Гринч носит черное

Вся Академия Невермор знала — поклялась бы в этом своей жизнью и своими матерями, — что Уэнсдей Аддамс не любит интернет. Она считала его оскорбительным по сравнению с классическими формами литературного сочинения, и если бы ее когда-нибудь попросили написать статью о чем-то — ее нашли бы с самой пыльной, никогда прежде не трогаемой книгой в библиотеке, когда большинство обратилось бы за помощью к интернету. Поэтому, когда Ксавье прокрутил страницу в Твиттере и увидел аккаунт, слишком расплывчатый, чтобы не принадлежать самой Уэнсдей, он поделился им со всеми. Что, на самом деле, означало, что он поделился им с Тайлером, Аяксом, Йоко и Инид. Большая его часть состояла из маленьких вырезок из ее романа — явно ее романа, отсюда и название «Viper De La Muerta», — а также десятков нездоровых твитов, которые лайкали и ретвитили. Но один твит, из-за которого они были совершенно сбиты с толку, был опубликован два дня назад — сам по себе это не очень примечательный день. В школе было скучно, Уэнсдей была такой же невозмутимой, как обычно, и Инид решила сменить прическу цвета сахарной ваты на что-то более подходящее для более жаркой погоды; Аякс пригласил Инид на вечеринку в честь солнцестояния — мероприятие, санкционированное вне школы. Все собирались туда, да и что плохого в том, чтобы пойти с одним из своих самых близких друзей? Уэнсдей не захотела там присутствовать, твердо объявив за месяц до этого, что будет занята своим романом до конца семестра. Она проговорилась об этом во время обычного разговора со своей соседкой по комнате, когда ее спросили, почему она так нервничает. Уэнсдей больше ничего не сказала на эту тему, но, оглядываясь назад, Инид видела, как в темных глазах Уэнсдей оживает та же убийственная ярость, которая появлялась всякий раз, когда она была особенно зла. И в тот же день Уэнсдей написала в Твиттере: «Лол, я на расслабоне. Совсем не жестокая. У меня нет никаких склонностей к насилию, никаких негативных мыслей о причинении вреда другим, особенно одному мальчику. Мне буквально плевать. Типа все равно. Потому что мне до лампочки. Лол. Я не собираюсь забивать его до смерти металлической битой, лол, это безумие, почему ты так думаешь, типа лол». 11:15 pm — 26.11.2022 — Twitter for iPhone Это было… по крайней мере, тревожно, но не необычно. Да, это был первый раз, когда она использовала такую ограниченную лексику — особенно после того, как Инид отчитали за ее бессвязный блог, — но все же вполне наравне с Уэнсдей. Только тревожно, потому что очевидно, что она потеряла всякое представление о своем собственном правильном и хорошо продуманном использовании английского языка. Группа обдумывала это, как какой-то древний артефакт, расшифровывая, что это может означать, скрытый аккаунт, время публикации — тот факт, что у нее был гребаный айфон, о котором никто из них не знал. Но Инид это не беспокоило. То есть до тех пор, пока она не вернулась в общежитие и не обнаружила еще пять, более толстых, полос скотча, разделяющих их общее пространство. Уэнсдей сидела за своей пишущей машинкой, даже не бросив своенравного взгляда на блондинку, ее пальцы продолжали свою усердную работу. Инид приподняла бровь, снимая рюкзак с плеча и стоя там, ошеломленная границей. — Э-э, что все это значит? Уэнсдей не ответила. Ладно, возможно, граница означала, что они отступили еще дальше назад, и весь достигнутый прогресс был аннулирован. В ту ночь, когда она лежала в постели, а Уэнсдей спала, снедавшее ее любопытство стало невыносимым. Поэтому, как будто прокрадываясь на кухню поздно ночью, она затаила дыхание, подошла к границе и опустилась на колени, сосредоточившись на движениях Уэнсдей на случай, если та вдруг бросится на нее. Но ее дыхание было ровным, и поэтому Инид оторвала край одного из кусочков ленты… только для того, чтобы нож просвистел около нее. Она закричала, падая на спину с сердцем, застрявшим в горле. Уэнсдей не пошевелилась и, очевидно, была вне себя от ярости. Но почему? Неужели она ненавидела эти волосы? Кроме того, как Уэнсдей могла гораздо лучше осознавать свое окружение глубокой ночью, чем ее два лидера стаи?

