Близкие связи

      После вылазки прошло два дня. Кейра с трудом засыпала, вздрагивала от каждого шороха и пугливо накрывалась одеялом с головой. Прямо как в детстве, когда пряталась от монстров под кроватью. Но, к сожалению, избавиться от страха ничего не помогало, что тогда, что сейчас. Она даже думать не хотела о том, сколько еще ее будут преследовать растянутые в жутких улыбках лица титанов. Стоило закрыть глаза, как эти пугающие образы тут же всплывали в сознании во всех красках и деталях: огромные руки, зубы, пустые глаза. Кейра совершенно не понимала, как спали по ночам ветераны разведкорпуса. К такому разве можно было привыкнуть?       Кейра выходила из барака посреди ночи, садилась на крыльцо в одной ночной рубашке, сгибала ноги в коленях и смотрела на небо, представляя, что она снова в столице. Она скучала. По родным улицам, по шумным торговцам на центральном рынке, по посиделкам в баре после рабочей смены в Военной Полиции, даже по недовольному лицу Найла Доука. В последнее время она почему-то часто стала о нем вспоминать. Странно было не знать, что с ним. Это вызывало какое-то непонятное, щемящее чувство в груди; подумать только, скучает по нему, хотя раньше то и дело вступала с ним в перепалки и получала выговоры. Эрвин был совсем другим. С ним она такого позволить себе не могла.       Эрвин. Еще один человек, о котором Кейра стала думать чаще. После возвращения в штаб он практически все свое время проводил в стенах рабочего кабинета. Она его почти не видела, только пару раз в столовой. Напряженно ждала, что он вызовет ее к себе, чтобы обсудить положенное ей наказание за тот позорный побег в бар, однако, этого почему-то не происходило. Возможно, Эрвин был так загружен, что попросту забыл. На самом деле Кейра уже была готова в это поверить.       Ей было очень стыдно, но за последним ужином она украдкой поглядывала в сторону офицерского стола, за которым сидел Эрвин в компании капрала Леви и Ханджи Зоэ. Эти двое что-то оживленно обсуждали, точнее обсуждала скорее Ханджи, Леви только изредка вставлял в ответ пару фраз и раздраженно качал головой. А Эрвин молчал, сосредоточенно ковыряя вилкой картошку. Кейра заметила, что он выглядел очень уставшим, как будто почти не спал последние пару дней. Под глазами уже залегли темные круги, а идеально уложенные волосы были непривычно растрёпаны. Неужели он работал даже по ночам? — На что это ты там смотришь? — сидящая напротив Иви насупилась и беспардонно обернулась.       Кейра моментально покраснела, быстро опуская взгляд в тарелку. — Задумалась просто, — буркнула, пряча лицо за волосами. — Как всегда, — она повернулась обратно, пожимая плечами. — А мы сегодня вечером планируем выбраться в город. Может, сходишь с нами? — А? В город? — Кейра нервно кашлянула, отгоняя приступ смущения. — Даже не знаю. — Не в бар, — серьезно уточнила она. — Рита предложила прогуляться. — Я подумаю, — ответила, не поднимая головы. — Хотя ты могла бы съездить в столицу. Не часто нам всё-таки два дня выходных дают. — И что мне там делать? — Ну, — она задумалась, потирая пальцами подбородок. — Встретишься с друзьями. Или с родственниками. У тебя же вроде мама есть?       Не сдержавшись, Кейра многозначительно хмыкнула. — Есть. Я не видела ее шесть лет. — О… вот как, — Иви робко потупила взгляд. — А почему? — Если бы ты поговорила с ней минут пять, то не задавала бы этот вопрос.       Кейра прекратила общение с матерью, когда поступила в кадетский корпус. С тех пор они даже писем друг другу не присылали. И она, если честно, была этому несказанно рада. И ее мать, видимо, тоже, раз даже не пыталась наладить контакт с дочерью.       После слов Иви Кейра невольно представила себя на месте тех новобранцев, что уехали на выходные к родным. Вот она приезжает к дому своей матери и радостно сообщает ей о том, что хочет провести время вместе. Вечером они садятся за стол, и она рассказывает ей про свою схватку с титанами. А мама слушает, кивает и улыбается. Как будто они нормальная семья. От этих мыслей на Кейру накатил приступ тошноты. Уж лучше еще раз за стену. — Моя мать феерическая сука, — холодно процедила, вонзая вилку в кусок картофеля. ***       Ева Нойманн, в девичестве Ван дер Берг, а впоследствии еще Шварц, Вагнер и Кляйн, женщиной была невероятно притягательной и интересной. Умела играть на музыкальных инструментах, недурно пела и держалась как настоящая аристократка, несмотря на свое скромное происхождение.       