Гринч носит черное

Уэнсдей только что дописала последнюю строчку своего романа, и что-то странное и немного маниакальное заиграло на ее губах, когда она вернула каретку на место с деликатностью, которую приберегала только для своей любимой пишущей машинки, поворачивая ручку рядом с роликом, пока бумага не вышла. Она сделала глубокий вдох, завершив первый набросок. Пахло пергаментом, чернилами и множеством беспокойных ночей. На кончиках ее пальцев появились мозоли, кожа внутренней губы от зубов была потревожена до такой степени, что не осталось ничего, кроме рубцовой ткани. Но в конце концов все было сделано. И она наконец-то могла позволить себе минутку отдохнуть. Однако не слишком долго — скоро ей придется приступить к четвертой части. Приближались зимние каникулы в Невермор, и она была искренне рада вернуться домой к своей семье. Пагсли тоже будет дома, наконец уйдя из той забытой богом школы, которую ее когда-то заставляли посещать, и это здорово. Она нашла в Интернете полурабочую iron maiden, которую заказали ее родители и которая должна была прибыть как раз к Рождеству. Как чудесно, что детские мечты могут сбыться позже в жизни. Пуберт был почти в том возрасте, когда она могла начать практиковать на нем древнее ремесло, по поводу которого он, должно быть, рыдал от восторга. За хрустальным шаром, когда она разговаривала со своими родителями, они рассказывали, как Пуберт пытался сбежать из дома, все больше и больше раз и гораздо более подробно, по мере приближения возвращения Уэнсдей. Каким идеальным Аддамсом он должен был стать, если бы только его форма при нанесении ударов по мишеням в тренировочном зале была чуть более утонченной, но, увы… И все же, несмотря на ее страстное желание вернуться домой, что-то грызло ее в груди. Что-то болезненное и странное, и это не наполняло ее восторгом, как это делало большинство неудобств. Нет, это было что-то новое и сбивающее с толку. Это было похоже на тот раз, когда она случайно ударила себя ножом, когда ей было всего несколько месяцев — целилась в своего дядю и ужасно промахнулась. Это… было неудобно, и это было похоже на странное головокружение, которое возникает прямо перед обмороком. Она схватилась за живот, поворачиваясь к тому месту, где на ее столе сидел Вещь. — Вещь, почему я чувствую себя так странно из-за того, что ухожу? Он отстучал ответ, так ужасно, что ее брови приподнялись, а голова склонилась набок, чтобы обдумать его заявление. — Я буду скучать по Инид? Но почему я должна скучать по ней? Она просто насекомое. Он постучал еще раз. Она нахмурила брови. — Тогда я хочу избавиться от этих чувств, которые, по-твоему, у меня есть. Я не хочу тосковать по общению с кем-то таким ужасно невыносимым, как она. Как мне заставить это остановиться? Вещь поднял мизинец и большой палец. Пожатие плечами. Она вздохнула, опускаясь, чтобы сесть на свою кровать. — Ну, это никуда не годится. — Она посмотрела на другую сторону комнаты, увешанную яркими цветами, живыми растениями и всем хорошим, от чего болели глаза. Уэнсдей поморщилась. Нет, она не тот человек, кого она хотела. Она не будет тосковать по Инид. Она не хочет Инид. Она просто запретила бы этим чувствам расти дальше. Она не превратится в жалкое, ужасное месиво на подобии ее родителей. Такая любовь была не для нее, и она была вполне довольна этим. Как она переживет этот день с этими вновь обретенными чувствами, она не знала. Но она не отреагировала бы так импульсивно, как обычно реагировала с Инид. Нет. Она будет держать себя в руках.

