Гринч носит черное

Промедление со сном было тем, с чем Уэнсдей в последнее время хорошо познакомилась. И в результате ее график сна был сомнительно нарушен. Особенно по выходным, когда ее, не брыкающуюся и кричащую, вытаскивают из постели на всякий случай, и по итогу она не засыпает. Когда нет предстоящих занятий, она ложится спать в шесть утра и просыпается в четыре часа дня. Она впивается ногтем в место над бровями, проводя им по кости, пока не наступает какое-то облегчение. Она лениво ощущает пульс кончиком пальца и морщится. Боль обычно доставляла удовольствие. Но это? Из-за этого ее мозг распух, и она даже не могла писать из-за этого. Уэнсдей чувствовала, что в этот момент она может просто перерезать себе бедренную артерию в поисках вторичной боли, на которой она могла бы сосредоточиться, которая отвлекла бы ее внимание от пульсации, которую она не могла успокоить, независимо от того, какую воду она пила или свет, который она прикрывала руками от глаз. Было такое чувство, что Инид взмахнула своими когтями и вонзила их ей в виски, что, по всем меркам, было бы гораздо приятнее, чем это. Может быть, это было бы похоже на бурение скважин. Она вздыхает, переворачивается на спину и смотрит в потолок. Это было очень скучное зрелище, но больше делать было нечего. Она не могла так работать и была одержима желанием не приспосабливаться к использованию современных технологий всякий раз, когда этого можно было избежать. Она услышала что-то в другом конце комнаты, похожее на вой раненого животного. Вздрогнув, она садится, оставляя позу трупа позади, и щурится в темноте. Инид скулит, звук рвущейся ткани заполняет пустоту. Инид. Это, конечно, была вторичная боль, но гораздо более невыносимая, чем ее нынешнее затруднительное положение. Уэнсдей быстро соскальзывает с кровати, подбегая к блондинке, которая начинает метаться в путанице простыней и одеяла, ее лицо сморщено, а волосы прилипли к коже от пота. Уэнсдей хмурится, опускаясь на колени рядом с ней. Кошмары. У Пуберта это случалось довольно часто — он просыпался от криков и слез, пока Мортиша пыталась его успокоить. Она протянула руку, положив сильную, но нежную руку на плечо блондинки. — Инид. — бормочет. — Инид, проснись. В мгновение ока она оказывается прижатой к оборотню, чьи глаза зловеще желтеют в кромешной тьме, а клыки сверкают в охристом свете. Уэнсдей поднимает слегка расширенные глаза, моргая. — И тебе доброго утра. Инид дышит, вздыхает, расслабляется. — Разве ты не знаешь, что нельзя будить спящего оборотня? Я могла бы убить тебя. Уэнсдей неловко пожимает плечами, придавленная блондинкой. Она могла бы двигаться, если бы действительно захотела — Инид не прошла сквозь нее. Но она смягчилась, зажатая между двумя загорелыми руками. — Смерть меня не пугает, на случай, если ты не в курсе. Инид фыркает, переворачиваясь на бок. Она держит одну руку на груди Уэнсдей, которая беспокоится, что ее сердце будет биться достаточно сильно, чтобы прыгнуть в руку девушки, которой она принадлежит. Она покраснела в темноте, благодарная, что светящийся желтый цвет снова стал синим. — Но ты была напугана. Кошмар? — Говорит Уэнсдей, складывая руки на коленях. Теперь она тоже запуталась в простынях из-за несчастного случая. Боже, она почувствовала, как вся кровь прилила к ее лицу. Инид вздыхает, отбивая ритмичные удары по груди Уэнсдей. — Да. К сожалению. — Что там было? — Что? Хочешь немного поиздеваться надо мной? Узнать, что меня пугает? — Ее голос звучит легко, но Уэнсдей все равно морщится от колкости. — Нет. Я хочу знать, что тебя беспокоит, чтобы я могла прогнать монстров. — Моргая, она уставилась в потолок. — Я единственная, кому позволено пугать тебя. Уэнсдей слышит улыбку в голосе Инид, и внезапно она видит звезды на потолке, танцующие вокруг солнца, располагающегося рядом с ней. — Обычно мне снятся кошмары в полнолуние. А этот… — остановка. Ты была мертва, а я… Я нашла тебя, но это я убила тебя, и это был беспорядочный бардак. Ее голос прерывается, и Уэнсдей чувствует, как ее сердце разрывается от этого звука. Медленно она оставила руку неподвижной рядом с собой, чтобы накрыть ладонь Инид своей. Глаза все еще были прикованы к созвездиям, вызванным клубничным гелем для тела. — Я прямо здесь. Ты можешь почувствовать мое сердце. Я в безопасности. Ты в безопасности. Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Она чувствует шарканье. Голова мягко покоилась у нее на плече. Она тяжело сглатывает, глаза закрываются сами по себе. — Прости, что разбудила тебя. — Ты не разбудила. Я еще не спала. Инид поднимает голову, загораживая лицо Уэнсдей. Ресницы трепещут, открываясь, чтобы рассмотреть смятение в детских глазах цвета моря. — Что? Это нездорово, Уилла. _ Нет. Но я не могу заснуть. Мой разум мне этого не позволяет. Взгляд Инид смягчается, устремляясь вниз и обратно быстрее, чем может уследить одурманенный сном мозг Уэнсдей. — Не возражаешь, если я включу музыку? Уэнсдей хочет стонать, кричать и плакать, потому что музыка Инид — самая болезненная вещь на земле. Но она слишком морально истощена. — Конечно. Инид мягко улыбается, ее взгляд снова опускается ниже. Уэнсдей не знает, на что она смотрит, но ей нравится маленький огонек в теплых глазах. Инид двигается, и Уэнсдей чувствует пустоту, как будто выходит под дождь. Играет песня Cigarettes After Sex — это все из плейлиста Инид, что Уэнсдей может вытерпеть, — и она чувствует себя спокойно. Это было почти навязчиво, и это смягчило хмурость, навсегда запечатлевшуюся на бледном лбу. Инид расслабляется на кровати, голова снова ложится на плечо Уэнсдей. Их руки все еще вместе, теплые пальцы переплетаются с более холодными. — Можно мне сегодня поспать в твоем гробу? Уэнсдей ловит себя на том, что спрашивает, следя глазами за паутиной света, сплетающейся над ней. Рука сжимается в знак подтверждения. — Иди и преследуй меня, я знаю, что ты хочешь меня. — Инид тихо поет песню, рисуя бессмысленные фигуры на руке Уэнсдей. Она смутно чувствует, что буква О обведена кружком. — Когда ты будешь совсем одна, я потянусь к тебе. Когда тебе будет плохо, мне тоже будет так. — В свою очередь говорит Уэнсдей, обхватывая другим кулаком розовое покрывало. Ее сердце пропускает удар и ритм учащается каждые несколько минут, усталость накатывает на нее, как голубая и светлая волна. — Спасибо, что защитила меня от дурных снов. — Говорит Инид мягким и шелковистым голосом. Уэнсдей поворачивает голову, темные глаза встречаются с сонными голубыми. — Спасибо, что спасла меня. Инид вопросительно поднимает бровь. — От чего? Уэнсдей сглатывает. Ее разум не был таким спокойным за всю ее жизнь. — От меня.