Гринч носит черное

Уэнсдей ненавидит многое. Запах свежей травы, слезы, физическую привязанность, законопослушных граждан. Но ее новым ужасом, который вызывал в ней совершенно новое чувство, была забытая богом беговая дорожка. Ей не нравилась большая часть физической активности, если она не включала танцы до такой степени, что она чувствовала себя так, как будто к ней пришел очень старый призрак, обогащая ее историями о прошлом и погружая мир в мрачную тайну убийства, или если это не навык, требующий точности, как стрельба из лука. Ритуал пробуждения мертвых, проводимый ее семьей, был, конечно, ее любимым занятием и удовлетворял ее потребность в человеческом общении, настолько ограниченном, насколько было нужно. Но беговая дорожка — это рукотворный ужас, кошмарное изобретение, которое директор навязал ей, чтобы немного ослабить ее «убийственный гнев» или что-то в этом роде. Она думала, что ее убийственные мысли были в идеальном количестве для здоровой девочки-подростка. Но это не подавило так называемую ярость. От этого становилось только хуже. Ее голова казалась отяжелевшей от давления, в горле пересохло, а легкие неприятно вздымались. Это был ужасный поступок — чертовски бесчеловечный, а знаете, что еще хуже? Она вспотела. Уэнсдей Аддамс не потела. Она не потела в летнюю жару, она не потела, когда бежала, спасая свою жизнь (Ксавье сжалился над ней, сказав, что она похожа на очень грустного и очень мертвого ленивца), и она не потела, когда на нее напал первый парень, которого она поцеловала. Но она не потела. Это было презрение тысячи Богов к ней за совершенные в прошлом злодеяния. Но из-за этого хитроумного приспособления ее черный лонгслив и брюки, которые она носила, промокли насквозь, и ей пришлось даже завязать волосы сзади, чтобы они не хлестали ее. Волосы у нее завивались, а челка была как сопли на фоне блестящего от пота лба, и все это было нелепо. В ушах у нее щелкнуло, тело как бы вздрогнуло, когда она слишком устала и ноги начали волочиться. Она была неряшливой и нескоординированной, и Инид Синклер это очень нравилось. Любовь была похожа на ненависть, когда она сердито смотрела на блондинку, прислонившуюся к дверям спортзала, взглядом, который обычно ставил других в неловкое положение, но Инид, казалось, была еще более мотивирована этим. Потому что, как она позже призналась, она выглядела как разъяренный енот, застрявший в грязи. И о, как она ненавидела свою соседку по комнате больше, чем когда-либо в этот самый момент. Инид обожала заниматься спортом. Она не была новичком в беге — оборотень в своем, казалось бы, стремлении разрядить столько накопившейся энергии, сколько могло выдержать ее человеческое тело, тренировалась до упаду — и не была новичком в силовой секции. Ее очень уважали все тамошние существа — и она была подтянутой. Очень подтянутой. Это не повредило глазам Уэнсдей так сильно, как она думала, когда она застала Инид в одном спортивном лифчике, с рельефным прессом и руками, раскрасневшуюся после душа. Не то чтобы она признавалась в этом. Она продолжила, немного ускоряясь, несмотря на то, что ее истощенная сердечная система умоляла ее остановиться. Она не позволит Инид, блядь, Синклер быть единственной, кто когда-либо увидит ее неудачу. Беговая дорожка была хуже электрического стула — хотя ей было плохо только один раз, а потом она испытала истинное наслаждение от того, что ее брат ударил ее по мозгам и превратил их почти в жидкость. Но ей никогда не понравится отвратительная машина, скулящая под ее тяжелыми шагами. Из дома пришел отказ. Мортиша была непреклонна в том, что Уэнсдей не нуждалась в такой активности, заявив, что измельчать вещи и выкапывать места для отдыха само по себе было изнурительно, что, похоже, немного беспокоило школу, если они избегали Уэнсдей больше, чем обычно. Гомес казался взволнованным — сказал, что это пойдет ей на пользу, лукаво заметив, что женщины любят людей, которые заботятся о себе. Уэнсдей многозначительно уставилась на живот своего отца, задаваясь вопросом, как ему удалось заменить геном, требующий отсутствия Y-хромосомы для беременности. Уэнсдей была вне себя от радости. Но это была ее расплата. И Инид разрешили посмотреть это, потому что никакое количество угроз или ножей в дюйме от ее лица, когда она спала, не было достаточным сдерживающим