***

На следующее утро Уэнсдей, к удивлению, все еще была в общежитии, и неудивительно, что она яростно печатала на своей пишущей машинке. Инид проснулась от звяканья ключей, и ее первой мыслью было удивление, почему Уэнсдей до сих пор не заклеила пол. Она перекатилась на спину, потягиваясь и издавая гудение. — Тише. Она замерла в полурастяжке, напрягая мышцы, которые уже освободила от давления. Первое, что Уэнсдей сказала за двадцать четыре часа — грубовато и странно, как обычно. Но, по крайней мере, она говорила. Инид села, провела рукой по волосам и поморщилась, когда потянула за колтуны. — Что ты пишешь? Пальцы Уэнсдей остановились лишь на мгновение, вздыхая: — Ты увидишь. Уэнсдей не показывала свою работу. Не после полного фиаско со словами «редакторы думают, что ей нужна психиатрическая помощь», да она и не делилась этим с Инид, даже когда они были… были ли они друзьями? Она предположила, что это была попытка Уэнсдей завязать дружбу. Извращенное, странное, нездоровое исполнение, но тем не менее… Инид кивнула сама себе, усталая и голодная, и скатилась с кровати, но тут же наткнулась на зигзагообразную ленту по всему полу. — Что за хе… — Лента — это твоя граница. Нехорошо, когда кто-то пересекает твои границы, не так ли? Инид моргнула, переходя с черной ленты на розовую. — Я… полагаю, что нет?» — Тогда, может быть, ты будешь следить за своими действиями в отношении того, что я делаю и когда я это делаю. Инид не была глупой, совсем нет — забывчивой, даже очень, и сбитой с толку… черт возьми, она была в замешательстве, потому что что она… Вот блин. Твиттер. Она быстро пришла в себя после недосыпа и перешла к толстой шестидюймовой ленте, пока ее пальцы не почувствовали грубый слой. — Я… мне очень жаль, Уэнсдей! Правда, я не хотела… Уэнсдей повернулась, быстро и тихо, и Инид немного отскочила от учтивости, которая всегда была у Уэнсдей, плавная грация в ее движениях была такой же явной, как и всегда. — Конечно, нет, — прошипела она, отрывая Инид от размышлений о Уэнсдей и ее возможной схожести с лебедями и кровожадными воронами. — Ты никогда ничего не хочешь делать. И все же… Ты всегда делаешь что-то, что нарушает мой покой. И это очень утомительно. — Я… — Нет, перестань заикаться. Я знала, что ты найдешь мой аккаунт. Потому что ты все вынюхиваешь. Ты проникаешь в психику людей без разрешения, проникаешь в их жизнь и разрушаешь ее, не задумываясь о том, как это может повлиять на них. Инид отшатывается назад с широко раскрытыми глазами, когда Уэнсдей врезается в нее, используя только взгляд. И Инид отдала бы все, чтобы просто чтобы увидеть, как у нее накапливаются эмоции. Просто чтобы она постоянно выражала что-то другое, кроме легкого недовольства. Она с трудом сглатывает — ощущение в горле такое, словно она выпила бутылку крепкого скотча или съела наждачную бумагу. Уэнсдей, похоже, не смущает странное поведение ее соседки по комнате, во всяком случае, она еще более мотивирована. — Ты вошла в мою жизнь — я тебя об этом не просила. Но ты это сделала. Потому что судьба поместила нас в эту крошечную коробку, которая наполовину отвратительна, наполовину моя, но ничто не принадлежит мне, потому что единственное, чего я хочу, не хочет меня, и мне кажется, что меня пытают. Я переживала пытки. Я чувствовала их до глубины души, но никогда еще мне не было так больно. Электрические разряды, кнуты, татуировочная игла с ядом на конце — ничто из этого не сравнится с этими страданиями. И я не… Уэнсдей движется по широким дугам, ее лицо меняется со стоического выражения на