Серьёзную актёрскую карьеру она начала в девятнадцать лет, когда перебралась в столицу из глухой деревушки на окраине Розы.       В своей семье Ева была четвёртым ребенком и единственной дочерью. Отец ее подрабатывал в поле, когда выпадала такая возможность, а в свободное время любил приложиться к бутылке. Старшие братья либо приобщались к работе с отцом, либо бездельничали, слоняясь от скуки по деревне. Ева их практически не видела, хоть и жили они в одном доме.       Их уставшая от бесконечных домашних забот, осунувшаяся раньше времени мать тащила на своих плечах весь быт. Она тщетно пыталась привлечь дочь к выполнению женских обязанностей. С пяти лет вкладывала ей в руки веник, учила чистить картошку и варить суп, но Ева неожиданно быстро стала проявлять характер, рьяно отвергая любое поручение. Она кричала, била кулаками мебель и наигранно падала на пол, заходясь в рыданиях, стоило ее матери только рот раскрыть. Измотанная жизнью женщина попросту не справлялась с ее истериками и лишь недовольно вздыхала, за ужином жалуясь мужу на ее безобразное поведение. У простого бедного работяги подход к воспитанию был таким же простым: не слушается — получает порку. Его совершенно не интересовали бабские разборки и причины подобного поведения дочери. Так что кроме хорошего ремня Ева не видела от своего отца ничего.       Когда ей исполнилось десять, дело перестало ограничиваться одними лишь сценами с криками на мать, и она завела привычку убегать из дома, нарочито громко хлопая дверью. А за этой самой дверью ее поджидала местная компания чумазых деревенских мальчишек. Вместе они убегали в лес или просто собирались за чьим-нибудь домом, когда родители уходили на работу. Еве с ними было безумно интересно. Почти все были старше нее на несколько лет и уже знали такое, от чего у нее глаза загорались, а в груди поднимался трепет. Подростки, пихая друг друга в бок и хихикая, рассказывали ей про то, чем занимаются взрослые, когда никто не видит, и как это приятно. Хвастались, что уже пробовали и спорили между собой, кто пробовал чаще. Ева слушала, навострив уши, а один раз, совсем осмелев, даже попросила у одного из парней спустить штаны и показать, что у него там. Пацан сначала призадумался, с умным видом почесав затылок, а потом согласился, но при условии, что Ева сделает то же самое. А она и не была против.       Кто-то из ребят рассказал об этом родителям, а те в свою очередь донесли весть до отца Евы. В тот вечер он долго орал, сотрясая кулаками воздух. Называл дочь малолетней шлюхой и грозился закрыть ее дома, если она еще хоть раз ступит за порог без разрешения. Ева понятия не имела, что означало слово «шлюха» и подумала, что нужно будет спросить у мальчиков, когда они снова встретятся.       К тринадцати годам Ева Ван дер Берг из миловидного ребёнка превратилась в весьма симпатичную девушку. Черты лица у нее были совсем не деревенские, ровные и аккуратные. Прямой нос с крошечной горбинкой, длинные густые светлые волосы, широко открытые голубые глаза и пухлые губы, о которых мечтал каждый. С ней было легко и весело. Она совсем не стеснялась показаться глупой или странной, как многие другие девушки ее возраста. Заливисто смеялась, запрокидывая голову вверх, свободно общалась с мальчиками, даже с теми, кто постарше, чем немедленно заслуживала их расположение. Ева не робела и не впадала в ступор при виде красивого парня, о котором тайно вздыхали все девочки. Отчего-то она всегда знала, что сказать и как сказать, чтобы заставить любого захотеть встретиться с ней еще раз.       