Гринч носит черное

— Что ты делаешь? — Уэнсдей заговорила, приближаясь к блондинке в лесу, немного подальше от школьной территории Невермор. Они не должны были выходить в это время — 4:15 утра, если быть точным, — но они бесцельно исследовали лес в течение нескольких часов, просто потому, что Уэнсдей обожала темноту, а Инид обожала Уэнсдей. Уэнсдей пошла вдоль оврага, чтобы попытаться найти какой-нибудь ядовитый гриб, который, как она читала, рос в самых сырых местах леса, в то время как Инид направилась к более травянистым участкам, где росли цветы (в основном увядшие или засохшие, но некоторые сохранились). Большинство цветов не выжили бы зимой в месте, где, если бы их не настиг холод, настигла бы тяжелая поступь снежных ботинок. Но один единственный одуванчик выстоял, гордо стоя среди своих павших друзей с полностью неповрежденным папиллом, кипсела стойко противостояла проливным ветрам. Инид низко присела, улыбаясь цветку, повернув голову через плечо, чтобы посмотреть на любопытного гота, у которой была корзина со смертоносными грибами. — Одуванчик. Ты можешь в это поверить? Со звуком, который имитировал скрежет металла о металл — версия вздоха Уэнсдей — она приблизилась и неловко встала рядом с благоговейной блондинкой. — Да. Сложноцветные. Они выживают, перемещая питательные вещества к своим корням. Это не редкость. — Уэнсдей склонила голову набок. — Как странно, что он один. Мы должны убить его. Инид закатила глаза, глядя на брюнетку сквозь ресницы. Она знала, что угроза была пустой, в ее тоне не было обычной язвительности, но все равно было тревожно слышать ее желание причинить вред ничего не подозревающему, невинному маленькому цветку. Более тревожно, чем в тот раз, когда Уэнсдей рассказала о Сиганиде, что Зевота была бы прекрасным именем для маленькой девочки. Уэнсдей нашла это настолько истеричным, что почти улыбнулась. — Конечно, ты так думаешь. Но нам ведь не нужно убивать каждое живое существо, которое мы найдем, не так ли, подружка? — Она заворковала детским голоском, поглаживая стебель цветка. Это заставило Уэнсдей захотеть придушить ее. Она ощетинилась, но сдержалась. — Тогда сделай что-нибудь, пока я не наказала тебя за то, что ты испортила мне веселье. Любопытные голубые глаза встретились со стальными карими. — Например, что? Уэнсдей фыркнула, подумав о своем отвратительно любящем отце. — Загадай желание и подуй на него. Наступила тишина — звуки ранних пташек и дикой природы просачивались в окрестности леса. Уэнсдей ненавидела это. Она ненавидела жизнь. Не саму жизнь — потому что жизнь принесла ей Инид. И Вещь, учитывая, что он был разумным, и, возможно, ее собственной семьей. Но жизнь в отношении всего остального была отвратительной. — Ладно, очень банально с твоей стороны, но ладно. — Инид вздохнула, опустив подбородок и сморщив нос так, чтобы все вокруг знали, о чем она думает. Это было так приторно сладко, что Уэнсдей почувствовала, как в ее зубах образуются дыры. По крайней мере, тогда она сможет практиковать искусство стоматологии, желательно в тускло освещенной комнате и без гидрокодона. Под темным и пристальным взглядом Инид позволила своим векам закрыться, прежде чем подуть на маленький цветок, крошечные пушинки затрепетали на легком ветерке. Инид улыбнулась. Уэнсдей презирала это, и у нее зачесалось в горле от вопроса, который она не хотела задавать никому, кроме блондинки. — Что ты загадала? Инид подняла глаза, ее взгляд был мягким и теплым, и все, что заставляло Уэнсдей хотеть содрать с нее плоть и обмакнуть кости во что-то радиоактивное, и одновременно купаться в сиянии, которое было только у Инид — лунном и обжигающе горячем одновременно. Слегка улыбнувшись, Инид поднесла указательный палец к губам и пробормотала: — Секрет.

