Гринч носит черное

В Невермор был семейный выходной, и, даже не дожидаясь приглашения, Инид вернулась в общежитие после обеда, чтобы посмотреть, как ее сумка упакована у двери, и Уэнсдей ничего не говорит, ожидая, пока Инид выйдет из комнаты вслед за ней. Может быть, ей не следовало так громко заявлять о том, что она не останется во время каникул, потому что теперь Уэнсдей, вероятно, чувствовала… ну, ничего, но, скорее всего, она не хотела возвращаться в комнату, полную слез и пустых упаковок от закусок, и решила, что это ее лучший выбор. Высокий и гибкий мужчина придержал для них дверь винтажного Packard V-12 1933 года выпуска (Инид знала машины, как свой собственный хвост). Он был гротескно бледен, и только его глаза следили за тем, как Инид скользнула на мягкое заднее сиденье, поморщившись, когда за ней захлопнулась дверь. Она была ошеломлена всю примечательную и устрашающе тихую поездку, ошеломлена тем фактом, что ее пригласили в самое священное место для Уэнсдей. Фамильное поместье Аддамсов. Она никогда не встречала семью, в которой родилась такая беспокойная девочка, но она не могла сдержать возбужденные мысли в своей голове или бабочек в животе, чем ближе они подъезжали. И она нисколько не удивилась, когда они наткнулись на отвратительное викторианское поместье, построенное из черного и серого камня, с высокими окнами. Дом стоял так же гордо, как главы дома в дверях — два мальчика по бокам от них. — Это твои братья? Уэнсдей наклонилась вперед, хмуро глядя в окно. — К сожалению, хотя я и пыталась их продать. Паглси и Пуберт. Инид подняла бровь, услышав это. — Пуберт? — Да. Я пыталась убить его, но он просто продолжал выживать. Позор, на самом деле. Инид не могла сказать, серьезно ли говорит Уэнсдей, но решила для собственного здравомыслия, оставаясь в доме Аддамсов, что нет, на самом деле это не так. Машина остановилась, и Уэнсдей быстро выскочила из нее, появившись, как облако дыма, у двери Инид, чтобы открыть ее для нее. Она с опаской поблагодарила гота — потому что Уэнсдей обычно не была такой внимательной, — но списала это на заминку, вместо этого решив проникнуться благоговейным страхом перед громадой дома в центре Румынии. — О, мой маленький скорпион! Как я ненавижу, что ты вернулась. Ее отец — Гомес, как сказала ей Уэнсдей, — приветствовал ее теплой улыбкой. Мортиша была рядом с ним, улыбаясь своей единственной дочери с высоты своего роста. — В залах снова будет вонять разложением. Они оба смотрели на Уэнсдей с таким обожанием — зрелище, которое заставило сердце Инид сжаться от тоски, но она выдержала это, изобразив вежливую улыбку, когда Аддамсы повернулись к ней. — А, ты, должно быть, Инид! Мы слышали так много ужасных вещей! — Гомес почти заливается, заключая ее в крепкие объятия, которые выбивают весь воздух из ее легких. — Ты была права, Уэнсдей. От нее действительно несет мокрой псиной! — Инид прищуривается, глядя на свою соседку по комнате, чья губа дергается в знак признания того, что для любого считается оскорблением. Мортиша, похоже, так не думает, кладя руку, которая, казалось, парила над Уэнсдей, на спину Инид, с нежностью глядя на нее. — Ты так же ужасна, как долгий день, милая. Инид вертит головой, пытаясь воспринять оскорбления как комплимент. — Благодарю вас. Я… не слышала ничего, кроме рассказов о плохом. Мортиша смотрит на свою дочь, быстро поворачивая шею и прижимая руку к груди. — О, ты так ранишь меня, моя любовь. Как я тосковала по тебе. Пагсли подходит следующим, таща за собой своего младшего брата, у которого по какой-то причине были пышные усы, как у его отца, чтобы поприветствовать свою сестру, которая начала высказываться, угрожая двум мальчикам, которые выглядели переполненными радостью. Такая странная динамика, но она не находила ее такой отталкивающей, как ее собственную. — Пойдем! Познакомься с нашим домом, Инид! Ибо когда-нибудь он будет твоим. Инид задыхается. Паглси грубо похлопывает ее по спине, и она благодарит его, судорожно хватая ртом воздух. Она смотрит на Уэнсдей, которая, как всегда, не позволяет выражению лица выдать ее. Она просто впускает своего отца в дом, приветствуя лысого мужчину, чьи глаза комично расширились, когда он последовал за Инид в гостиную. Мортиша улыбается. — Встретимся здесь через полчаса, милое дитя. Дядя Фестер покажет тебе твои покои. Ее взгляд, властный и напряженный, перемещается с Инид на Уэнсдей. — Если, конечно, Уэнсдей не хочет, чтобы ты спала в ее постели. Инид задыхается. Пагсли похлопывает ее по спине. Уэнсдей, снова ничего не выдает. Ее бровь изгибается, морщится и застывает. — В этом нет необходимости. — Она исчезает, не сказав больше ни слова.

