Гринч носит черное

Глаза Уэнсдей сужаются, когда она смотрит на пятно на обычно удивительно белой водолазке, Инид стоит и смотрит на себя с чем-то, похожим на шок. Потому что да, шок — это то, что человек, по-видимому, почувствовал бы, получив травму. Уэнсдей подергивает бровью, на ее лице появляется хмурая гримаса: -Это кровь? Инид поднимает голову, ее шея громко хрустит, и она вздрагивает от этого. — Нет? — Это не тот вопрос, на который ты должна отвечать другим вопросом. — Уэнсдей фыркает — немного озадаченная, — в то время как Инид снова становится ошеломленной собственной смертностью. Она тихо подходит к своему шкафу и перебирает пальцами вешалки, все черное делает поиск одной конкретной вещи среди других довольно сложной задачей и немного дезориентирует. Она находит платье, в котором была на танцах, и ее губы кривятся при воспоминании о том, как Тайлер смотрел на нее, как будто она была… чем-то, что можно съесть. По-видимому, так оно и было. У нее остался шрам на том месте, куда его когти — неухоженные и грязные — впились в ее кожу. — Если ты собираешься умереть у меня на глазах, — она бросает платье Инид, которая пытается его поймать, — по крайней мере, делай это, хорошо выглядя. Инид рычит, низко и глубоко, и это странно привлекательно, но суть не в этом. Уэнсдей подходит к своей кровати, потягивается с каким-то мурлыканьем, достает блокнот и ручку из тумбочки и щелчком открывает его, кладя на свое вытянутое бедро. — Ты бы хотела, чтобы на твоих похоронах были гвоздики или орхидеи? Она выжидающе смотрит на блондинку, лицо которой побледнело от потери крови, но все же Инид, и так достаточно раздраженная и напряженная, думает, что она может наконец сорваться и убить Уэнсдей. Уэнсдей думает, что это было бы потрясающе, и решила подтолкнуть метафорического медведя своей не такой уж метафорической палкой. По какой-то причине она держит металлическую палку у своей кровати, чтобы она могла ткнуть блондинку с ее места отдыха. И она это делает, тыкая ею в красное пятно, и это заставляет Инид вздрогнуть, резкий вдох сквозь зубы — ее ответ. Уэнсдей воспринимает это как тему для разговора. — Лично я была бы рада, если бы это была гортензия. Мы выращиваем их дома. Такие же черные, как ночное небо. Инид хмурится, потирая рану, как кожу вокруг укуса комара, чтобы облегчить боль. — Очаровательно, я сообщу твоим родителям, когда найду тебя мертвой в ближайшее время. Уэнсдей смотрит сквозь ресницы, глаза загораются, как всегда, когда речь идет о смерти. — Это что, обещание? — Я не говорила, что убью тебя. Я просто думаю, что многие люди ненавидят тебя. Ахнув, Уэнсдей хватается за грудь. — Ты ранишь меня, волчонок. — Мое сердце обливается кровью за тебя. Уэнсдей откладывает блокнот, а там — странный полу-набросок самой себя в гробу, заставляющий Инид немного встревожиться. Наполовину из-за скорости, с которой она его сделала, и наполовину из-за его содержания. — Давай. — Она вздыхает, поводя плечами. — Сними свою рубашку. Бледная кожа Инид вспыхивает от линии волос до ключиц, и она делает ненужный шаг назад. Предосторожность, потому что эта тыкающая палка была острой. — Что? Уэнсдей закатывает глаза, скрещивает руки на груди. — Там нет ничего такого, чего бы я не видела. Инид немного расслабляется. — Что, кожу или, возможно, смертельную травму? — Она улыбается. — Да. А теперь займись этим, у меня есть дела поважнее, чем смотреть, как ты медленно разлагаешься. — Я не знаю, что приятнее, что ты заботишься о моей травме или что ты не хочешь видеть меня мертвой. Уэнсдей ощетинилась от обвинения — она? Заботливая? Она берет в руки палку, острие