***

Проходили дни, и Инид, казалось, была в хорошем настроении. Что делало Уэнсдей гораздо более опасной для окружающих; как мина в виде раздражительной девочки-подростка. Аякс пытался заговорить с Инид прошлым утром во время урока, и утром обнаружил, что его язык разрезан на четыре части. Не было никакого способа свалить это на Уэнсдей, благодаря хитрой натуре Вещи, но Инид смотрела на нее с тем суровым и прекрасным разочарованием, которое заставляло каждый дюйм ее тела гореть светом тысячи солнц. И все оказалось не так хорошо, как надеялась Уэнсдей. Это не успокоило ту гноящуюся раскаленную докрасна ярость, которая назревала внутри, и, казалось, только усилило ее желание спрятаться под одеялом и никогда больше ее не видеть. Но, тем не менее, Аякс попросил (после того, как медсестра вылечила его глупый рот) Инид о свидании, не смущенный молчаливой угрозой убийства. И, о, убийство произойдет. Уэнсдей спланировала все вплоть до того, как она будет пугать посетителей его могилы через десять лет, и когда ее соседка по комнате появилась с сияющей улыбкой и обещаниями подробностей после душа, она ушла в тот же лес, чтобы бросить острые предметы в дерево. Тот самый лес, в котором она провела несколько часов с Инид. Она нашла одуванчик и растоптала его, но только для того, чтобы он распрямился и снова стоял гордо. Она достала ножницы из-за пояса джинсов и разрезала его на дюжину крошечных кусочков, просто для того, чтобы он перестроился и снова ожил. Она ненавидела глупый цветок, и глупую Инид, и глупого Аякса, и саму себя за то, что в ее родном языке не было ничего, кроме слова «глупый». Она взяла себя в руки, ровно дыша и выпуская стресс с помощью вздоха, который был молчаливой клятвой отомстить и навлечь зло на некого горгона (с жалким и отчаянным желанием, которое она не могла озвучить вслух). Ее глаза открылись, у цветка было много лучин. Глупый Одуванчик.

