Близкие связи

      Просторную гостиную окутал хвойный запах можжевельника. Служанки морщили носы, проходя мимо распахнутых дверей, пока Аллен со всей своей невозмутимостью потягивал горячий чай из расписной кружки. Сам заваривал и, видно, переборщил. В доме было душно, и амбре стояло точно в бане.       Чёрт знает, что побудило его идти возиться с кипятком в час, когда солнце едва ли крышу не плавило, — наверное, ему просто нужно было чем-то себя занять. Создать видимость деятельности, пока на втором этаже, в комнате его отца, хлопотал врач. Уже третий за последний месяц. Предыдущего бедолагу отец прогнал взашей и велел прислать кого-нибудь «посмышленее, чем этот тупорылый баран». Пришлось ехать договариваться с врачом, который обслуживал Карла Фрица. Тот сразу почуял выгоду и стряс с их семьи столько, сколько совесть позволила. А совести у него оказалось не больше, чем у ушлого столичного торгаша. Радовало только, что работал он действительно хорошо: привез целый мешок каких-то разноцветных снадобий, терпеливо выслушал все жалобы, а после уверенно заявил, что дело у Логана Кавендиша поправимо. Обещал поставить его на ноги в течение месяца. И по всей видимости даже не соврал: с его появлением отец стал крепнуть на глазах с каждым днем.       Аллен старательно изображал по этому поводу радость.       Он развалился на бархатном диване, уставившись в газету. Солнечные лучи, свободно проникавшие в комнату сквозь раскрытые занавески, глаза слепили и руки жгли. Можно было пересесть на теневую сторону, но он почему-то этого не делал. Принципиально. Продолжал втягивать носом горячие можжевеловые пары и страдать. Все лучше, чем наверх подниматься, к отцу в комнату. Он уже знал, какой разговор его ожидает, и был бы рад спечься прямо там, на месте.       Вдалеке хлопнула звонко тяжелая дверь, противно лязгнула золоченая ручка. Пальцы рефлекторно напряглись, сминая тоненький газетный лист, когда на лестнице загрохотали чьи-то торопливые шаги. Аллен прикрыл глаза, с усилием выдыхая. Бумага в руках жалобно затрещала. — Господин Аллен! — пронзительно раздалось где-то у входа. — С вашим отцом я на сегодня закончил. Он желает вас видеть.       Кавендиш кивнул, не поворачивая головы. Медленно опустил надорванную газету на столик. Коротко выдохнул, растягивая губы в дежурной улыбке, и только после этого посмотрел на врача. Тот смиренно ждал в дверях, держа в руках черный блестящий чемоданчик. Одет он был достаточно просто, но дорого — Аллен такие вещи подмечал с первого взгляда. Белая рубашка из плотной ткани, классический жилет со свисающей из кармана золотой цепочкой часов, темные выглаженные брюки. И выпирающий из-под всего этого добра круглый живот.       «Типичный сноб», — усмехнулся про себя, поднимаясь на ноги. — Ну что, и как же там этот старый чёрт? Всех нас переживет? — Аллен дружелюбно протянул руку для приветствия.       Врач смущенно опустил взгляд и несколько раз как-то неумело потряс его за руку. Как будто в первый раз. — Господину Кавендишу значительно лучше. Возможно, в скором времени он уже сможет подняться на ноги. — Надо же, — Аллен чуть не присвистнул, похлопывая собеседника по плечу, — это просто отлично. Я знал, что вы мастер своего дела, — он как-то странно покосился в сторону лестницы, резко нахмурившись. — Так, значит, к нему уже можно? — Да, — кивок, — он попросил меня вас позвать. — Что же, — Аллен быстро зашел ему за спину, пряча руки в карманы. — Благодарю за помощь. Деньги получите у Эммы, как в прошлый раз.       Мужчина развернулся и раскрыл рот, чтобы рассказать о результатах своего осмотра хоть какие-то подробности, но в последний момент передумал. Казалось, Аллену не было до него никакого дела. Как и до состояния здоровья отца. Он стремительно поднимался наверх, стуча по ступеням своими лакированными туфлями. Вскоре вдалеке открылась и глухо захлопнулась массивная дверь. И всё окончательно стихло.       