нечто похожее на то, что увидел бы солдат перед смертью. Это было ужасно и душераздирающе, и Инид никогда, даже в мемуарах, не смогла бы объяснить этого. Но все, что она хотела сделать, это утешить ее — стереть боль и заменить ее чем-нибудь другим. Ненавистью. Отвращением. Это было что-то новенькое. Сложная эмоция, которую ни один эмпат, живой или мертвый, не смог бы расшифровать. Ни один ясновидящий не мог этого увидеть, ни один не мог этого предсказать. Ее губы были опущены так, что выглядели почти карикатурно, брови нахмурились и приподнялись слишком быстро, чтобы человеческий глаз мог уловить, а глаза — боже, ее глаза, тяжелые и полные чувства, которые Инид не могла определить. Это была боль. Это было восхищение. Это была любовь, похоть и все, что было между ними, и наконец-то, наконец-то она думает, что все поняла. Но затем Уэнсдей продолжает. — Я ненавижу тебя. Инид думает, что было слышно, как ее сердце разбивается вдребезги по всему кампусу и доносится в самую гущу румынской зимы. — Я ненавижу тебя, потому что люблю. Я не знаю, что такое любовь, но это такое же ужасное чувство, как и это. Потому что любовь ужасна — она делает кого-то слабым, уязвимым и таким одержимым, потому что мы… — Уэнсдей делает паузу, не для того, чтобы дышать, а просто смотрит в потолок со штормом в глазах, подобающим муссону, и она смотрит на Инид с чем-то таким глубоким, что блондинка думает, что она может перестать существовать через секунду. — Мы, Аддамсы, мы… мы любим как и оборотни. У нас есть пара, в некотором роде. Мы просто встречаем кого-то и как бы сразу знаем, что это оно. Мой папа всегда так говорит. Так было до тех пор, пока я была в здравом уме. — Она говорит с явным маниакальным видом, изображая Гомеса наилучшим образом, понижая голос и используя вес своего тела, чтобы упасть в обморок. — О, Уэнсдей, однажды ты достигнешь возраста, когда встретишь человека, с которым хочешь умереть. Ужасной, отвратительной смертью, и ты будешь мучить его и губить точно так же, как я сделал с твоей матерью. И она или он будут любить тебя, несмотря на все недостатки. — Уэнсдей удерживает себя от того, чтобы выпячивать грудь, харизма сочится из каждого слова, как у ее остроумного отца, и возвращается к своей обычной позе. — Но у меня нет недостатков. Я — это просто я. И по какой-то причине, Инид, я… я увидела тебя и поняла. Я почувствовала это в пальцах ног, и это болезненно сжалось у меня в животе, и я подумала, что могу проигнорировать это, вытеснить это как какую-то форму ревности или отвращения, но нет — это… Я чувствую это притяжение, которое мой отец чувствует к моей матери, а она к нему. Инид не может дышать, не то что говорить. Как бы ей этого ни хотелось, все, что она может чувствовать, что в ее животе образовалась дыра. Потому что девушка, в которую она была влюблена с тех пор, как увидела ее в их общежитии, признавалась в том, о чем она только могла мечтать. Она мечтала на уроках, писала об этом в блоге, но сохранила в своих черновиках, потому что это был перебор. Но это? Это Уэнсдей. Несмотря ни на что, этого будет перебор, но никогда не будет достаточно, и это идеально подходит, потому что Уэнсдей предназначена для нее. Инид беспомощно падает на колени, уставившись в пол вместо темноволосой девушки, так подходящей невесте в черной вуали. Та, на кого она могла только надеяться, ответила ей взаимностью. — Я люблю тебя. Это едва ли шепот признания — ее голос срывается, и потребность превратиться, свернуться в клубок и выть, пока луна не превратится в подушку, на которой