Близкие связи

«Я сейчас убью себя!»

      В спину ударил отчаянный вопль. Разлетелся по всей комнате словно битое стекло. В следующую секунду в воздухе блеснуло что-то светлое, легкое, как соколиное перо. Лезвие.       Он еле успел. Бросился вперёд и остановил у самого запястья. Холодный острый кончик уперся в белую кожу, такую тонкую, что хватило бы и пары секунд.       «Пусти! — закричала, выкручиваясь из его сильной хватки, как зверь, угодивший в капкан. — Ненавижу! Я тебя ненавижу! Я всех вас ненавижу!».       Он держал крепко. Сжимал её хрупкую руку, словно ветку дерева, не позволяя вонзить лезвие глубже. Обессилив от бесплодных попыток, она остановилась и разжала пальцы. Нож полетел вниз, разнося металлический звон по всему полу. Она опустилась на колени вслед за ним. Сгорбилась, обмякла всем телом, припадая ладонью к холодному паркету, и разрыдалась. Завыла раненым волком.       Он молча наблюдал, не выпуская её руки. Ему казалось, что это всё нереально. Не по-настоящему. Что это какой-то очередной спектакль: сейчас опустится занавес, и зал за их спинами разверзнется аплодисментами. А она поднимется на ноги, отряхнется и рассмеётся над ним, как над последним дураком: «Неужели ты и правда поверил?».       Неужели он и правда поверил? ***       Отец всегда говорил, что в их положении нельзя связать свою судьбу с любой понравившейся женщиной. Ведь их судьба им не принадлежала. Аллен, как хороший сын, конечно же не мог с этим не соглашаться. Другого выбора у него все равно не было.       Так он думал, пока мог продолжать свою привычную жизнь. Так он думал, пока не встретил её. Пока не понял, что от тоски по любимой женщине можно и умереть.       Ему было всего двадцать четыре. В столице с работой музыканта не клеилось: Аллен перепробовал кучу мест, но где-то ему самому не нравилось, а где-то он просто не подходил — не дотягивал до нужного уровня. На самом деле Кавендиш не был особенно талантливым, и только громкая фамилия не позволяла опуститься до того, чтобы оставить столицу и начать карьеру где-то в другом месте. Так он и слонялся, то здесь, то там. Иногда Людвиг вызывался помочь: рекомендовал друга знакомым музыкантам, пытался договариваться, — но это было до того унизительно, что Аллен при любом удобном случае отнекивался и напирал на то, что может справиться сам. Хотя и понимал, что вряд ли из этого что-то получится. Если бы он действительно чего-то стоил, то уже купил бы себе собственный дом, как это сделал Шварц.       Одно было хорошо: в театре, куда он в очередной раз устроился на работу, появилась новая актриса. Не успела она переступить порог, как о ней сразу принялись шушукаться: мол, девчонка пробралась в столицу нечестными путями. Переспала с их режиссером и с кем-то там еще, а на самом деле — полная бездарность, которая ничего из себя не представляет. Аллену не то что бы было это интересно: мало ли таких разговоров он уже слышал раньше. Но посмотреть на нее все-таки хотелось — уж больно сильно местные актрисы по ней проезжались.       Но как бы они ни старались ее принизить, Ева Ван дер Берг бездарнее от этого не становилась. Она была молода, красива и очень амбициозна — идеальные качества для будущей артистки. Аллен и сам не заметил, в какой момент начал на нее засматриваться. Только вот, видя, с какой легкостью Ева общается с мужчинами, и какую восторженную реакцию она у них вызывает, Аллен быстро понял, что ловить ему нечего. Такие девушки никогда его не выбирали. Он уже через это проходил. И не один раз.       И каково же было его удивление, когда после очередной репетиции Ева сама к нему подошла: — Здравствуй. Ты же Аллен, правильно?       