Оставшись наедине с самим собой посреди просторной залы, врач некоторое время о чем-то напряженно размышлял, но вскоре фыркнул себе под нос и пригладил пятерней влажные от пота волосы.       Странная семейка. ***       С Людвигом Шварцем Аллен познакомился, когда ему было восемь. Шел конец сентября, лили без устали холодные дожди, и желтые листья одиноко кружили в воздухе, словно отбившиеся от стаи птицы.       Тот день мало чем отличался от предыдущих: Аллен скучающе смотрел в окно, подперев ладонью голову, и ждал начала урока. Вокруг гудели, как пчелы в улье, другие дети, — кто-то перебрасывался записками, кто-то шушукался между собой, перегнувшись через парту. Кажется, тогда должна была быть история. И тогда же на пороге класса впервые появился он. Невысокий русоволосый мальчишка в потасканном песочном костюмчике, совершенно не примечательный и явно очень бедный — по крайней мере, это было первое, о чем Аллен тогда подумал.       Этот парнишка совсем не был на него похож. Дети рассматривали его, как какую-то интересную диковинку, пока учитель неторопливо представлял загадочного новичка классу:       «Людвиг приехал к нам из южного округа стены Мария».       «Будете учиться вместе».       «Надеюсь, вы с ним подружитесь».       Аллен почему-то сразу заершился: решил, что не будет водить дружбу с чужаком. Тем более с таким щуплым и неприметным. Тем более с тем, кто приехал из Марии. Он впервые с таким столкнулся и очень испугался. Особенно когда Людвиг совершенно спокойно прошел к его парте и, посмотрев прямо ему в глаза, спросил: «Можно я сяду с тобой?».       Кавендиш, конечно, этого не хотел: на что ему сдался такой сосед? У него даже на рукаве заплатка, а на рубашке пятно, ну куда это годится? Одни дураки будут общаться с таким мальчиком.       Только вот с Алленом уже полгода никто рядом сидеть не хотел. Все странным называли и пару раз даже тумаков давали в туалете после уроков. Он сам не понимал, за что. Вещи у него воровали, а потом раскидывали по всему классу. Аллен злился, а сделать ничего не мог: ну куда ему было одному против толпы? Хорошо ещё, если получалось не расплакаться у всех на глазах.       И вдруг этот чужак просто взял и подошел. Так, будто в этом и не было ничего такого. А у Аллена даже руки отчего-то затряслись — он их под парту стыдливо спрятал и взгляд быстро потупил. Пробубнил в ответ что-то невнятное, а Людвиг воспринял это как согласие. Плюхнулся рядом и сдержанно улыбнулся.       Так вот и познакомились.       А потом оказалось, что вовсе Людвиг не неприметный, а совсем даже наоборот. Все уроки налету схватывал, как будто до этого вовсе не в захолустной школе учился. Оказалось, его приняли к ним в столицу бесплатно.       Он с дедом приехал в Митру буквально на пару дней, чтобы попробовать устроиться в музыкальную академию. Дед чуть ли ни с боем прорвался в кабинет директора и принялся с пеной у рта доказывать, что у его внука талант, упрашивал просто один раз посмотреть, как он играет, а потом уже решать: выгонять их или принять на обучение. Директор сначала упирался: слишком взрослый уже ваш мальчик, да и не обучался толком нигде, а у них тут, понимаете ли, престижное заведение. Да и вообще, много ли таких умников, кто своих детей гениями считает, так что ж теперь — каждого к себе принимать? Но старик оказался не робкого десятка и все никак не прогибался, так что пришлось все-таки пойти на уступки.       Позвали пару учителей и усадили Людвига за пианино. А он так сыграл, что когда закончил, в комнату позвали ещё человек десять. Все столпились вокруг и рты молча пораскрывали. А после на деда коршунами накинулись, выспрашивали, точно ли мальчик не учился до этого. Старик в ответ только разводил руками в стороны: — Да где ж ему было-то в нашем маленьком городке учиться? Там не учеба, а так — одно название.       Им на одну поездку в Митру пришлось откладывать несколько месяцев. Но они с женой твёрдо решили — надо. Нечего было их единственному внуку с такими способностями в Шиганшине делать.       