которой находится прямо на одной линии с глазами Инид. Угрожает. Хотя она знает, что угроза не имеет веса, она быстро идет снимать свитер, шипя от давления ткани на ее открытую рану. Глаза Уэнсдей расширяются, когда обнажается живот Инид, она бросает палку и опускается на колени перед Инид, не обращая внимания на красный румянец, покрывающий все больше и больше обнаженной кожи. — Ух ты. Это прекрасно. — Ее пальцы нежно поглаживают выступы глубокой раны почти на уровне мышц, и это так странно, что она так очарована обширной раной, но в то же время ее прикосновение такое мягкое и легкое, как перышко, да и у мурашек видно есть свой собственный разум. Стараясь не реагировать на прикосновение, Инид отодвигается. — Хорошо, во-первых, ты странная. — Благодарю. — И во-вторых, пожалуйста, помоги мне? Уэнсдей поднимает голову, все еще стоя на коленях, и моргает. Это редкое проявление человечности, и Инид чувствует легкое головокружение — от потери крови или от своей уязвимости, она не могла сказать, но Уэнсдей, к счастью, встает и коротко кивает, прежде чем исчезнуть в своем шкафу, в котором, казалось, было все, что ей было дорого и важно. — Э-э, аптечки первой помощи в ванной. — Просто посиди. Инид подчиняется, неловко садясь на свою кровать, чтобы не напрягать пресс и не делать складок на коже, и ждет, пока Уэнсдей пороется в своем шкафу, каждые несколько мгновений вытаскивая оттуда случайные предметы одежды. И… пушечное ядро? Двадцать фунтов веса вдавили гипсокартон ближе к стороне ленты Инид, чем к ее собственной. Ага… так теперь это была ее проблема, которую нужно было решить. Через несколько минут Уэнсдей возвращается с черной служебной коробкой. — Ты извлечешь мои органы? — Она пытается пошутить, но хнычет, когда ее собственный смех заставляет мышцы сокращаться. — Я думала, ты никогда не спросишь, — размышляет Уэнсдей, придвигая стул к Инид, чтобы сесть, и раскрывает коробку на коленях. — Но нет, — продолжает она, вытаскивая то, что выглядело как материалы первой помощи. — Я никогда никуда не хожу без своего набора. Мой отец, как самый заботливый в семье, купил его мне на прошлое Рождество. Сказал, что я должна научиться залечивать раны, которые я наношу Пагсли, возможно, в попытке вызвать у меня сочувствие, каким бы тщетным это ни было. — Она обильно заливает рану спиртом, и Инид чувствует, как у нее обнажаются клыки, когда она выгибается дугой от жидкости, просачивающейся в ее тело, как горячие камни. — Ебаный Иисус! Уэнсдей приподнимает бровь. — Нет, Иисус был девственником. — Она лениво указывает на коробку, наморщив лоб от досады из-за того, что ее рассказ прервали. — Более того, это помогло мне понять медицинскую индустрию в целом. Я делала операции, — она достает несколько режущих игл — к счастью, чистых, без ржавчины, в отличие от большинства острых предметов Уэнсдей — и нить. — Остановливала внутреннее кровотечение своими руками. И так далее, так что это, — она откладывает свои инструменты в сторону и натягивает перчатки с решительным щелчком. — просто детские игры. Инид кивает, потому что боль такая сильная, что она думает, что может прикусить себе язык, если попытается заговорить. Уэнсдей отрывает взгляд от гротескной раны, улыбка на ее губах исчезает при виде явного смятения Инид. — Просто… сделай глубокий вдох. Вход на четыре, выход на четыре. Я собираюсь наложить швы, потому что из-за этой раны велик риск заражения. Это будет больно, я не буду врать, но ты сильная. С тобой все будет в порядке. Инид снова кивает и зажмуривается, как только она берет иголку с ниткой. Она всегда была немного ипохондриком, когда