фыркнув напоследок, она разворачивается и, громко топая, удаляется, хлопнув дверью за шторой.       — Охуеть… — шепчу, ошарашенно смотря ей вслед.       — Блюститель твоей верности. Класс! Я в восторге.       Костя забирает у меня воду и сразу выпивает всю кружку, потом берет сигареты и закуривает. Я тоже отпиваю и ставлю на стеллаж.       — Может, балкон все же заделать?.. — не, это нормально, вообще, так врываться? Второй раз уже нас голыми застаёт. Раньше за ней такого не наблюдалось.       — Не надо. Вытяжку только включи, пожалуйста. Чтобы мне не прыгать.       — Ага, — киваю, ещё не совсем отойдя от шока, и, щелкнув выключателем, снова тянусь и делаю глоток воды, про которую успел забыть.       — Подруга твоя помирилась с Толиком? — вдруг спрашивает Костя.       Чё это он о ней вдруг вспомнил?       — И да, и нет. Они сошлись опять, но ругаются. Позавчера пришлось с ней на студии остаться, полночи рыдала. Честно говоря, хрен знает, что делать.       — Мозги вправить. Не надо ночевать там. Если будет опять такая хрень, тащи ее к нам. Пусть лучше тут ревет, зато ты будешь рядом со мной.       Он сейчас серьезно? Нет, я не хочу везти сюда Вику, когда тут Костя, все равно нормально с ней при нем не поговорить. Но сам факт такого предложения, учитывая, что он знает, какие у нас были отношения… Я и рассчитывать на такое не мог!       — Кость… ты у меня самый лучший, ты знал? — говорю то, что крутится в голове.       — О, я польщен, — Костя коротко хохотнул. — С Толиком сам поговорю. Не уверен, что поможет, но вдруг.       Вздыхаю. Да уж.       — Хорошо бы помогло. Я Вику знаю шесть лет, и она впервые в кого-то влюбилась. Стремно все терять из-за ревности.       — Ага, — Костя больше не улыбается. — Ты прости, что я слишком вспыльчивый. Но я правда стараюсь сдерживаться.       — Я вижу. И ценю. Понимаю, что, рассказывая некоторые вещи, делаю тебе больно, но… Я не хочу врать тебе. И, боюсь, если правда вскроется позже, будет ещё хуже.       Действительно очень этого боюсь. Рано или поздно кто-нибудь что-нибудь бы ляпнул, и Костя, поймав меня на вранье, перестал бы доверять. Я б на его месте точно перестал. Лишь раз, когда он спрашивал, я ушел от ответа, и мне до сих пор стыдно. Но то была не моя тайна.       — Скорее всего, так и будет, поэтому не будем доводить до пиздеца. А зачем ты к Синему мотался? — вдруг меняет тему Костя, делая очередную затяжку.       — Выяснить. Разговор был нужен срочно, не телефонный. Амстердам тогда действительно по делу пришел, он Ника разыскивал.       — Вел бы себя еще нормально при этом.       — Хер знает что на него нашло, он обычно адекватно себя ведёт. Хотя я его и пьяным-то ни разу не видел, думал, он не пьёт.       — А я знаю, почему он напился. Без подробностей только. Я пока валялся в больничке, с Есей пообщался. Он, оказывается, после той херни у «Сапфира» пытался за ней приударить. А она против наркоты, отшивала его и отшивала. И в тот день там прям серьезный разговор был.       — Да ладно? — вот это новости! — Обалдеть неожиданный поворот. Он, кстати, сам-то не употребляет почти, так, анашой иногда балуется, и то редко.       — Как я понял, ей вообще не нравится любая связь с этим. Он ей даже имя свое сказал, но она оставила его в тайне. Хрен знает, что из этого всего выйдет.       — Ха, не удивлюсь, если его зовут Евпсихий или Акакий, потому и скрывает.       — Теперь, если я его увижу, буду давиться от смеха. Спасибо. И зачем ему твой друг? Он употребляет, что ли?       — В том-то и дело, что нет. Но Амстердам уверял, что он ему денег должен, много, а врать бы он мне не стал. Вот я и поехал выяснить, потому что если бы Ник подсел, а мы не заметили… Короче, ничего хорошего бы не было. На Нике, считай, вся наша компашка и держится, он один у нас головой думать умеет, если б не он, давно б по миру пошли. Так вот, выяснилось, что у него брат младший подсел, серьезно. Из дома шмотки уже таскать начал, в магазинах воровать. Ну а Ник за него впрягся и долги выплачивает теперь.       — Может, в больничку его? Или, что делают с нариками? Можно же что-то попробовать. На крайняк связать и в подвале запереть.       Костя тушит бычок и ложится поудобнее.       — Да у них мать с прибабахом. Ник его клал, так тот начал матери названивать, мол, мне плохо, забери меня. Та и забирала. Два раза уже.       — Хуево. Это надо либо кому-нибудь доплачивать, чтобы пацана матери не отдавали, либо с мамашей трещать.       — Она вообще чудная. У нее шестеро детей, Ник самый старший, и, считай, один их тянет. Он и в школу носится, и уроки с ними делает, и проблемы все решает с тех пор, как отец свалил.       — Я сейчас понял, что рад тому, что у меня не будет детей.       — Ну да, рожать я тебе точно не собираюсь.       — Блядь, Фокс. У меня мысли не туда сворачивают. Я ща опять тебя захочу. Быстро выключай свет и спать. Мне вообще советовали воздержаться пока что. Это будет долго, я уже страдаю.       — Э нет, никаких вторых заходов! Да и первых больше не стоит, пока не заживёт.       Скатываюсь с кровати и, впрыгнув в штаны, выключаю свет и вытяжку. Все, дома ходим только в одежде! Ибо не хуй.       Заметив, как Костя вздохнул, улыбаюсь.       Придурошный мой.       Заныриваю обратно и, аккуратно его обняв, уютно устраиваюсь рядом. Я действительно очень устал, дни были пиздец загруженные.