И не прогадали. Людвига тут же зачислили, комнату отдельную выделили и питание из общего бюджета оплатили — лишь бы мальчик занимался.       Всё это он сам рассказывал Аллену, пока они вместе гуляли во дворе после занятий: возились с разноцветными листьями возле высокого клёна. Людвиг подбирал те, что поярче, всматривался внимательно, как какой-то важный ученый, а затем складывал их вместе, в пышный яркий букет. Сказал, что подарит бабушке, когда та приедет повидаться.       Аллен делал вид, что помогает: ковырялся в листьях, предлагал ему всякие, а сам наблюдал исподтишка. Пытался разглядеть, что же в нем такого особенного. Как же так вышло, что ему вся учеба давалась с такой легкостью, а ему приходилось стараться в поте лица, чтобы не вылететь из академии.       Но что было обиднее всего: Людвига почему-то совсем не трогали другие дети. Даже когда он приходил на занятия в перемазанной чернилами рубашке. Никто и не думал вырывать портфель у него из рук и перебрасываться им по всему коридору.       Может быть, дело было в его таланте, о котором без устали твердили все взрослые? Или в его непоколебимом спокойствии? Или в том, что он помогал одноклассникам с домашним заданием? Аллен не знал, но очень хотел понять. — Так значит, ты, как я? Тоже откуда-то приехал? — серьезно поинтересовался Людвиг, подбирая с земли ярко-красный лист. — Я? Нет, — быстро помотал головой, продолжая пристально наблюдать за каждым его движением. — Я из столицы.       Шварц нахмурил тонкие брови и вдруг посмотрел ему в лицо. Аллен даже вздрогнул от неожиданности. — Почему тогда родители не забирают тебя домой, как всех остальных? — карие глаза недоверчиво сузились.       В груди что-то неприятно кольнуло. Как от шприца медсестры. Мальчик опустил глаза и подобрал с земли какую-то мокрую ветку, принявшись выводить с её помощью неровные узоры. — Отец решил, что для меня так будет лучше. Если они будут забирать меня только на выходные, — тихо пробормотал, насупившись. — Какой-то странный у тебя отец, — Людвиг задумчиво почесал затылок. — Дедушка с бабушкой ко мне приезжают, даже из Шиганшины. А это целая куча часов в пути.       Ветка громко хрустнула. В ладонь впилась острая щепка. Аллен шумно втянул носом воздух, с силой сжимая челюсти. В груди завихрилось что-то, до боли напоминавшее негодование.       Откуда ему, ребенку, было знать, почему родители оставляли его каждую неделю. Он просто решил, что так было нужно. Отец говорил, что с ним сложно. Что он взбалмошный и чересчур капризный. Плачет, как баба и ничего сам не может. Говорил, что ему нужно стать самостоятельнее. С его старшим братом таких проблем не было, вот он и жил дома.       А Аллен изо всех сил старался понять, каким же ему надо стать. Чтобы тоже заслужить это право. — Слушай, Аллен, — Людвиг легонько ткнул его локтем в бок, привлекая внимание, — а давай в следующий раз, когда дедушка с бабушкой приедут, ты с нами вместе погулять пойдешь? Бабушка обещала пироги с брусникой привезти. Они у нее вкусные. — Пироги?.. — он медленно повернулся. Людвиг улыбался. — Ну да. Я расскажу им, что ты мой новый друг.       Друг.       Слово прорезало воздух, как молния, и Аллен на секунду перестал дышать. Как будто запереживал, что спугнет ненароком. Это был первый раз, когда кто-то назвал его так.       Д Р У Г       Как будто мать целует в макушку и накидывает на плечи тёплое одеяло. Спокойно и безопасно.       Так вышло, что они оказались единственными детьми в классе, кого не забирали домой. Это сблизило быстрее, чем скучные уроки и разговоры на переменах. Жили они в отдельных комнатах, но уже в первые месяцы знакомства стали регулярно захаживать друг к другу в гости, чтобы скоротать время за игрой в карты или шахматы. Вдвоем было интереснее.       