Изящная рука, обтянутая тонким синим рукавом, опустилась на блестящую крышку рояля. Кавендиш замер на банкетке, совершенно растерявшись, с нотной тетрадью в руках. Ева, явно заметившая его смущение, мягко улыбнулась и откинула с лица несколько платиновых прядей. От свежего цветочного запаха во рту стало сухо, а язык прирос к нёбу. Каким же идиотом он, должно быть, тогда выглядел. — Д-да, — кашлянул, заставляя себя собраться и поднять на нее взгляд. — Это я.       Ева смотрела прямо ему в глаза, смело, притягательно. Легкая улыбка играла на её розовых губах. Она будто его гипнотизировала — женщины обычно не смотрели на него так. Нервозность нарастала с каждой секундой, Аллен забоялся, как бы чего не ляпнуть. Даже сердце быстрее забилось, щекоча ребра, словно птица, метавшаяся по клетке. — Рихтер отправил меня передать, чтобы ты к нему зашел, — она вздохнула и медленно обошла рояль, останавливаясь прямо возле Аллена. — А ещё я хотела сказать, что ты просто отлично играешь.       Одарив его широкой улыбкой, Ева уверенно опустилась на банкетку. Их бедра соприкоснулись — Аллен ощутил жар даже через ткань своих брюк. Внутренности завязались узлом, кровь предательски быстро прилила к лицу. — Я тоже хочу пойти учиться, — тонкие пальцы опустились на клавиши, — как думаешь, у меня подходящие руки? — Руки?..       Аллен не понял её вопрос — засмотрелся на маленькую горбинку на ее носу. Они часто виделись, но он почему-то раньше совсем не замечал в ней этой очаровательной детали. — Ну да, — Ева непринужденно пожала плечами и внезапно перехватила его ладонь, поднимая ее выше, на уровень своего лица, — я слышала, у пианистов должны быть длинные пальцы. Как у тебя.       Кавендиша залихорадило, как пятнадцатилетнего мальчишку, которым впервые заинтересовалась девушка. Он не знал, что делать, и куда прятать глаза. Ева была так близко…теплая кожа ее пальцев обжигала ему руку, запах полевых цветов кружил голову.       Этим же вечером, уходя из театра, она пригласила Аллена пропустить по стаканчику вместе с остальной труппой. И этим же вечером он впервые проводил её до дома. На прощание Ева трогательно улыбнулась и поцеловала его в щеку. А затем скрылась за дверью своей квартиры, блеснув темной атласной юбкой в лучах лунного света.       Наверное, именно в эту секунду он в нее и влюбился. До дрожи в груди и бесконечного желания постоянно быть рядом.       Первым обо всём, конечно же, узнал Людвиг. Аллен никак не мог в одиночку выдерживать свалившееся на него чувство эйфории и при каждой встрече снова и снова заводил разговоры про Еву Ван дер Берг. Людвиг его слушал — друг все-таки — но в какой-то момент начинал вздыхать и закатывать глаза: были же в мире и другие темы, в конце-то концов. У него такой энтузиазм могла вызывать разве что музыка — Шварц бесконечно много работал. Из дома не выходил и ночами не спал, когда сочинял что-то новое. Так что ему было не понять. — Да что в ней такого особенного? — усмехался, мотая головой. — Ты же столько этих актрис знаешь. Недавно только мне про какую-то Беатрис рассказывал. — С Евой всё по-другому, — без устали убеждал Кавендиш. — Вот если придешь в эту субботу на прием у старика Сабо, я вас познакомлю. — Вообще-то я не планировал. Мне нужно закончить- — Да закончишь ты ещё десять раз свой опус! Сколько можно уже сидеть в четырех стенах? — Ладно, — Шварц сдался. — Может, хоть это тебя, наконец-то, успокоит.       Так Аллен Кавендиш совершил роковую ошибку. Первую в длинной череде.       Если бы он только знал, каким бесчестным подонком окажется Людвиг Шварц, этот гений и всеобщий любимчик, он бы задушил его собственными руками. Он бы разорвал его. Вырезал его сердце и скормил титанам за Стеной.       