***

Уэнсдей привыкла к эксцентричному общению своих родителей и проявлениям плотского желания, но затем начались постоянные вопросы о том, когда они поженятся, и их было… слишком много. Перебор. Она не упомянула ничего такого, что могло бы заставить их думать о таком. Она говорила об Инид — почти каждый раз, когда разговаривала с ними, но, конечно, это ничего не значило. Инид была единственным другом, который у нее когда-либо был — они проводили большую часть времени бодрствования и все время сна в одном и том же пространстве. Гомес наблюдал, как его дочь расхаживает взад-вперед, опираясь обеими руками на рукоять своего фехтовального меча. Они решили устроить спарринг — и в течение нескольких минут пристальный взгляд Уэнсдей растворился в ее собственном подсознании, и он отступил назад, а она даже не заметила. Она взмахнула мечом слева направо, справа налево. Ее тревожная привычка. Он никогда в жизни не видел свою маленькую девочку такой расстроенной, и у него было смутное подозрение, что это из-за светловолосой гостьи дома, которая в настоящее время помогала Мортише в саду, вероятно, испытывая такую же тревогу и неопытность. Он позвал её, щелкнув пальцами несколько раз, когда Уэнсдей сделала несколько шагов. Она вскинула голову, моргая: — Ох. Я отвлеклась. В ее голосе слышалась хмурость, и он кивнул, улыбаясь: — Да, мой маленький скорпион, ты отвлеклась. Может быть, из-за мыслей об el cachorro rubio? Рот Уэнсдей дернулся. Ей не нужно было проявлять стоицизм в присутствии отца — в конце концов, он был ее ближайшим доверенным лицом. И он явно что-то знал. — Инид, так ведь ее зовут? Его тон был дразняще-взвешенным, наблюдая, как Уэнсдей покраснела от одного упоминания. Он просиял, заключая свою дочь в медвежьи объятия, которые она, что примечательно, не отвергла. Она охотно обняла бы Инид. Бля. — Отец, что со мной происходит? Гомес усмехнулся в волосы, пахнущие шампунем без слез, потирая ладонью ее напряженную спину. — О, ты влюбилась, мой маленький демон. Она напряглась, вырываясь из его хватки, в глазах была дикая буря. Она фыркнула. Конечно, Уэнсдей должна была бы быть упрямой в этом вопросе. — Прошу прощения? — Любовь. Это величайшая вещь из всех, не так ли?! — Воскликнул он, хватая свой фехтовальный меч и запрыгивая на один из мраморных столов неподалеку. Невозмутимо она отвечает: — Нет. — Любовь всепоглощающая. Увлекательная. Ужасно — но ты ее не выбираешь. Нет. Она выбирает тебя! Я всегда говорил тебе, что мы, Аддамсы, чувствуем любовь по-другому, более интенсивно. И она выбрала тебя. Инид выбрала тебя! Он размахивал мечом, как волшебной палочкой, создавая узор сердец. Уэнсдей стиснула зубы, с громким лязгом бросая свой меч на пол. — Я ухожу. Ты жалкое создание. Он просиял: — Ты так подбадриваешь меня, моя неудача.