Людвиг увлеченно рассказывал ему о своей жизни в Шиганшине: про свою строгую бабушку, которая уже в три года усадила его за пианино, про дедушку, который мастерил мебель и мог вырезать из дерева вообще все, что только можно было вообразить. И в подтверждение своих слов он даже с гордостью показал Аллену миниатюрную фигурку собаки: у нее была очаровательная, слегка сплюснутая мордочка и длинный закрученный хвост. Это была деревянная копия настоящей собаки, дворняжки, по кличке Булочка, которую Людвиг подобрал худеньким грязным щенком на улице и принес домой. А она оказалась до того смирной и ласковой, что ему разрешили её оставить. Аллену так понравилось, что Людвиг пообещал, что дедушка и ему тоже такую фигурку сделает.       Он радовался, что кто-то будет так стараться ради него, но в то же время испытывал какую-то необъяснимую, жгучую изнутри печаль: ведь у него никогда не было питомца, и бабушка не занималась с ним музыкой. С ним вообще мало кто чем занимался. Отец работал, а мать вечно болела и без конца жаловалась на усталость и головные боли. Слуги шептались, что она такой стала с тех пор, как Аллена родила.       Но как бы там ни было, он скучал. По дому, по желтым одуванчикам в саду, по сладким духам матери и своим игрушкам, сложенным в широкий деревянный ящик. И каждую ночь, ложась в холодную кровать и туша свечу на столике, он заворачивался в одеяло, тыкался носом в стену и изо всех сил старался не расплакаться.       Блёклая пустота неумолимо прорастала меж рёбер, словно опухоль. Верный спутник, который останется с ним ещё на долгие годы.       Людвигу он не жаловался, ни в восемь лет, ни когда стал старше: как-то это было не по-мужски. Тем более, что тот, казалось, и не переживал совсем. Вряд ли он смог бы его понять. Куда ему было, такому идеальному и лучшему во всём? С любящими бабушкой и дедушкой за плечами.       Аллен был готов мириться со своими невыплаканными слезами и с противным чувством тянущей зависти: лишь бы Людвиг оставался рядом. С ним было куда лучше, чем без него. А все неудобства можно было уж как-нибудь и вытерпеть.       Все.       На большее ему все равно нечего было надеяться. Жизнь и так подарила ему друга, хотя, казалось, он ничем не заслужил. Людвиг не был виноват в том, что у него всё получалось, а Аллен рос завистником и лицемером — всё, как и говорил отец.       Жаль, что исправиться ему так и не удалось.       Когда Аллену исполнилось шестнадцать, неожиданно настал момент, которого он так долго ждал: его забрали обратно домой.       Одним пасмурным осенним утром, когда небо было белым, как густой дым, а солнце застыло в облаках неподвижным ярким пятном, у ворот академии замаячила чёрная расписная карета. Аллен случайно заметил её, когда проходил мимо высокого окна в коридоре. Тогда у него почему-то сердце пропустило удар, и кончики пальцев похолодели как-то странно. Тревога, словно жирная паучиха, сплела вокруг него свои липкие сети.       «Это же его карета. Отца».       Аллена затошнило. Голова загудела, как от глухого удара, и губы побелели, ещё немного — и он бы грохнулся в обморок прямо посреди коридора.       Отец никогда не приезжал за ним сам. Ни разу. Тем более в середине недели. Это была работа матери: все заботы о детях — только на ней. Отцу было некогда заниматься всеми этими бабскими штучками: он бесконечно много работал и часто отсутствовал дома. Они виделись урывками, иногда за ужином, иногда просто пересекались где-то в доме. Неловко смотрели друг на друга, как соседи, которые не особо-то и хотели видеться, а потом расходились, каждый по своим делам.       Аллен временами почти набирался смелости, чтобы задать ему какой-то вопрос, какую-нибудь банальность вроде: «как дела?» или «как прошел день?», но в последний момент передумывал. Не мог себя заставить. Ему было стыдно, что из его уст это прозвучит как-то глупо. Кто вообще будет о таком спрашивать? Да и зачем? Ему ведь на самом деле не было интересно. Он просто хотел, чтобы отец в ответ спросил у него то же самое.       Внезапное появление Логана Кавендиша в академии могло означать только одно: что-то случилось. Эта мысль острой стрелой вонзилась в мозг, и вытеснила собой все остальные.       Аллен молча собрал свои вещи и спустился вниз.       «Я больше сюда не вернусь», — подумал отстраненно, когда скрипучие ворота, противно лязгнув, закрылись за его спиной.       Кавендиш смиренно шагнул вперёд, зябко кутаясь в длинное пальто. Отец даже не вышел из кареты, чтобы его встретить. Вместо него это сделал кучер: забрал из его рук маленький потасканный чемоданчик и учтиво раскрыл перед ним дверцу. — Садись.       Низкий голос прозвучал до ужаса незнакомо. Логан даже не посмотрел в его сторону. В каменном изваянии и то было больше тепла. Аллен проглотил подкатившую к горлу обиду и повиновался, не говоря ни слова.       Они ехали молча, каждый в своем углу, со скрещенными на груди руками и неподвижными взглядами, устремленными к мутным окнам. Оба темноволосые, сероглазые, с точеными профилями и болезненно светлой кожей. Отец и сын.       Аллен нервно тряс ногой, перебирая пальцами края пальто. Вопрос вертелся на языке, но он так испугался лишенного эмоций лица напротив, что едва дышал. Он просто ждал. Как мученик перед казнью. — Тебе придется на время прекратить учебу, — начал спокойно, как будто список покупок зачитывал. — Твоего брата отравили.       Он подумал, что ему послышалось. Моргнул несколько раз, переводя стеклянный взгляд к носкам своих туфель. — Что? — прошептал одними губами. — Завтра похороны. И тебе надо будет переехать домой, — Логан продолжил, никак не меняясь в тоне. — А я буду думать, что нам делать дальше. — Что? — глупо повторил, медленно качая головой. — К-как? Я не…я не понимаю- — Только не вздумай при мне сейчас ныть, — грубо отрезал, наконец разворачиваясь к нему лицом. — Вроде не маленький уже.       Это было похоже на пощечину. Аллен резко выдохнул, поднимая потерянный взгляд на отца. А там для него — ни грамма сочувствия, одно беспросветное равнодушие. Ему хотелось открыть дверцу и выйти из кареты прямо на ходу. — Кто это сделал? — спросил, сдерживаясь из последних сил.       Отец не сразу ответил. Пристально всматривался несколько секунд, словно пытался предугадать его реакцию. Аллена пробивала мелкая дрожь. Он догадывался, он обо всём догадывался. Ему оставалось только услышать. — Твоя мать. — О нет, — из груди вырвался болезненный стон. Аллен судорожно прижал ладони к лицу. — Нет, нет! — Она подмешала что-то ему в чай, — вздох. — А потом и себе тоже. Наверное, она и меня хотела- — Заткнись! Это ты её довел! — сорвавшись, выплюнул ему в лицо. — Это ты, ты во всём виноват! — прорычав от беспомощности, Аллен со всей силы ударил кулаком дверцу кареты.       Окно отчаянно задребезжало. Его лицо горело. На шее вздулись тонкие жилы. Перед глазами стоял мамин образ: длинные светлые волосы, слабая улыбка и ямочка на правой щеке.       Аллен должен был догадаться. Он же видел, что ей становилось хуже в последнее время. Видел и ничего не делал. Уехал в академию, как ни в чем не бывало. А его брат… Святые Стены.       Логан молча наблюдал за ним, раздраженно скривив губы, и даже бровью не повел. Как будто пятилетний сын истерил из-за поломанной игрушки. — Наша семья несет свое бремя уже много лет. Не каждому дано с ним справиться. — Бремя? Да что ты такое не- — Слушай меня, Аллен, — он наклонился вперёд, грубо перехватывая его запястье. Серые глаза недобро блеснули. — Ты мой сын. Ты Кавендиш. И это не пустой звук. На нашей семье лежит большая ответственность. — Ответственность? Что за бред ты несешь? — шикнув, Аллен отклонился назад и попытался выдрать у отца руку. Но тот держал крепко. — Мама и Леон, они- — Есть вещи поважнее. Тебе придется уяснить. — Поважнее?! — выкрикнул, наконец, вырываясь. — Поважнее мамы?! Тебе всегда было плевать! На всех нас! Ты отослал меня, а теперь вдруг решил вспомнить!       Аллена прорвало. Впервые в жизни. Пружина, которую он сдавливал внутри себя столько лет, выстрелила. Обида и злоба забурлили в крови, выливаясь наружу неконтролируемым потоком претензий и оскорблений. Он истерично кричал и бил кулаками стены, припоминая отцу всё, начиная от постоянного отсутствия, заканчивая всеми обидными словами. И под конец, совсем обессилив, расплакался, пряча багровое лицо в ладонях.       