дело касалось буквально всего, и всякий раз, когда у нее брали кровь, она чувствовала, что падает. Ее стая безжалостно дразнила ее за слабость, и ее первое превращение в оборотня было более болезненным морально, чем физически. На ее колено опускается рука, теплая и мягкая, и ее глаза открываются, чтобы встретиться с таким нежным взглядом, что она на мгновение подумала, что он принадлежит незнакомцу. Уэнсдей нежно провела большим пальцем по открытой коже под рваными джинсами. — Просто сосредоточься на мне. У тебя есть я, и я не собираюсь причинять тебе боль. Просто расскажи мне, что случилось. Инид расслабляет свое невероятно напряженное тело, отводя взгляд от наложения швов и глядя в потолок. — Я… я вышла прогуляться и… — Она чувствует, как игла пронзает ее кожу, и делает глубокий вдох, когда Уэнсдей бормочет что-то, продолжая. — И какой-то парень — охотник — подошел сзади и полоснул меня. Лезвие, слава богу, не было серебряным, но все равно было чертовски больно. Думаю, он был молод и не очень опытен. Наложение швов прекращается. Она все еще чувствует Уэнсдей и в замешательстве смотрит вниз. Челюсть Уэнсдей двигается, ее бровь непрерывно подергивается. Инид немного приподнимается, вздрагивая от боли, разрывающей ее живот. — Что случилось? — Ты видела его лицо? Инид хмурится, размышляя об этом: — Нет, услышала, как кто-то выкрикнул имя, думаю, Джаред, и он бросился бежать. Я… я просто не могла заставить себя обратиться. Это было слишком больно. Уэнсдей все еще напряжена, ее руки сжаты в кулаки, а глаза дергаются, как будто в нее что-то вселилось. Инид протягивает руку, обхватывает меньшую руку и сжимает. Уэнсдей поднимает голову, моргает. — Все в порядке, Уилла. Я в порядке. — Совсем наоборот. — шипит она, сверля ее взглядом, но на этот раз чистое отвращение обращено не к ней. — Ты здесь с открытой раной. Я убью его и всю его родословную. Инид улыбается, на сердце у нее теплеет от того, какой человечной она была. — Ты милая, но ты мой хирург прямо сейчас, и мне нужно, чтобы ты была им только для меня. Уэнсдей переводит дыхание, кивает и возвращается к наложению швов. Инид практикует замедленное дыхание, думает о темно-каштановых волосах, больших глазах и веснушках, которые выглядели как звезды на небе. Когда швы наложены, а область продезинфицирована, Уэнсдей снова заговаривает. — Вещь, вернись ко мне с чем-нибудь из его вещей. Инид хихикает, и, к счастью, за этим не следует тысяча острых ножей, пронзающих ее одновременно, и она наклоняет голову, чтобы рассмотреть другую девушку. — Из его вещей? Уэнсдей пожимает плечами, убирая свои инструменты в коробку. — Мне нравятся призы от моих жертв. Инид проверяет работу Уэнсдей — она невероятно тщательна. — Прямо сейчас я не знаю, хочу ли я поцеловать тебя или столкнуть с моста. Это вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать — и сжала челюсть, отказываясь встретиться со стальным взглядом, сверлящим ее лоб. — Могу я выбрать? Она думает, что может умереть прямо здесь и сейчас, когда рука Уэнсдей по собственной воле возвращается к поглаживанию ее колена, и она дарит ей искреннюю улыбку с такой преданностью в почти черных глазах. — Д-да. — Инид выдыхает, наблюдая, как Уэнсдей, кажется, обдумывает это. — Я думаю, было бы более романтично поцеловать, чем отправить тебя навстречу гибели, ты не согласна? Инид закатывает глаза, радуясь, что она ничего не испортила (или не получила укол в свой зашитый живот). Она выдыхает, ее тело устало и приходит в упадок после выброса адреналина. Она наклоняется и с улыбкой кладет свою руку на руку Уэнсдей. — Все, что ты только захочешь, Уилла.