фактором. Инид Синклер была так же плоха, как беговая дорожка. Она не могла сосредоточиться на том, что предпочла бы умереть на костре — слегка покачиваясь и чуть не запутавшись шнурками в проклятом ремне. Упомянутая социопатка подошла к беговой дорожке с дерьмовой ухмылкой на лице и чуть большим ликованием в глазах, чем это было необходимо. — Веселишься? Уэнсдей зашипела, а затем ахнула, потому что, боже правый, ее легкие были не такими объемными, как те, на которых она делала вскрытия, и остановилась на приятном взгляде. Инид захихикала, как ребенок в кондитерской, указывая на рычаг под наклоном. — Почему бы не притормозить, если это так тяжело? Верно, никто не заставлял ее устанавливать наклон на 11 и скорость на 3,5, но если бы ее пытали, она бы сделала именно так. Уэнсдей глотнула воздуха, говоря: — Это совсем не сложно. Я наслаждаюсь. Очевидно, тренировки отняли у нее способность лгать, так как Инид от души рассмеялась и наклонилась, чтобы проверить статистику. От нее пахло ванилью и хрустящими листьями на улице, и это было слишком опьяняюще для девушки, которой не хватало кислорода для мозга. Инид отстраняется. — Ты занимаешься этим почти час. Я думаю, тебе стоит остановиться, Аддамс. Уэнсдей сверкнула глазами, скрестив руки на груди и чуть не прикусив язык, когда немного споткнулась. — Я не уйду. Сорок пять минут отсчитывались утомительно, что, должно быть, похоже на обезвреживание бомбы. Она предпочла бы обезвредить ее с завязанными глазами и связанной, чем продолжать перенапрягать тело, предназначенное для изящных искусств. Инид промурлыкала. — Хорошо… по крайней мере, подумай о цели, которая поможет тебе преодолеть часовую отметку. Как будто… ты куда-то направляешься и действительно хочешь туда попасть. Уэнсдей сухо сглотнула. — Например, в твою открытую могилу? Блондинка выдавила улыбку. — О, упражнения заставляют тебя терять самообладание. Уэнсдей выпрямилась, рыча. — Я не утратила остроты своих клинков, если ты хочешь познакомиться с ними. Инид запрыгнула задом на беговую дорожку перед Уэнсдей, ухмыляясь, завела тренажер и начала двигаться в приличном темпе, ни разу не прерывая зрительный контакт. — Я думаю, что на самом деле ты просто милый, приятный плюшевый мишка в глубине души. Уэнсдей хотела стереть эту улыбку с глупого лица щенка больше, чем она когда-либо хотела чего-либо, выдыхая через рот. О, это облегчило судорогу, которая мучила ее последние пятнадцать минут. — На самом деле, — продолжила Инид, делая странные маленькие два шага на месте, — я думаю, тебе понравится, если я переделаю нашу комнату, чтобы она соответствовала интерьеру. Может быть… розовый? Глаза Уэнсдей сузились, стали острыми и заостренными. — Ты не посмеешь. Смеется. — Ты меня не пугаешь. Я не думаю, что ты хоть кого-то пугаешь. На самом деле ты потеряла всякий фактор страха. Может быть, мне стоит купить тебе красивое летнее платье, чтобы все могли видеть тебя настоящую! Уэнсдей была готова наброситься на другую девушку, все вялые движения были забыты, когда волна адреналина пронзила ее, как молния, ее свинцовые ноги начали мягкую пробежку. — Может быть… может быть, мы сможем и тебя подстричь. — Инид была близка к истерике — и с Уэнсдей было достаточно. — Никогда. — Топот. — Не трожь. — Топот. — Мои. — Топот. — Волосы! Теперь она бежала, равномерно вдыхая и резко выдыхая через рот, щеки горели, ноги горели, а в ушах звенело, но она нашла это… волнующим. У нее немного закружилась голова, как тогда, когда она впервые успешно вернула на место палец Пагсли, и она не смогла сдержать вырвавшийся у нее звук. Смех. Клянусь Богом, это был смех. Никто никогда не слышал, чтобы Уэнсдей Аддамс смеялась — даже она сама, и она замедлилась и грациозно сошла с тренажера. Инид повезло меньше — ее застали врасплох настолько сильно, что она споткнулась и с громким стуком упала на спину. Уэнсдей отводит взгляд, чтобы рассмеяться. Она ничего не может с этим поделать. Боль делает ее счастливой, но боль Инид — по крайней мере, внешне — всегда, кажется, заставляет ее чувствовать, что она будто тонет. Это мило. Итак… Уэнсдей держится за поручни беговой дорожки, пытаясь сдержать смех, согнувшись пополам от подступающих слез. Инид думает, что она с радостью потеряла бы все спортивное мастерство, если бы это заставило Уэнсдей смеяться.