Ее забавляло, как ребята выслуживаются перед ней, словно собачонки, желая получить заветную награду. Иногда она специально сталкивала их лбами, веселья ради. Целовалась с одним, прячась по углам от любопытных глаз, говорила, что за всю жизнь не знала никого сильнее и смелее. Позволяла прикоснуться к мягкой девичьей груди и шептала на ухо всякие непристойности. А потом делала все то же самое с другим. Порой доходило до драк и поломанных носов. Это веселило больше всего.       Кулаки отца не веселили совсем. Когда он узнал, что дочь в свои неполные пятнадцать переспала с сыном мельника, то пришел в ярость. Оттаскал ее за волосы по всему дому, отвешивая оплеухи и ругательства. На тот момент Ева уже отлично знала, что означает «шлюха», и это громкое слово ее совсем не пугало. Какая разница, если все всё равно продолжают за ней ухлёстывать? Отец орал, что никто на ней не женится. Видно, полагал, что это должно было ее напугать, но Ева только ехидно фыркала в ответ. Можно подумать, брак с неотёсанным деревенским мужиком стоил того, чтобы так переживать.       В какой-то момент побои и угрозы уже перестали выполнять свою функцию, и Ева начала позволять себе больше. Она храбрилась и выплёвывала ему в лицо всё, что думала об их семье. Что лучше уж она будет шлюхой, чем когда-нибудь выйдет замуж за такого мудака, как он. Кричала, что ненавидит его и мечтает, чтобы он побыстрее сдох на своей поганой работе.       Так продолжалось бы и дальше, если бы к ним в деревню не приехал известный на всю Розу режиссёр. Его звали Элиот Вайс. Оказалось, что у него заболела мать, которая жила как раз по соседству с семьей Евы, и он начал часто ее навещать. Вайс был довольно молод и хорош собой, высокий, темноволосый, всегда носил строгий костюм и много курил. Еве он сразу понравился. Раньше она не сталкивалась с такими мужчинами, вокруг нее вечно вились неопытные юнцы, которым нечего было ей предложить. И водилась она с ними исключительно со скуки. Но этот человек определенно был другим. Взрослый, успешный, при деньгах. Женатый, правда, но Еву этот факт совершенно не заботил. Так было даже лучше.       В очередной его приезд она вырядилась в лучшее свое платье, сделала прическу, нанесла на губы красную помаду и принялась ждать его у ворот дома. Поначалу Элиот, кажется, не слишком заинтересовался, но Еву это не остановило. Она предложила ему свою помощь по уходу за больной матерью, и он по глупости согласился. Так она стала часто наведываться к нему в дом, умело изображая заботливую сочувствующую хозяйку. Его это так растрогало, что он даже разрешил ей оставаться на ужин.       Вайс рассказывал ей про свою работу в городе, про театральные постановки и знакомых актёров. Ева рассказывала про тяжбы своей жизни. Грустно опускала плечи, прикусывая нижнюю губу, вздыхала так тяжело, что у него сердце сжималось. Она жаловалась ему на отца-тирана, который не пускает ее за порог, на мать, что держит ее при себе словно служанку, на неблагодарных старших братьев, что обращаются с ней хуже, чем со скотиной. В конце рассказа Ева поднимала на него свои большие серо-голубые глаза, а по щеке у нее медленно скатывалась одинокая слеза.       Совсем скоро они стали любовниками. Ева ни для кого в своей жизни так не старалась. Была готова на любые эксперименты, страстно исполняла любую его прихоть. А Элиот хотел ее так сильно, что совсем скоро встреч раз в неделю стало не хватать. И уже через месяц он предложил ей уехать с ним в город. Еве даже думать не пришлось: на следующий день она собрала вещи и, бросив своим родителям напоследок пару ласковых, хлопнула дверью. Останавливать ее никто не стал.       В городе у нее, наконец, началась настоящая жизнь. Вайс снял ей приличную квартиру со всеми удобствами, с горячей водой, отдельным санузлом и высокими окнами. Оплачивал ей пышные платья и дорогие рестораны, водил с собой в театры и знакомил со своими друзьями. Впитав в себя всю эту роскошь, Ева Ван дер Берг очень быстро расцвела. Она всегда была весьма недурна собой, но, облачившись в бархатное платье и надев на шею сапфировое колье, она стала походить на королеву. Элиот Вайс был готов целовать ей ноги. Его друзья мечтали о ней, ложась в постель со своими женщинами. Ева никогда не ощущала в себе столько силы и власти. Ее пьянили и будоражили эти новые чувства. Она не могла ими насытиться, и с каждым днем хотела больше.       