***

Уэнсдей не стала ревновать. Она разозлилась. Она должна обладать вещами, которые принадлежали ей. Она была территориальна, как собака с костью. И Инид, по-видимому, была костью, потому что она была там: как обычно, сидела за обеденным столом с Йоко. А на месте Уэнсдей был глупый мальчишка. На самом деле это не было местом Уэнсдей. Обычно она не ела в кафетерии, предпочитая уединение своей спальни. Но куда бы ни направлялась Инид, когда Уэнсдей проходила мимо, всегда оставалось заметно пустое место. Место для саморазрушения и зла. Но теперь оно было занято ужасным мальчиком-горгоном, который улыбался и смеялся над каждым словом Инид, а Инид, в свою очередь, ловила каждое его слово. Это было болезненное зрелище. Она села напротив них, решив держать свои эмоции под контролем, между Йоко и Ксавье. Она чувствовала себя немного лучше между двумя людьми, которые, как она знала, не позволили бы ей ударить кого-то ножом в общественном или ином месте. Она поставила свой поднос на стол, оскорбленная тем, какую отвратительную еду они подали. Бургер и салат — поистине потрясающее блюдо. Когда она оторвала взгляд от жалкого подобия обеда и увидела, что Инид прислонилась к Аяксу так, что прижалась к его груди, ей потребовались все ее силы, чтобы не сорваться. Она прикусила язык, чтобы не пробормотать несколько отборных слов, и села на руки, чтобы не потянуться за своим любимым ножом. Ксавье сказал, прикрывшись кулаком: «Похоже, у кого-то появился парень», и Йоко рассмеялась. Уэнсдей никогда в жизни не испытывала такой убийственной ярости. Казалось, что ее желудок скручивается сам по себе, и все, что она хотела сделать, это протянуть руку и угрожать его мужскому достоинству. — Он самодовольный идиот. Думает, что я ем людей. — Она произнесла вслух, не сводя глаз с дуэта: — Инид выше его. — Ооо, звучит так, будто ты наконец-то обрела сердце под всей этой тьмой. — Йоко выдала, ухмыляясь. — А ты, похоже, из тех, кто увлекается каннибализмом. Ксавье пожал плечами, говоря с набитым ртом. — Я не знаю, я разговаривал с ним пару раз, он нормальный. Он как я. Губа Уэнсдей приподнялась в усмешке, глаза сузились при виде мальчика в синей шапке, который, по-видимому, сказал что-то настолько веселое, что блондинка согнулась пополам от смеха. Она чувствовала, что ее гнев достигает апогея, чем дольше она наблюдала за ними, зрачки ее глаз темнели, а в комнате становилось слишком тихо. — Уэнс, если ты не была голодна, ты могла бы отдать мне свой бургер. — Что? — Рявкнула она, ее острый, как кинжал, взгляд остановился на Ксавье, который поднял руки, защищаясь. Костяшки ее пальцев побелели; соус и хлюпающее мясо для бургера покрывали ее руку. — Возможно, мне нравится портить то, что я ненавижу. Она стряхнула с руки оскорбительный ланч и встала, схватив куртку и бормоча себе под нос то, что сделала бы, если бы могла. Но она не могла. Поэтому она пошла в комнату общежития и начала поджигать вещи. А затем, на последнем уроке того дня, который они провели вместе, она быстро кинула клинок, рассекающий воздух позади нее, чтобы пригвоздить шапочку Аякса к стене, и все потому, что он обнял блондинку. Торнхилл была в разгаре обучения студентов чудесам плотоядных растений, которые используют уловки и обман для привлечения насекомых. Инид была плотоядной. Она была оборотнем (вроде как) и, казалось, привлекала маленького грызуна мальчика, и все это было слишком отвратительно наблюдать. Мисс Торнхилл закатила глаза на Уэнсдей, игнорируя ее вытесненный гнев, когда она встала, чтобы помочь Аяксу, который упал в спешке, чтобы прикрыть голову. Но Инид уже была рядом с ним, бросив свирепый взгляд в сторону Уэнсдей за неспровоцированное нападение на Аякса, хотя он не должен был прикасаться к ней, а она не должна была оскорблять его и Уэнсдей раскраснелась. Все было красным. У нее закружилась голова, и ей показалось, что что-то пытается вырваться из ее груди, поэтому она резко выпрямилась и выскочила за дверь, едва услышав голос мисс Торнхилл, зовущий ее обратно, когда она топала в комнату. Это не беспокоило ее, наблюдая, как она сняла свой лук со стены, на которой он висел, и начала быстро стрелять во все, что, казалось, беспокоило ее. — Что, черт возьми, с тобой происходит, Уэнсдей?! Если бы она могла сбежать в этот самый момент, она бы выпрыгнула из окна. Возможно, прыжки были хороши сами по себе. Размышляя о возможных путях побега, которые касались самоубийства, она повернулась к Инид, надев маску. — Я пыталась задушить себя пуповиной в утробе матери, если ты это имеешь в виду. Инид несколько раз моргнула, брови ее потемнели: — Нет… что? Зачем тебе… ладно, нет, я имею в виду… все дерьмо, в которое ты втянула Аякса на уроке! И не думай, что я не заметила, что мой любимый снуд сгорел до хрустящей корочки, или взгляды за обедом. Уэнсдей