Это было жалко. Жалкие попытки заполучить хоть какую-то реакцию. Ощутить хоть какое-то присутствие отца. — Как был капризной истеричкой, так и остался, — холодно бросил Логан, отодвигаясь обратно к углу. — Поговорим, когда закончишь своё представление.       Лучше бы он его ударил.       Они не разговаривали почти до самого дома. Карету потряхивало на кочках, а за окном зарядил проливной дождь. Аллен наблюдал, как капли, разбиваясь о запотевшее стекло, бежали вниз тонкими струями. Почему-то это помогало унять внутреннюю дрожь.       Он обтёр лицо тыльной стороной ладони и несколько раз тихо шмыгнул носом. Видимо, таков был его удел: терпеть и притворяться. Иного не дано. Маму и Леона было не вернуть, сколько не кричи. Нужно было смириться с новой реальностью, в которой остался только он и его отец. И чем быстрее, тем лучше. — Отец, — спустя несколько мучительно долгих минут Аллен всё-таки решился задать повисший между ними вопрос: — о каком бремени ты говоришь? ***       Комната Логана Кавендиша пахла сухостью, сладковатыми травами и болезнью. Не спасало даже богатое убранство в виде золоченых подсвечников и массивного балдахина, украшенного дорогими драпировками. Стоило ему переступить порог, как от чего-то противно закружилась голова, а все тело сковало ледяным напряжением. Будто творилось что-то неправильное, неестественное. Его отец умирал — он ясно видел это ещё месяц назад. Семьдесят пять лет — и так уж слишком большой срок, тем более для такого человека.       Совсем недавно Аллен всерьез предполагал, что отец не сдастся, пока не получит от него внука. Потом надеялся, что с появлением Томми он успокоится и передаст все дела ему, а сам уйдет на покой. Отстроит себе дом где-нибудь в тихом месте и там же встретит свою кончину. Но в планы Логана, похоже, это не входило от слова совсем, и, даже пережив продолжительную болезнь, он умудрился пойти на поправку. Поразительно.       Вокруг него старательно вились две молоденькие служанки: одна поправляла подушки, вторая помогала сесть повыше, бережно поддерживая Логана под спину. Он же в ответ недовольно кряхтел и пытался отмахиваться, хотя сам не смог бы даже чашки чая в руках удержать.       Аллен криво усмехнулся, морщась от яркого солнца, и стремительно прошел вперёд. — Я смотрю, вы здесь не скучаете. — Где тебя носит, Аллен? Я умру быстрее, чем ты поднимешься, — прохрипел ему в ответ отец, грубо отпихивая от себя женские руки. — Ну, не прибедняйся, — он наклонился, выуживая из-за светлой тумбы низенький табурет. — Ты ещё меня переживешь. — Дошутишься когда-нибудь. — Обязательно, — ножки табурета глухо ударились об пол прямо возле широкой кровати. — Когда-нибудь. — Всё, пошли прочь, — Логан несколько раз махнул рукой в сторону двери. — Мне нужно поговорить с сыном.       Девушки покорно поспешили исчезнуть за дверью. Аллен проводил взглядом их раскачивающиеся в такт шагам длинные юбки, а затем, устало выдохнув, развернулся обратно к отцу. — Если они сбегут от тебя, как предыдущие, я больше никого искать не стану. — За такие деньги могут и потерпеть. А если нет, то в городе полно других. — Ну да. Конечно, — вздох. — Прекрати строить из себя моралиста и лучше доложи по делу, — подёрнутые старческой дымкой глаза резко заблестели. — Я слышал, Майер заходил.       Аллен сморщился при одном упоминании. Но при отце стоило, конечно, вести себя посдержаннее. Он любое легкое волнение чувствовал, как ищейка запах дичи. — Пытался права качать, — Аллен потянулся к лежащим в кармане сигаретам, расслабленно закидывая ногу на ногу. — Полез, куда не следовало, вот ему по башке и прилетело. — А я слышал другое, — Логан пристально следил за каждым его движением. — Что ты какими-то документами перед ним тряс. Азалией запугивал. Ещё и додумался Эрвина Смита в эту историю втянуть. Надеюсь, ты хорошо помнишь, что стоит на кону? — Забудешь тут, когда тебе каждый день напоминают, — он невесело усмехнулся, отворачиваясь к окну. — По-другому он бы не понял.       