Он был его единственным другом, единственным, кто знал про его чувства к Еве. Выслушивал его, смеялся в лицо, а потом шел и… Этого не должно было произойти.       В тот день, когда Аллен увидел их вместе, мирно вышагивающих под ручку по улицам Митры, он сначала не поверил своим глазам. Эта картина казалась ему нереальной, как вымышленная сцена из очень плохой книги. Ева, его блять Ева, с его лучшим другом.       Пиздец.        Из груди словно что-то вырвали, прямо из-под кожи, с мясом. Вырвали и растоптали, как какой-то мусор, оставив на месте зияющую дыру.       Руки жутко чесались разбить Шварцу его самодовольную рожу. Чтобы показать, что есть вещи, за которые даже ему придется расплачиваться. Чтобы он, наконец, понял, что Аллен не будет вечно дышать ему в спину, молча наблюдая, как он обходит его во всём. Как он забирает у него самое дорогое.       Вместо всего этого Аллен напился. Пришел домой под утро, сел возле окна, прихватив с собой бутылку виски, и расплакался.       С того самого дня они не общались больше пяти лет. Пока Людвиг с Евой не разошлись. Аллен к тому времени уже и сам успел жениться — не без участия своего отца — но Сильвия была хорошей женщиной, и ему грех было жаловаться.       После свадьбы с музыкой было покончено: отец устроил Аллена на хорошую должность, поближе к себе. Со стороны могло показаться, что дела у него наконец-то наладились, и по большей части это действительно было так, за исключением того, что порой у него появлялось желание напиться до беспамятства и пустить себе пулю в лоб. Но то были житейские мелочи. По крайней мере Аллену не приходилось воспитывать дочь в одиночестве и делить нажитое с бывшей женой — эта мысль немного успокаивала боль от незаживающей внутри раны.       Как и вторая мысль, что он бы до такого точно не довёл, а Людвигу всего лишь воздалось по заслугам. Не всегда же ему было преуспевать.       Но Шварц решил и это у него отнять — когда пришел с извинениями. Совесть все-таки взыграла — не иначе. Разговор был долгий. Людвиг сильно нервничал и много говорил про свою вину перед ним, про их дружбу, про то, сколько всего он переосознал, и про много чего ещё, наверняка очень правильного. На правильные вещи всегда сложно злиться, особенно когда человек искренне извиняется. Особенно когда других друзей у тебя никогда не было. Поэтому Аллен решил, что простил.       Это была ещё одна его ошибка.       А потом он познакомился с Кейрой. Она была прилежной девочкой, талантливой — вся в своего отца. Любила читать книжки и задавать вопросы. Людвиг переживал из-за того, что она росла в уединении и мало шла на контакт с другими детьми, но Кейру это, похоже, совсем не заботило: ей нравилось играть одной. Она могла часами бегать вокруг дома, размахивая палкой, и воображать себя воином, сражающимся с монстрами. Могла подолгу рисовать, сидя за столиком возле окна, или играть с куклами, без конца бормоча что-то себе под нос.       Она напоминала лёгкий абрис, с годами обраставший деталями, что делали её всё сильнее похожей на мать: те же прямые светлые волосы, тот же хитрый взгляд с легким прищуром, тот же низкий бархатный голос. Только глаза были совсем не Евины, тёмные, с холодной синеватой каёмкой вокруг зрачка, — в точности как у Людвига.       Наблюдая за ней, Аллен часто укалывался о мрачный уголок собственной мысли: Кейра могла быть его дочерью. Его.       Если с ней что-нибудь случится… …то что? Что ты теперь можешь, Людвиг? Кроме как приходить по ночам в кошмарах. И разве я виноват, что она выбрала меня? Думаю, это ты должен понять: сам же когда-то меня убеждал, что сердцу не прикажешь.       