пожал плечами: — Снуд — отвратительная штука. — Ты сказала, что тебе понравился мой! Она обиделась. Хм. Возможно, если бы она надавила на эмоционально избегающую, низкорослую девушку, все закончилось бы. Но что будет придет к концу быстрее? Аякс или эта тема? Ей придется исследовать это дальше. — Я солгала. Я ненавижу его. Почти безумный взгляд Инид — очень привлекательный для нее — упал на снуд Уэнсдей, который лежал на ее комоде. — Почему ты не сожгла свой? Уэнсдей снова пожала плечами: — Мне нравится держать при себе вещи, которые я ненавижу. Если бы это было правдой, Аякс уютно устроился бы под одеялом с ее любимой криминальной книгой, но так оно и будет. — Так что же с тобой происходит? Уэнсдей открыла рот только для того, чтобы Инид захлопала в ладоши так громко, как только могла. — Нет. Извини, это было странно, но нет. Не вешай мне на уши лапшу, которую ты придумала, потому что я знаю тебя, Уэнсдей. Я знаю тебя, и я знаю, что означает каждое легкое поднятие брови, и я знаю все, что тебе нравится и не нравится, и я знаю тебя, так что просто будь честна со мной. В кои-то веки. Пожалуйста. Уэнсдей затаила дыхание. Она могла удерживать его в течение девяти минут и сорока двух секунд, если быть точным. Поэтому она сдерживала его до тех пор, пока ее лицо не отяжелело, а пальцы не посинели, и выпустила в выдох все свои чувства, прежде чем встать, сбросить маску и нахмуриться. Настоящий хмурый взгляд. Инид отступила назад. — Это совсем нечестно по отношению к тебе, я знаю. Тебе нравятся красивые вещи. Счастливые вещи. Я не такая и никогда не буду. Для меня нет какого-то глубокого уровня, где я была бы доброй, любящей и такой, какой являешься ты. У меня есть эмоции, но в основном нехорошие, и все же ты вызвала во мне это новое чувство, которое я ненавижу, и от него у меня чешется кожа, и перехватывает горло, и я не могу ни спать, ни есть, и я пыталась держать это в себе так долго, как могла, но это перебор, я думаю. Инид выдохнула сквозь зубы: — Я бы согласилась с тобой, но тогда мы обе были бы неправы. Уэнсдей моргает, ее ноги твердо стоят на месте. — Что? Инид вздыхает, проводит рукой по волосам и дергает их. Уэнсдей зачарованно наблюдает за происходящим. — Если бы я сказала тебе, что мне нравятся счастливые вещи. То, что тьма в тебе не притягивает меня, не пленяет и не вызывает во мне желания пронзить тебя насквозь и целовать, я бы солгала. Потому что… в тебе что-то есть. Я ненавидела тебя, потому что ты невероятно расстраивала меня, как бы сильно я ни старалась быть твоей подругой — ты оттолкнула меня, но потом каждая мелочь, которую ты показала мне в свое время, просто… как долго? Уэнсдей моргает. Так много слов от такого маленького человека. — Хм. С тех пор, как я встретила тебя и ты назвала меня бледной. Ты нервничала. Это было определенно восхитительно. У Инид отвисает челюсть, руки неопределенно машут, а глаза Уэнсдей следят за ней: — Ну, откуда, черт возьми, я должна была это знать? Брови Уэнсдей хмурятся, на губах появляется улыбка, и она говорит медленно, как будто обращается к своему четырехлетнему брату. — Ты не… — Ладно, хорошо. Теперь я знаю. — Ты знаешь. И у тебя есть парень. Инид со вздохом качает головой. — Честно? Я просто пыталась понять, смогу ли я добиться от тебя какой-нибудь реакции. Аяксу я даже не нравлюсь — как и женщины вообще. Но он говорит, что ты должна ему шапку. Уэнсдей краснеет: — Ну, теперь я чувствую себя неразумной. — Добро пожаловать в мой мир, — смеется Инид и улыбается. Уэнсдей кивает, подтверждая что-то про себя. — Я полагаю, что следующим шагом будет то, что я буду ухаживать за тобой, как обычно. Уэнсдей делает шаг вперед, как в первый раз, когда они встретились, но протягивает руку ладонью вверх и позволяет мурашкам подниматься по ее руке, их могли вызвать только прикосновения Инид, согревая ее — оттаивая все холодное и округляя острые края. В горле першит, она прерывисто дышит. — Не могла бы ты… Инид взвизгивает: — Да! Уэнсдей кивает, безуспешно пытаясь сдержать улыбку, втягивая губы. — Хорошо. Ты можешь использовать свои гнусные лапы, чтобы помочь мне выкопать могилу. Инид сияет, ярко и взволнованно, и поразительно, насколько Уэнсдей не совсем ненавидит это. Она вовсе не ненавидит это. Она чувствует себя под кайфом от этого, как от запаха лака в воздухе каждый раз, когда Инид красит ногти, и она внезапно понимает, как кусочки пазла собираются в рассказы о том, как ее отец был так предан другому человеку. Инид, хихикая, издавала звук настолько мягкий и мелодичный, что он соперничал со звуком любимой виолончели Уэнсдей, и она моргнула, осознав, что ее лицо покраснело, а сердце забилось быстрее, становясь похожим на то, будто на нее воздействуют адреналином. — Я бы ничего так не хотела, как выкопать любую могилу, о которой ты меня попросишь.