Поэтому вскоре она заявила Элиоту, что хочет быть актрисой. Хочет на сцену. Он сначала удивился, начал предлагать ей еще больше денег, не хотел, чтобы Ева работала и совсем не понимал такого внезапного желания. Но она всё равно настояла на своем.       Оказалось, у нее талант. Вот так сюрприз. Ева с такой легкостью вживалась в любую роль, что режиссёры попросту отказывались верить, что она этому нигде не обучалась. «Вы, должно быть, шутите», — усмехались себе в кулак.       Ева была потрясающе красива, и сцена выгодно подчёркивала каждое из ее достоинств. Она не была одной из тех претенциозных столичных актрис, что мнили себя первыми в своем деле и до ужаса оскорблялись, получая даже минимальную критику. С Евой Ван дер Берг работать было в радость: она не спорила и делала, что говорят. На нее даже голос повышать не приходилось. И было в ней еще что-то такое, едва уловимое, чего не было в остальных профессиональных артистках. Какая-то живость, трогательная искренность. Искрящаяся харизматичность. Она быстро покорила сердца всех постановщиков в Розе, а через пару удачных выступлений на нее положили глаз уже в столице.       Элиоту это, конечно, не понравилось. Он пытался уговорить ее остаться, но Ева сразу дала ему понять, что карьера для нее куда важнее, чем периодический секс с женатым мужчиной. Собрала все купленные им вещи и уехала, даже не попрощавшись.       В столице все складывалось не столь удачно. Талантливых актрис было много, и каждая из них была готова глотки грызть ради роли. Но Ева и здесь была уверена, что прорвется. Своими методами. На одном из выступлений она завела знакомство с влиятельным бизнесменом, что поставлял в Митру чай. К счастью, он оказался большим поклонником театра и молоденьких девушек. Долго ждать не пришлось. Скоро у Евы снова была своя квартира, платья и украшения. Но, что самое главное — роли.       И всё шло просто отлично. Впереди маячила блестящая карьера, выгодные знакомства и слава. Всё то, о чем раньше она могла только мечтать.       Но вскоре Ева встретила на своем пути Людвига Шварца. И с тех пор все покатилось под откос.       В Митре о нем слышал каждый хоть сколько-нибудь образованный человек. В высших кругах не знать его считалось дурным тоном. Все только одно и твердили: гений. Талантливый музыкант, великий композитор. К своим двадцати пяти годам он уже успел прославиться и сколотить солидное состояние. Однако, несмотря на это, человеком оставался поразительно замкнутым и общества избегал. Никогда не кичился своим положением, образ жизни вел скромный, чем располагал к себе ещё больше. Ева умело делала вид, что ее это нисколько не впечатляло. К тому же она плохо разбиралась в музыке. Ей было достаточно того, что он богат и известен. Единственные качества, которые она по-настоящему ценила в людях.       Она ни капли не сомневалась в том, что как только Людвиг Шварц увидит ее, в воздушном голубом платье с открытыми плечами, и с вплетенными в волосы изысканными лентами, то тут же потеряет голову и падет к ее ногам, как все мужчины, которых она выбирала до.       И каково же было ее разочарование, когда этого не произошло.       Их познакомил общий друг на одном из многочисленных приёмов, куда Людвига пригласили играть. Ева сладко улыбалась, задавала ему вопросы и всеми силами пыталась вывести на светскую беседу, чтобы в итоге получить от него приглашение на танец. А он словно в упор не замечал ее намеков. На все ее реплики отвечал односложно и, кажется, откровенно скучал. Отказываясь верить в происходящее, Ева продолжала напирать с удвоенной силой, пуская в ход все доступные ей способы, но ни один из них так и не сработал. Людвиг был непробиваем. Вежливо кивнул ей на прощание и прошел мимо, как будто она ничего из себя не представляла. Как будто она была совершенно обычной деревенской девчонкой, не заслуживающей его внимания.       Это оскорбило Еву до глубины души. В груди все заклокотало от возмущения и негодования. Да что этот горе-пианист о себе возомнил? Как только посмел?       