***

Вторая засада была устроена Паглси и сопровождавшим его Пубертом. Они ждали в стороне, в поле, создавая анимацию с костями мертвой птицы. — Ах, мое любимое развлечение детства, — сказала она, бочком подбираясь к ним и садясь на окраине их проекта. — ты звал меня? Пагсли кивнул и подождал, Уэнсдей подавила желание закатить глаза. — Чего ты хотел? Ее брат возился с костями, пожимая плечами: — Почему Инид еще не твоя девушка? О, ради всего святого… Почему все так одержимы желанием, чтобы она и Инид были вместе? Они не подходили друг другу. Она не хотела быть с блондинкой. Она не хотела быть ни с кем. Проявление привязанности ее родителей вызывало тошноту. То, как отец целовал руку матери при любой возможности, как они с тоской смотрели друг на друга через общее пространство, которое они создали для себя, как они разговаривали. Это было тошнотворно. Уэнсдей и Инид были совсем не такими, так как же это могла быть любовь? Самое большее, что она делала, это пялилась, может быть. Потому что Инид была странной. Оборотень с разноцветными когтями и розовым месивом на ее голове в волчьем обличье. Она была всеми любимой, игривой и… хорошей. И это было странно. Уэнсдей не могла понять ее, а она могла понять всех. Именно это она и сказала своей матери, когда убежала от братьев и скрылась в своей комнате. Раньше здесь был ее электрический стул, но когда она стала старше и ее вкусы тоже повзрослели, она предпочла, чтобы подвал стал ее гнездом. Там было темно, сыро, полно пауков и крыс, и это было то, из чего действительно делались мечты. Только она не обнаружила свою обитель, потому что ее мать стояла в одном из укромных уголков комнаты, пристально глядя на свою дочь с такой угрозой, что ей было почти стыдно. Почти. Ее взгляд был слишком полон нежности. Жалко. Мортиша ничего не сказала, прежде чем Уэнсдей ворвалась в ее монолог, расхаживая по комнате, крепко обхватив себя руками. — Мы совсем не похожи на те пары, которые я видела, мама. — Она выдохнула, ее слова путались, и это был беспорядок, от которого у нее пульсировал затылок, потому что она была писательницей, слова — это все, что она знала. Но Инид отняла эту способность у нее. — Она такая хорошая. Такая уверенная в себе, но в каком-то смысле более смелая, и она не смеет сдерживать свои эмоции. Она будет чувствовать себя свободно. Она будет плакать, и я не знаю, как ее утешить, но я очень хочу этого. И ей будет больно, и я захочу сжечь города дотла и положить их, как розы, к ее ногам. И я такая, какая я есть. Я темная и люблю жуткое, и я искусна во всем, что делаю, но независимо от того, насколько сильно я отгораживаюсь от нее, она роет себе яму, чтобы проникнуть ко мне под кожу. Это неудобно и больно, когда она слишком далеко, и я презираю любого, кто подходит слишком близко, потому что на их месте должна быть только я. И я позволила ей обнять меня. И я обняла ее. Мортиша чувствует, как ее сердце переполняется, гордость сияет в ее глазах, когда она наблюдает, как ее дочь раскрывается. В течение многих лет это все, чего она когда-либо хотела. Она привыкла выражать себя — прижиматься к кровати, когда была буря, и просить своего отца потанцевать с ней, когда она стояла на его ногах. Но в какой-то момент она отстранилась. То, чего Мортиша не могла предвидеть и не могла предотвратить или отменить. Но любовь, которую она так смело отдавала себе, Гомесу и Пагсли — даже если это было при попытке убить целую команду по плаванию, — она любила Инид так же, хотя и совершенно не осознавала этого. Уэнсдей была умна, но она не была умна в делах сердца. — Я нахожу, что находиться рядом с ней очень сложно. Она будет идти вперед, а я буду тянуть ее назад. Мортиша хихикает. — Совсем как черная кошка и золотистый ретривер. — Да. — Уэнсдей