можно отдохнуть, была такой сильной. Она не могла сдержаться. Это подожгло каждый ее нерв, как удар током, когда она вздохнула. Задыхаясь, она заговорила: — Ты написала в Твиттере… это было об Аяксе, не так ли? Уэнсдей ощетинилась от этого имени. — Он… я не… я люблю тебя, Уэнсдей. Я хочу тебя. Ни его, ни кого-либо еще, потому что ты моя пара, или родственная душа, или что там еще, черт возьми, — я просто знаю; всегда знала, что я была рождена для тебя. Создана для тебя. Коленопреклонение было актом подчинения, и Уэнсдей это знала. Омега для своей альфы, рабыня для своего хозяина; уверенная игривая блондинка для своей сумасшедшей, кровожадной соседки по комнате. Однако Уэнсдей преклонила колено. Она была уязвимой, чувственной и нежной, и в ней было все, о чем Инид могла только мечтать. Она упорно смотрела на доски пола, пока мягкий и холодный палец не приподнял ее подбородок, призывая их взгляды встретиться. И все, что она видела — это обожание. — Я… — Уэнсдей закашлялась, как будто слова вырывались из нее, как душа, — я люблю тебя. И я ненавижу Аякса… — Инид хихикнула, ее щеки покраснели еще сильнее от смеха и того факта, что Уэнсдей все еще держала подбородок рукой. — Но я люблю тебя. Все, что в тебе есть. И я хочу тебя. И я выберу тебя, если ты выберешь меня. Уэнсдей не выдвигала ультиматумов или вариантов. Она брала и делала все так, как считала нужным. Но она позволяла Инид выбирать — потому что Инид этого заслуживала. Она уважала — любила — Инид достаточно для этого. Она, по-видимому, даже никогда не предлагала выбора своему собственному брату, когда пытала его. Инид улыбнулась — сплошными зубами (и клыками), глаза загорелись, как никогда раньше, когда она убрала свои дрожащие руки с боков, чтобы положить их на щеки Уэнсдей. — Да. Всегда. Навсегда. Твоя. Губы Уэнсдей изогнулись в ухмылке, и Инид застенчиво попыталась опустить глаза, но ее удержала рука, крепко устроившаяся на подбородке. Она пробормотала извинения, глаза устремились в обсидиановые глубины. И Уэнсдей улыбнулась — тепло и успокаивающе, как бальзам на множество ран, прислонившись своим лбом к ее. Так что, возможно, интернет все-таки не был такой уж презренной и развратной формой жизни. — Что ты собиралась мне показать? — Инид голосит после минутного наслаждения от присутствия гота; последняя встает, чтобы взять бумагу из пишущей машинки, и возвращается к белокурой волчице со стоном на губах от потери контакта. — Вот, — бормочет Уэнсдей, подвигая газету по полу, чтобы девушка, все еще кланяющаяся, могла прочитать со своего места. «Она мне нужна и я скучаю. И мне будто все равно, и это совсем не тяготит мой разум, как будто я действительно не возражаю против этого. Я вроде как очень сильно хочу ее. Иногда меня начинает тошнить от этого, но мне все равно? Так что не знаю, почему это происходит. Я очень скучаю по ней». 7:04 PM — 27.11.2022 — (typewriter) Инид хихикнула — она была в восторге от того факта, что Уэнсдей написала что-то на пишущей машинке, сломала четвертую стену, признала свою близость и тот факт, что она хотела ее вернуть. Это было так божественно и глубоко укоренилось в каждой клеточке и нерве ее тела, что она отказалась покидать Уэнсдей. Полностью обнаженная, она прижалась — кожа к коже — к Уэнсдей, которая удовлетворенно вздыхала. Уэнсдей, независимо от того, как сильно Инид, в отличие от нее, была продвинута в технологиях будущего, отказалась использовать свой телефон для чего-либо, кроме публикации ранее нездорового контента о васильковых глазах и улыбке, сладкой, как сахарин