Аллен ясно видел, как Кейра начала тянуться к нему. Как рядилась ради него и старалась заходить почаще, особенно когда Сильвии не было дома. Тем не менее он не позволял себе переходить черту. Не позволял, но и Кейру не останавливал. Убеждал себя, что в этом не было ничего такого. Что она сама сделала свой выбор, а он просто… нет, Ева здесь была не при чем. Совершенно не при чем. Как и сочащаяся гноем обида, которую он сдерживал внутри себя годами. Как и его хищное желание обладать. Желание ещё один раз посмотреть Людвигу Шварцу в глаза и с наслаждением прошептать: «Смотри. Теперь она моя».       Но, к сожалению, было и кое-что другое: остатки совести скреблись между рёбер и прогрызали в органах дыры, словно черви в яблоке. Были дни, когда Аллен искренне хотел всё прекратить. Потому что не должна была дочь расплачиваться за грехи своего отца. И лучше бы он действительно положил всему этому конец ещё в самом начале — тогда бы не произошло непоправимого.       Какая по счёту это была ошибка?       Их отношения продлились почти год, и Аллен хотел сделать по-хорошему: объяснить ей, что никакого будущего у них нет, а он больше не может кормить её ложными надеждами, — он правда старался всё исправить. Но было уже поздно. Утром они поговорили, а вечером, прямо на пороге дома, его встретила Сильвия. Первым, что он увидел, было отвращение, застывшее на её бледном лице. Жена молча придерживала руками округлившийся живот, словно пыталась защитить, и смотрела прямо на Аллена. Смотрела так, что сердце разрывалось на куски. Кавендиш сразу понял — настал его черед расплачиваться. — Твоя малолетка заявилась, — будто обухом по голове. — Сидит у нас в зале. — Сильвия… — Я ждала, — перебила, быстро смахивая со щеки слезу, — хотела посмотреть тебе в глаза. Теперь поеду к сестре.       Он не стал останавливать. Не стал оправдываться. Понимал. С Сильвией можно было поговорить позже, когда она немного придет в себя, а вот…       Дождавшись ухода жены, Аллен медленно прошел в зал. Кейра действительно была там: расположилась прямо на широком диване, по-хозяйски закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. Сбивчиво постукивала по полу каблуком своего высокого сапога. Казалось, его сердце в тот момент билось точно так же. — Что ты натворила? — тихо подошел, останавливаясь за её спиной.       Стук резко прекратился. Повисла напряженная тишина, такая густая и тяжелая, что практически давила на плечи. — Я всего лишь сказала ей правду, — не оборачиваясь. — Про нас. — Зачем? — вздох. — Ну зачем, Кейра? Она же беременна. — А мне какое дело? — Шварц резко повела плечом в сторону. — Это ты решил заделать ей ребенка, параллельно встречаясь со мной.       Её нарочито безразличный тон действовал на него, как спичка на сухой стог сена. Руки сами собой сжались в кулаки. Внизу живота что-то вспыхнуло и завихрилось, поднимаясь выше, притупляя въедливое чувство вины. Аллен медленно обошел диван, останавливаясь прямо перед Кейрой. Она нехотя подняла на него глаза, как будто он был учителем, который пришел отчитывать ее за плохое поведение. — А если с ребенком что-нибудь случится? Ты об этом подумала? — Шварц пренебрежительно хмыкнула. — Плевать мне на твоего ребенка. — Думай, что говоришь.       Вместо ответа Кейра внезапно подскочила на ноги, вынуждая Аллена инстинктивно отшатнуться. Он врезался коленом в столик, шикнув от неожиданности. — А то что? — лукаво улыбнувшись, она сделала несколько шагов вперёд и прильнула к нему, словно дикая кошка. Ухо опалило горячим шепотом: — Уйдешь от меня? Правда?       От её волос пахло сладкой карамелью, а жар крепкого тела ощущался даже через одежду. От живота во все стороны потекла приятная дрожь. Кавендиш напряженно выдохнул сквозь зубы. — Прекрати. Сейчас же. Я ещё утром всё тебе объяснил. — Да брось, — её рука нагло заскользила вниз, к металлической пряжке на его ремне, — ты же это несерьезно, я знаю.       