Так ей впервые стало не все равно. Она продолжала заводить новые знакомства, продолжала огромными шагами идти вперед по карьерной лестнице, но равнодушное лицо Людвига Шварца никак не выходило из головы. Перед ним она начинала чувствовать собственную никчемность, и это злило, злило так сильно, что хотелось упасть на пол и забиться в истерике. Она думала о нем так часто, что голова уже начинала идти кругом. Раньше с ней такого никогда не происходило. Мужчины приходили и уходили. Она жадно забирала у них всё, что они могли ей предложить, а затем забывала, как они выглядели. Людвига забыть не получалось.       Но опускать руки было не в ее характере. И судьба подарила ей еще один шанс. Еве дали крупную роль в новой постановке, которая, по слухам, должна была произвести настоящий фурор. Людвиг не мог такое пропустить. Она точно знала.       Ева репетировала как проклятая. Поднималась на сцену каждый день и практически срывала голос, оттачивая свои реплики до совершенства. Приходила домой ближе к ночи и без сил падала на кровать. Вставала рано утром и снова шла в театр. На кону стояло слишком много. Людвиг должен был наконец ее заметить.       В день премьеры ее трясло, как при лихорадке. За кулисами шептались, что Шварц пришел и сидит в первом ряду. Сердце рвалось из груди, а щеки заливались румянцем. Ей казалось, если ничего не выйдет, она умрет в тот же день. Или специально с собой что-нибудь сделает. Если он не зайдет к ней в гримерку, она примет горсть таблеток от бессонницы, которые ей недавно выписали. Две горсти. Или бросится с моста по пути домой. Мало ли существует способов.       К счастью, ей не пришлось делать ничего из этого. Потому что он пришел. Тихо постучался и, смущенно улыбнувшись, спросил, можно ли зайти.       Да. Миллион раз да.       Получилось. Дорвалась. Вцепилась в него, как голодная собака в кусок мяса. Смотрела на него, как на лучшего человека во всем мире. Забыла обо всем, что с ней происходило раньше. Забыла и про кулаки отца, и про косые взгляды деревенских зевак, и про десяток мужчин, побывавших в ее постели. Всё это стало в один миг таким невероятно ничтожным, обратилось в пыль под сапогами Людвига Шварца.       Он посвещал ей свои новые композиции, и это делало Еву такой потрясающе счастливой, что ей хотелось кричать об этом на каждом углу. Они проводили вместе дни и ночи, но ей все равно не хватало. Хотелось влезть ему под кожу, слиться, стать одним целым. Быть может, тогда она бы смогла наконец им насытиться.       Она забеременела спустя два месяца их отношений.       Не первая ее беременность. Случись такое чуть раньше, она бы не стала долго раздумывать и решила проблему привычным способом: посетила врача. Но это был ребенок Людвига, его плоть и кровь. И она просто не могла поступить так подло, поэтому рассказала ему все. А Людвиг так обрадовался, что едва не заплакал. И в ту же секунду предложил ей выйти за него замуж.       Так Ева Ван дер Берг стала Евой Шварц, молодой женой гениального композитора. Она переехала в его дом, просторный и светлый, в самом зелёном районе столицы. Совсем рядом протекала река, а до леса было минут пять ходьбы. Тихо и уединённо. Спустя несколько недель Еву начало тошнить от скуки. Или от беременности, этого она так и не поняла. Ее самочувствие стремительно ухудшалось, так что Людвигу пришлось вызвать столичного врача, который в итоге поселился в одной из комнат, дабы наблюдать за состоянием Евы. По его словам это было необходимо, чтобы не допустить выкидыш. Он следил за каждым ее шагом, не давая толком подняться с кровати. Еву это ужасно злило, но Людвиг просил ее слушаться. Он и сам был рад избавить ее от всех бытовых забот, наняв бесконечное количество прислуги. Лишь бы с ребенком ничего не случилось.       