Гринч носит черное

Какое безвкусное, жалкое, невежественное проявление человечности. Действительно — люди выдержали войну, семь морей, пережили эпидемии и голод и создали оружие массового уничтожения. И все же Уэнсдей Аддамс, хоть убей, не могла перестать пялиться на Инид. Она чувствует тошноту, наблюдая, как Инид спит на своей половине комнаты. Было полнолуние, но, к счастью, гигантский щенок сумел преуменьшить свои превращения и контролировать их, так что луна в небе не так сильно влияла на нее. Но, увы, лунный свет все еще действовал на Инид. Потому что то, как он отражался на ее тошнотворном цветном стекле, купало ее в этом калейдоскопе цветов, который делал ее похожей на что-то неземное — как на очень старой картине, где холст был грубым и загибался по краям. Она была… красивой. Она зажмуривается в попытке унять румянец, заливающий ее щеки цвета слоновой кости, а светлые волосы кажутся купающимися в огне, и она сглатывает желчь, угрожающую подняться. Насколько же грустно быть такой влюбленной в одну идиотку. Офелия Холл была ее ночным кошмаром. Но, черт возьми, Инид была воплощением ее мечты. Той, которую она держит похороненной глубже, чем она может дотянуться, — которая была навалена болезненными фантазиями и фетишизацией тайн. Инид не была идиоткой. Она не была личностью. Она была умна. Она была тем самым человеком для Уэнсдей. Был час ночи, и Вещь заснул, как кошка, в ногах кровати Инид. Он обожал ее. Так почему же она не могла себе этого позволить? Почему она должна была изо дня в день отмахиваться от привязанности Инид, а как только та засыпала, смотрела и ничего больше не желала. Ни для чего иного, кроме как для того, чтобы быть отмеченной так, как умела только Инид. Как будто она была призом — каким-то трофеем. Она поклонялась Уэнсдей, как поклонялась луне. Может быть, она поняла это с опозданием. Может быть, ей следовало сказать ей о своих чувствах раньше. Что она была горда. Что она была там, несмотря на кровь и слезы. Очистила бы раны, которые были в сердце Ликана — от ее родителей и самой Уэнсдей. Она хотела обожать ее. Она не могла сказать ей об этом. У нее не было смелости или отваги, которых у Инид было в десять раз больше — у нее не было скрытой силы, чтобы сделать что-то голыми руками, пока у нее не заболят кости, например, дом, который Инид смогла сделать таким, какого у нее никогда не было. Она наполнена беспричинной преданностью ко всем, кто поддерживал ее и заботился о ней. Подарок не сказал бы ей ничего. Она не могла купить все бриллианты или частные острова, чтобы достойно доказать свою любовь. Любовь. Она горела в ее горле и проникала в грудную клетку, посылая волны тепла, наполняющие ее вены и обжигающие каждый нерв с потрясающим покалыванием. Ее голове стало жарко. Ее кожа раскраснелась. Любовь. Вот и все. Это было гложущее чувство, которое она не могла ни понять, ни контролировать — и в мире были вещи, которые она любила. Двое из них крепко спали напротив нее, большинство из них разделяли ее ДНК и… Ее пишущая машинка. Ее почерк. Ее слова. Она не могла произнести их вслух, но могла написать. Двигаясь ловко, чтобы не издать ни звука, она садится за пишущую машинку. Пристально смотрит. Шевелит пальцами в воздухе, как будто плетет паутину. Она кивает, медленно и уверенно, кладя пальцы на клавиши и позволяя своему сердцу говорить за нее. «Дорогая Инид. Когда я впервые встретила тебя, я была уверена, что ненавижу тебя, как луна ненавидит солнце. Как кошка ненавидит собаку. Но это совсем не ненависть, не так ли? Эти животные прекрасно контрастируют. Мягкие и грубые, черные и белые, замкнутые и уверенные в себе. Уэнсдей моргает. Она ненавидит это. Но не выбрасывает лист. Луна не ненавидит солнце. Они движутся вокруг друг друга. Один держит паузу до тех пор, пока другой не будет готов засиять. Солнце сияет ослепительно, питает все, к чему прикасается, и согревает даже самые холодные вещи. Луна приносит облегчение тем, кто устал. Кто не может продолжать дальше. Она окутывает небо. И они встречаются в лунном затмении. Редкий случай, когда две полные противоположности встречаются в одном и том же пространстве в совершенно идеальное время. И это ослепляет взгляд. Луна защитит солнце, солнце в своем веселье позволит прикрыться чем-то гораздо более грубым. Ты — мое солнце. Ты наполняешь меня теплом, которое я не могу понять и не чувствую, что заслуживаю. И ты заставляешь меня чувствовать себя достойной этого. Ты не уклоняешься, когда я отстраняюсь, пораженная тем, что кто-то может прикоснуться ко мне. Как солнечное затмение. Я обещала, что никогда не полюблю луну, солнце, затмение, кошек и собак. Пока я не встретила тебя. Когда Аддамс любит, это на всю жизнь. Это ужасно. Знать, что не то, чтобы я застряла с одним человеком на вечность, а скорее он застрял со мной. Неуверенный и сожалеющий, когда узнает, что я не меняюсь. Но ты всегда видела меня. Приняла меня. Бросила мне вызов. И это утомительно, волнующе, и я не выдержу еще одного дня, когда я не смогу заснуть в твоих объятиях или полностью впустить тебя. Я жажду прикоснуться к тебе. Изучить каждую ямочку на твоей коже, каждую отметину и впадинку, которые тебя украшают, но ты их игнорируешь, и касаться их своими губами, пока все, что ты чувствуешь, когда видишь их, — это моя непоколебимая преданность. Я жажду поцеловать тебя, ощутить вкус твоей улыбки, которая подобна тысяче солнц, и сосчитать веснушки вокруг твоих глаз, как звезды в тумане. Уэнсдей с трудом сглатывает, колеблясь. Если ты не чувствуешь того же, я понимаю и буду уважать твое решение. Но я не могу обещать, что все будет в порядке. Потому что как бы продолжалась жизнь, если бы вместо луны не взошло солнце? Искренне твоя, только твоя. Уэнсдей Аддамс». Она вытаскивает свернутую бумагу из пишущей машинки, давая чернилам высохнуть, и роется в столе в поисках своего любимого конверта — того, который дядя Фестер прислал ей вместе с ее первым настоящим ножом в возрасте 6 лет. Она никогда им не пользовалась. Она вкладывает письмо, нагревает свечу, наливает немного воска на обратную сторону печати и прижимает ее. Она целует печать — символический жест в честь своих предков, встает со стула, проходит через комнату и кладет его у головы Инид, на подушку. Она замирает, вдыхая легкие дуновения воздуха из приоткрытых губ, от которых в воздухе развевается прядь светлых волос. Холодными кончиками пальцев и нежностью, которую могла воспринять только Инид, она заправляет выбившуюся прядь за ухо. Уэнсдей отступает. Пристальный взгляд. Она моргает. Подходит к двери, надевает туфли и бесшумно исчезает в ночи, чтобы посидеть у реки в лесу и посмотреть, как восходит солнце. И Инид.