***

Она играла на виолончели на балконе, поглощенная инструментом «Призрака оперы», когда Инид ворвалась в комнату, протопала на балкон спиной к брюнетке, к ее кипящему недовольству. Уэнсдей ненавидела, когда Инид отворачивалась от нее. Вещь, почувствовав изменение настроения, спрыгнул с пюпитра и направился туда, куда он уходил, когда Уэнсдей была особенно неустойчивой и не могла командовать им, как она обычно делала, когда находилась в более спокойном состоянии убийственной ярости. Уэнсдей осторожно поставила виолончель, рассматривая спину оборотня острыми, как иглы, глазами в надежде, что блондинка повернется к ней лицом. Это не сработало. Уэнсдей попыталась прикусить язык, отчаянно пытаясь не сломаться первой, но ее сердце говорило само за себя (коварный зверь). — Ты пришла позже, чем обычно. Было 4:40 утра. Не то чтобы Уэнсдей заботилась или замечала, что Инид в последнее время возвращалась около четырех часов утра. И она не ложилась спать. Она просто наслаждалась спокойствием восхода солнца. Она любила цвета. Ей нравилось, когда Инид была цветной. Желтый, красный, зеленый, белый. Счастлива, зла, ревнива, напугана. Однако ей не нравилось, когда Инид грустила. Синий. И ей не нравилась та аура, которую она сейчас излучала. Шквал красок. Радуга. Как тот отвратительный флаг, который она однажды нашла, заглядывая (подглядывая) в ту часть комнаты, где жила Инид. Она не была знакома со смыслом упомянутых узоров. Она ненавидела ту радугу, которую Инид сейчас чувствовала. Это было не то, что она могла прочесть. А Уэнсдей могла прочитать все. И это не было чем-то физическим, чему она могла причинить боль. Она попыталась снова, сложив руки на коленях и постукивая ногой в такт зловещему биению своего неровного сердца: — Ты несчастлива. Инид усмехнулась — мрачная и несчастная? Страдание не подходило Инид. Уэнсдей постарается держать Мизери подальше от Инид. — Да. Да, я не счастлива. Потому что как я могу такой быть? Она резко обернулась, прищурив глаза и прицеливаясь. Уэнсдей хотела отшатнуться от интенсивности, которую она никогда раньше не видела, но воздержалась. — Как я могу быть счастлива, когда ты все испортила? Потому что ты такая… ты такая самозабвенная и прекрасная, что никто не может сравниться с тобой. — Она сухо усмехнулась, бросив взгляд на раннее солнце, пробивающееся над горизонтом. Уэнсдей моргнула, редкое проявление человечности зарождалось в ней, потому что на этот раз она почувствовала себя потерянной. Инид крутится на каблуках, глаза горят, клыки торчат, и Уэнсдей думает, что она никогда не была красивее. — Ты пытаешься лишить парня языка, потому что он заговорил со мной и все же это не делает меня менее влюблённой в тебя. Уэнсдей приподняла бровь, сердце бешено заколотилось в ее груди, и она сглотнула. — Любовь? Инид тяжело вздохнула, как будто дыхание было само по себе сложной задачей, прежде чем разжать кулаки, которые она сжала неосознанно за несколько секунд до этого, маленькие полумесяцы образовались в ее руке от того, что ее ногти впились в нее. Они были похожи на грани луны, отметила Уэнсдей, наблюдая за противоречивыми эмоциями на бледном лице и в васильковых глазах. — Да. Любовь. Я влюблена. Я влюблена с тех пор, как ты вошла в нашу гребаную комнату в общежитии, вся такая обреченная и мрачная. — Хм. — Уэнсдей склонила голову набок, с любопытством уставившись в пол. — Интересно. — Интересно? Я только что сказала тебе, что влюблена в тебя, а ты ведешь себя так, будто это гребаный научный проект? Уэнсдей взглянула на небо, на Инид, снова на пол, затем снова на Инид, ее глаза забегали. — Мне кажется, я случайно загадала желание на одуванчике. Я попросила его вывернуть Аякса наизнанку, но, полагаю, он знал мои истинные намерения. Инид прерывисто дышит. — И что это было? — Что когда-нибудь я буду твоей. Но, возможно, только за это ты меня и любишь. Из-за какой-то формы магии. Очень увлекательно. Губы Инид расплылись в улыбке там, где другие были бы в ярости — Уэнсдей нравилась абсурдность блондинки. — Ты загадала желание на одуванчике? Ее клыки втянулись, когти уступили место отвратительным цветным ногтям, которые ей идеально подходили. Кивок. — Да. После того, как ты объявила о своем романе с горгоном, я не нашла ничего плохого в том, чтобы поговорить с мистическим цветком, поскольку он, казалось, не хотел умирать. Инид усмехнулась, делая несколько шагов вперед, так что ее бедра коснулись колен Уэнсдей. — Я хотела, чтобы у тебя были чувства. Уэнсдей нахмурилась. — У меня действительно есть чувства. Я просто предпочитаю чувствовать жуткие вещи. Это не отменяет того факта, что ты можешь находиться под какой-то формой заклинания флоры. Инид наклонилась, ее губы стали чуть полнее, и Уэнсдей думает, что ее сердце может отказать. — Я влюбилась в тебя с тех пор, как ты упомянула о моем убийстве. Как на меня мог повлиять волшебный цветок? — Тебя соблазнили мои слова об убийстве? — Моргает в недоумении. Инид поднимает руки, чтобы обхватить щеки Уэнсдей, и та замечает, что блондинка смотрит на нее с той же нежностью, с какой ее отец всю жизнь смотрел на ее мать. Ее улыбка потускневшая, нервная. Ее рот открывается и закрывается, как будто она хочет что-то сказать, но не знает как. Руки трясутся на лице Уэнсдей, она тянется, чтобы обхватить запястья Инид, поглаживая бьющийся пульс на каждом. — Инид. — Уэнсдей, — выдыхает она, и звук похож на что-то между хныканьем и рычанием. — Пожалуйста. И на этот раз Уэнсдей знает, что делать, когда она бросается вперед, чтобы прижаться губами к губам Инид. Это мимолетно, но улыбка на ее губах появляется мгновенно. Она думает, что, может быть, Инид — волшебница. Потому что ее губы греховно мягкие, а от ее прикосновений повсюду мурашки, и это самое чудесное, что она когда-либо чувствовала. И может быть, думает она, когда ее лоб снова склоняется к лбу Инид, а лунный свет смягчает ее черты и купает ее в каком-то радужном сиянии, что ее отец, возможно, прав, стоя выше всей этой любви.