Все только о нём и пеклись. А о самой Еве как-то резко позабыли. Она только и слышала: ребёнок, ребёнок, ребёнок. Существо, что поселилось внутри нее и день за днём высасывало все силы. Ева не могла ни есть, ни пить. Ее выворачивало от одного вида чего-то жареного или варёного. Приходилось сидеть на овощах и фруктах. Она стремительно худела, у нее ломались ногти и выпадали волосы, только живот продолжал расти. Ей казалось, что за пару месяцев она состарилась на несколько лет. Старалась поменьше смотреть на себя в зеркало и проклинала все на свете, плача по ночам в подушку. Всё это было совсем неправильно. Не о такой жизни она мечтала, уезжая в столицу. Теперь она ничем не отличалась от ее существования в деревне. Ева с ужасом поняла, что вернулась туда, откуда начинала. Те же запреты, та же глушь и одиночество.       Людвиг душил ее своей заботой. В начале ей это даже нравилось, но очень скоро опостылело, и Ева стала огрызаться, отталкивая его от себя. Он же списывал все на беременность и относился к ее состоянию с поразительным пониманием. Он вообще оказался до жути спокойным и на ее выпады не реагировал. Лишь тяжело вздыхал и поправлял двумя пальцами очки. Как же ее бесил этот его жест. Однажды Ева так распсиховалась, что сорвала очки с его лица и швырнула на пол, придавив сверху туфлей. Думала, что хотя бы так сможет вывести его на эмоции, но Людвиг только нахмурил брови и назвал ее истеричкой. А потом вежливо напомнил ей о ребенке, которому вредят такие выходки.       Лучше бы у нее действительно случился выкидыш. Она не хотела ни этого ребёнка, ни эту дурацкую жизнь. Садилась вечерами в кресло на первом этаже, клала руки на округлившийся живот и думала о том, какую чудовищную ошибку совершила. Довела до точки, когда ничего уже нельзя было изменить.       Ева скучала по свободе. По восхищенным взглядам, по сцене, по сильным мужским рукам, обнимавшим ее тело. Она с содроганием представляла, что будет, когда ребёнок родится. Какой ад ее ждет. Вспоминала изможденное лицо своей матери и боялась увидеть его отражение в зеркале перед собой. Клялась себе, что ни за что не повторит ее судьбу. А что в итоге?       В один из таких вечеров, после очередной ссоры с Людвигом, когда ей было особенно невыносимо, Ева снова села в кресло и положила руки на живот. Уставившись в пустоту перед собой, она одними губами произнесла: — Я тебя ненавижу.       Маленькое существо ответило слабым толчком. И, словно услышав ее слова, решило появиться на свет тем же вечером. Раньше срока.       Людвиг в панике побежал за врачом, и Ева осталась одна, в окружении служанок и в объятиях мучительной боли. Казалось, что ей изнутри ломают кости. Она в бреду металась по кровати, крича и стискивая в руках влажные простыни.       Прошло несколько часов, а роды все не начинались. Врач твердил ей, что еще рано, что нужно еще потерпеть. Ева в ответ материла его, на чем свет стоит, и требовала вытащить из нее этого ублюдского ребёнка. Хотя бы Людвиг был рядом, держал ее за руку, успокаивал, гладил по спине. Она злилась на него, но за это была искренне благодарна.       Ева промучилась так больше десяти часов. Ей хотелось, чтобы это прекратилось, хотелось отдохнуть и не слышать больше хруста собственных костей. Она не могла больше терпеть эту пытку. Когда пришло время тужиться, у нее уже не осталось на это никаких сил. На нее кричали, заставляли напрягаться, пугали тем, что ребёнок родится инвалидом.       Плевать. Хоть мёртвым.       Подумала и ужаснулась. Внутри что-то неприятно дёрнулось, что-то, сильно напоминавшее стыд. Разве этот ребёнок выбирал рождаться? Разве виноват, что родная мать его не хочет? Не совсем же она сволочь, не настолько, чтобы желать своему нерождённому ребёнку смерти.       Собрав по крупицам остатки сил, Ева всё-таки начала тужиться.       Спустя еще несколько мучительных минут, которые длились, кажется, целую вечность, у нее родилась дочь. Крошечная, красная и кричащая. Абсолютно здоровая. Не спросив, ее приложили Еве к груди. Она даже смотреть на нее не могла. Хотелось, чтобы ее унесли, чтобы дали отдохнуть, чтобы оставили уже в покое.       Вместо этого в комнату ворвался Людвиг. Счастливый до невозможности. Счастливее, чем когда предлагал Еве выйти за него замуж. Хотелось оттолкнуть его, когда он потянул свои руки к ребёнку. Но она не могла, она уже ничего не могла. Только лежать, уставившись в потолок. — Мы назовём ее Кейра, — Людвиг улыбался, качая дочь на руках. — Так звали мою бабушку.       «Мне всё равно», — слова встали камнем в горле.       Она пыталась ее полюбить. Изо всех сил. Старалась уцепиться за что-то хорошее, найти что-то умилительное в этом маленьком существе. Но она лишь пачкала пелёнки и кричала. О Святые Стены, как же она кричала. Могла не затыкаться по несколько часов, отказывалась есть, как будто Еве на зло. При Людвиге такого не происходило: ему достаточно было взять ее на руки, и Кейра тут же успокаивалась.       Ева была готова их обоих придушить.       Подходила по ночам к детской кроватке, упиралась руками в бортик и пристально рассматривала дочь. Друзья в один голос заявляли, что Кейра похожа на нее. Говорили, вырастет такой же красавицей. Ева кривила губы в усмешке: ага, как же. И чем только этот лысый пухлый комок плача похож на нее? Где они там все сходство увидели? Бред.       Через полгода Ева не выдержала: повесила Кейру на служанок и снова вернулась в театр. Ей было необходимо снова почувствовать себя живой, привлекательной, желанной. Дома она медленно чахла.       Ева понимала, к чему все придет. Стоило ей на репетиции пересечься взглядом с одним из молодых актёров, как она сразу всё поняла. Он улыбнулся ей, и внутри все снова затрепетало, ожило. Она наконец-то ощутила знакомое чувство нетерпения, волной поднимавшееся из груди. Ева не смогла бы ему сопротивляться, даже если бы захотела.       Людвиг старательно делал вид, что ничего не происходит. Неравнодушные знакомые силились открыть ему глаза. Думали, что, может, он действительно не догадывается. А он всего лишь слишком сильно любил Еву и продолжал на что-то надеяться. Не хотел разрушать семью и оставлять маленькую Кейру без матери. Даже несмотря на то, какой матерью была Ева. Он был готов унижаться и терпеть.       Пока однажды к нему ни пришла Кейра и ни рассказала историю о том, как они с мамой гуляли по ярмарке. И как к маме подошел неизвестный дядя, который привел их к себе домой. Как мама наказала ей сидеть тихо и поиграть в зале, а сама поднялась наверх и долго не выходила. Кейре тогда едва исполнилось пять.       В тот момент Людвиг Шварц впервые в своей жизни впал в ярость.       Ева никогда не видела своего мужа таким. Он схватил ее за ворот платья, вдавил спиной в стену и посмотрел ей в глаза так, как будто вот-вот убьет. На секунду ей даже показалось, что он действительно готов это сделать. На месте.       Но Людвиг даже не накричал. Не ударил. Разжал пальцы и посмотрел на нее таким взглядом, от которого Еве захотелось исчезнуть. Раствориться в воздухе, будто ее никогда не существовало. Лучше бы он ее побил. Лучше бы швырял вещи и покрывал ее последними словами. Все лучше, чем этот взгляд, полный глухой ненависти и отвращения. — Пошла вон.       Шлюха       Она даже не стала спорить. Не стала пытаться как-то оправдать свой поступок. Она поняла, что Кейра ему все рассказала. Ева просила ее держать рот на замке. Объясняла, что папа очень разозлится. А она все равно все рассказала. Маленькая предательница.       Ева покинула дом в тот же день.       С тех пор в ее жизни многое успело произойти. Карьера развивалась, мужья менялись, и в целом ей не на что было жаловаться.       С Кейрой они почти что не общались. Ева присылала подарки ей на день рождения, иногда заходила посмотреть на ее выступления в музыкальной академии, но на этом все обрывалось. Да и Кейра сама никогда не изъявляла желания с ней лишний раз увидеться. Их обеих устраивал такой расклад.       Так прошло восемь лет. И могло пройти ещё больше. Кейра бы закончила академию и пошла по стопам отца. Сочиняла бы композиции и давала концерты. Вышла бы замуж за хорошего человека и зажила бы счастливо в столице.       А Ева продолжала бы выступать на сцене и встречаться с мужчинами. Покупала бы себе красивые вещи и посещала приёмы.       Но всему этому не суждено было случиться, потому что одним летним утром к Еве в дверь постучалась Военная полиция.       Ей сообщили, что Людвиг Шварц покончил с собой.