***

Сейчас воскресное утро, и Уэнсдей наконец-то трогается со своего места у оврага. Она дрожит, холодный осенний ветерок покалывает ее кожу, но ей это нравится. Это заставляет ее чувствовать себя человеком в те моменты, когда она чувствует что-то не присущее ей. Солнце высоко, день безоблачный. Щебечут птицы, дикие животные встают и сонно ревут. В школе тихо, если не считать нескольких ранних пташек, которые слонялись по коридорам или в столовой на завтрак. Была четверть восьмого, и она знала, что Инид уже проснулась. Она спала каждый день с 11 вечера до 6 утра, ее внутренний будильник не реагировал на выходные. Это дает Инид час на то, чтобы прочитать письмо и решить, стоит ли ворваться в офис и попросить сменить комнату. Она тихонько идет, открывая дверь. Инид сидит с письмом в руках, а Вещи нигде не видно — умная рука исчезает в место уединения. Инид поднимает взгляд — ее губы дергаются, а выражение лица непроницаемо. Уэнсдей сглатывает, закрывает за собой дверь и сцепляет руки за спиной. Она играет с кольцом, которое подарила ей мать — давняя семейная традиция матери и дочери, которая без проблем выдержала течение времени. Никогда не тускнеет, никогда не трескается и не теряет драгоценный камень крови внутри. — Инид… — Ее голос мягкий, она моргает. Ее грудь ощущает тяжесть, поскольку блондинка просто продолжает смотреть на нее. На этот раз она не может встретиться с ней взглядом. Напряжение в воздухе достаточно сильное, чтобы его можно было разрезать ножом. Там, где дискомфорт когда-то сам по себе обеспечивал комфорт, на стенках грудной клетки Уэнсдей оставляет что-то липкое. Прошло мгновение. Уэнсдей ударяется спиной о дверь, ее голова и руки неловко бьются от грубого удара. Она быстро ловит прыгнувшую на нее блондинку, ее губы на расстоянии вдоха от ее собственных. — Инид… Губы, мягкие, как облака, и сладкие, встречаются с ее губами — лихорадочно, и в груди, прижатой к ее собственной, происходит неистовое биение. Она, не колеблясь, отвечает на поцелуй, обхватывая ее рукой, удерживая на месте, между дверью и свитером, а другой гладит ее лицо, как будто она самое нежное существо на земле. Запах Инид окутывал каждый ее рецептор. Их изгибы и кожа идеально сочетаются друг с другом. Их губы восхитительно двигаются вместе, и, не разделяя выносливости Инид, она отстраняется. Глаза блондинки закрыты. Уэнсдей тяжело дышит, обводит взглядом прикрытые веки, голубые глаза, похожие на звезды, под которыми она с радостью заснула бы, рот в отметинах, щеки розовые, и это так прекрасно. Это самое прекрасное, поэтичное, притягательное проявление человечности, которое она когда-либо чувствовала. Уэнсдей не думает, что сможет прожить еще один день, не пялясь на Инид.