Сделав над собой усилие, Аллен обхватил Шварц за плечи и грубо отодвинул ее от себя, как какую-то надоедливую собачонку. И в этот миг ее глаза резко почернели. Игривый настрой стёрся с лица, а на глубине радужки схлестнулись злоба и непонимание. Будто перед ним уже была не Кейра, а какая-то неведомая рассерженная сущность. — Я всё сказал. Хватит.       «Это для твоего же блага». — Ты не поступишь так со мной, — повысив голос, она быстро замотала головой. — Я не позволю. Я…я пойду в полицию и скажу, что ты меня изнасиловал! — Серьезно? Кейра, — Аллен шумно усмехнулся, потирая пальцами переносицу, — ты сама-то себя слышишь?       Это уже начинало походить на какой-то цирк. Шварц поджала губы, грозно сведя брови к переносице. — Я не шучу. — Да ну? Ладно, — кивнул, — давай. Только кто тебе поверит? А? — он вопросительно изогнул бровь, наблюдая за тем, как краснеют ее щеки, а грудь начинает вздыматься быстрее. — Кто поверит глупой влюблённой девочке?       Вопрос глухо повис в воздухе. Одна за другой медленно шли секунды, но Кейра так ничего и не ответила — замерла, уставившись затуманенным стеклянным взглядом куда-то в пустоту. Кровь постепенно отливала от ее лица, и оно на глазах становилось каким-то мертвенно-бледным.       Глубоко вздохнув, Аллен отвернулся. Видят Стены, он не хотел так. Не хотел говорить ей все эти слова. Не хотел доводить ситуацию до точки, когда она начнет угрожать ему полицией. Это было просто нелепо: он ведь уже и так всё ей объяснил. Зачем было приходить домой к его беременной жене? Одной Сине было известно, что Кейра ей наговорила. Сильвия и так не смогла выносить свою первую беременность, а что будет теперь? — Давай не будем усложнять всё ещё больше и разойдёмся по-хорошему, — отчеканил заготовленное, как по учебнику. — Мне больше нечего тебе сказать. — Аллен, — шёпотом, — ты мне нужен. Пожалуйста… — Нет, — отрезал. — Перестань. — Только не бросай меня вот так. Я же… — всхлип, — я жить без тебя не смогу.       Последняя попытка.       Её голос болезненно надломился, как тонкая корка льда под грязным сапогом. Аллен не видел, но готов был поклясться, что Кейра плачет. Она ни разу при нем не плакала. Сердце свело в мучительной судороге. Он ведь её без ножа резал, а она, бедная, даже не понимала, за что.       Аллен прикрыл глаза, медленно выдыхая. — Сможешь.       Святая Сина, что он с ней сделал? Ему бы сгореть в котле за всё, что он с ней сделал. Но даже этого будет мало.       Боковым зрением Кавендиш заметил возле себя какое-то движение. Резкое. Так голодный хищник рвался из укрытия, когда терять уже было нечего.       Всё случилось слишком быстро, чтобы осознать. — Я сейчас убью себя!       В спину ударил отчаянный вопль. Разлетелся по всей комнате словно битое стекло. В следующую секунду в воздухе блеснуло что-то светлое, легкое, как соколиное перо. Лезвие.       Он еле успел. Бросился вперёд и остановил у самого запястья. Холодный острый кончик уперся в белую кожу, такую тонкую, что хватило бы и пары секунд. — Пусти! — закричала, выкручиваясь из его сильной хватки, как зверь, угодивший в капкан. — Ненавижу! Я тебя ненавижу! Я всех вас ненавижу!       Аллен держал крепко. Сжимал её хрупкую руку, словно ветку дерева, не позволяя вонзить лезвие глубже. Обессилив от бесплодных попыток, Кейра остановилась и разжала пальцы. Нож полетел вниз, разнося металлический звон по всему полу. Она опустилась на колени вслед за ним. Сгорбилась, обмякла всем телом, припадая ладонью к холодному паркету, и разрыдалась. Завыла раненым волком.       Он молча наблюдал, не выпуская её руки. На языке, бесконечно повторяясь, вертелась одна единственная фраза:

Прости меня прости меня прости меня