вздыхает, опуская плечи и проводя руками по лицу. — Что мне делать? Мортиша задумывается, моргает. Она наклоняется ближе, чтобы отвести руки дочери от лица, замечая отечность вокруг остекленевших глаз и дрожащую губу. — Будь храброй, моя малышка. Ты бесстрашна. Так что не бойся любить. Любовь — это наша сила. Тебе просто нужно показать ей это. Уэнсдей обдумала это. — Так как же мне поступить… — она не заикалась. Она ненавидела это. Но она не была уверена, что ненавидела еще больше. — Показать ей? Ее мать улыбнулась — сплошные идеальные зубы и алые губы. Она провела пальцами по щекам, более темным, чем ее собственные, вытирая слезы. Ее ногти были длинными, как когти, они царапали щеки Уэнсдей, в то время как ее большие пальцы делали успокаивающие круги на ее подбородке, говоря: — Сделай, что-то, что ей небезразлично. Это докажет ее ценность. Что она может обращаться с тобой в истинно аддамсовском стиле. Уэнсдей выдохнула сквозь зубы, наклоняясь к прикосновению матери. Мортиша поцеловала Уэнсдей в макушку, вдохнув запах разложения и стали. От нее пахло так же, как от новорожденного младенца, и Мортиша почувствовала, как слезы защипали ей глаза, она судорожно сглотнула. — Я так горжусь тобой, моя маленькая лисичка. Ты стала гораздо лучше, чем я могла когда-либо мечтать. Уэнсдей чувствует, как что-то трескается, как кость, в ее груди, вдавливаясь в живот и оставляя ощущение покалывания во всем теле. Ее сердце начало оттаивать, и она воспользовалась шансом, прежде чем оно снова замерзло. Час спустя, оплакав смерть собственного образа мыслей на своей пишущей машинке, Уэнсдей вошла в кухню и обнаружила, что бабушка разливает по тарелкам булькающий и густой черный бульон. Она проскользнула на место напротив Инид, сердито глядя на то, как Пагсли и она отрабатывали рукопожатие, в то время как ее родители с нежностью наблюдали. — Мы что, стали дружны? Инид подняла голову, широко улыбаясь. Мортиша ткнула Гомеса в руку, жестом указывая на румянец, заливший лицо ее ребенка. Улыбка Гомеса соответствовала улыбке молодой девушки-оборотня. О, она молода и влюблена. Уэнсдей фыркнула, вставая. Брови Инид сошлись на переносице. — Э-э-э… куда ты идешь? Уэнсдей подняла свой бокал с чем-то, что Инид не смогла разобрать по его темно-бордовому оттенку. — Я хотела бы произнести тост. И я неохотно признаю, что, как бы сильно я ни хотела глотать лезвия, мои родители были правы. Гомес наклонился вперед настолько, что его локоть чуть не угодил в миску. Мортиша остановила его. Она посмотрела на него широко раскрытыми и немигающими глазами. — Я действительно хотела бы пригласить Инид на семейную прогулку «Пробуждения мертвых». Все, кроме Инид, казалось, восприняли новость всерьез — она попыталась вслушаться. Они возбуждены, горды, самодовольны. Все, казалось, были в приподнятом настроении. Но она не могла ни прочитать Уэнсдей, ни понять, почему это считается таким важным событием. Но Уэнсдей встретила ее пристальный взгляд, смягчившись всего на дюйм. Но дюйм был всем, что ей было нужно, чтобы прочесать разум Уэнсдей. Он отвратителен — но так прекраснен. Может быть, как заброшенный дом, если внутри была зверски убита семья. Она сглатывает. — Э-э-э… Хорошо? Что это вообще такое? Уэнсдей села, зачерпнув ложку своего неприметного и неудобоваримого супа. — Копание могил. — ухмылка на ее губах, гудение в горле. Инид моргает. Тогда ладно. Она откусывает кусочек (потому что он был коренастым и ей не следовало бы даже думать о том, чтобы проглотить его целиком) еды из миски, чувствуя, как ее язык значительно распухает. Она либо умирала медленной, ядовитой смертью, либо улыбка на лице Уэнсдей Аддамс была настоящей. Если это была галлюцинация, она была счастлива сохранить ее в качестве своего последнего воспоминания.