Аллен юлил, как мог. Конечно, можно было по-другому. Можно было просто ничего не делать и позволить Майеру со всем разобраться. Вообще много чего можно было.       Он сделал глубокую затяжку, собираясь с мыслями. На месте отца он бы тоже злился: а как по-другому? Задетое эго Грегора Майера их дел не касалось, как и его внутренние разборки, а Аллен влез, так ещё и зашел с неосторожного и рискованного хода. Он это и сам понимал.       Только по-другому он бы не смог. И Логан отлично знал почему, поэтому предпочитал особенно сильно не возмущаться. Когда дело касалось Кейры Шварц, у него вдруг разыгрывалась какая-то удивительная избирательная слепота. — С Майером нужна твёрдая рука. Чтобы не забывался, — старик утомленно вздохнул, потирая свои исхудавшие запястья. — Только методы у тебя, как у желторотого идиота. Неужели не понял за столько лет, что к чему? С какими людьми можно, а с какими — ни в коем случае? Или у тебя при одном виде этих актрисулек мозги тут же отключаются? — Мы нужны Майеру больше, чем он нам, — нарочито спокойно парировал Аллен. — Он конченый, но далеко не дурак — понимает, что к чему. — Грегор обид не прощает, Аллен. Иначе в его деле никак. Он твою девчонку всё равно не отпустит. Так что не подставляйся ещё сильнее. А что до Эрвина Смита… — Логан неодобрительно покачал головой, поджимая и без того тонкие губы. — Ты в очередной раз создал проблему на пустом месте. К этому у тебя особенный талант. — От тебя, отец, это почти сойдет за комплимент, — Аллен холодно усмехнулся, как-то нервно подрываясь с места. — Если других тем больше нет, то я, пожалуй, пойду. Не смею мешать твоему выздоровлению, — он демонстративно потушил сигарету о стоящую на прикроватной тумбе фарфоровую чашку, давая понять, что разговор на этом окончен. — Я позову твоих служанок. — Постой. Аллен. — Ну что ещё? — раздраженно шикнул, не сдержавшись. Светлые глаза озлобленно сверкнули, но буквально на одно мгновение, слишком короткое, чтобы можно было заметить. Его быстро перекрыла знакомая улыбка.       Логан нахмурился. На испещренных морщинами лбу пролегло несколько особенно глубоких складок. Пару долгих секунд он молча разглядывал сына, пытаясь понять, что за странное чувство его только что посетило. Будто по спине царапнул звериный коготь. — В чём дело, отец? — Аллен непонятливо изогнул бровь.       Должно быть, ему всё-таки показалось. — Генрих Нойманн прислал приглашение на свой юбилей, — Логан буднично продолжил, выходя из внезапного оцепенения. — В этот раз тебе придётся ехать вместо меня и представлять семью. Там соберется почти вся верхушка, так что постарайся меня не опозорить и не наделать глупостей, — вздох. — Я на тебя рассчитываю.       Аллен слабо кивнул, пряча руки в карманы. — Непременно. Это всё? — Также я рассчитываю, что между тобой и Евой Нойманн не произойдет никаких — он внезапно запнулся, склоняя голову вбок, — непредвиденных сцен, — Аллен закатил глаза. — Её муж хорошо относится к нашей семье, так что держи себя в руках. — Обязательно. Если бы ты не сказал, я бы в жизни не догадался, — он выдавил из себя усмешку, круто разворачиваясь в сторону двери.       Нашёл, сука, о чём вспомнить. Святая Сина. У Аллена кровь противно запульсировала в висках. Он вихрем вылетел в коридор, прижимаясь спиной к захлопнувшейся двери. Челюсти сами собой сжались, а ногти до боли вонзились в ладонь.       Слишком много на него свалилось в последнее время. Мало было Кейры и Майера, отец решил зачем-то про Еву ему напомнить. Про события двадцатилетней давности. Ткнуть носом, как какого-то подростка.       Ещё одна мелочь, и он сорвётся. Аллен чувствовал. По тому, как в груди копилось, расползаясь во все стороны, текучее напряжение. По тому, как руки переставали нормально слушаться, а в голове с каждой секундой нарастал шум.       Прерывисто выдохнув, Аллен потянулся за ещё одной сигаретой. Чиркнул спичкой так сильно, что она, издав глухой треск, надломилась.       Сердце ухнуло глубоко внутри.       Нет.