Грехопадение

      Запах гнили, тугой, всепоглощающий, въевшийся в каждую вену в теле.        Вечный полумрак, разбавляемый сочащимся из щели в стене лунным светом.        Пресная овсянка и ломоть каменного хлеба.       Смрад собственных экскрементов.       Одежда, что когда-то была по размеру, висящая на иссушенном, истощенном теле.       Кости грудной клетки — ксилофон. 

До

Ре 

Ми

Фа

Соль

Ля 

      Сияние луны сегодня было невообразимо прекрасным. Сощурив левый глаз, Теодор молча упивался крохами света, попадавшими в камеру. Крысиный писк, раздающийся словно прямо в его голове, уже давно не пугал, наоборот, успокаивал. Дарил ощущение целостности, будто Нотт все еще был способен воспринимать внешние раздражители. Так вот сегодня, в эту чудесную лунную ночь, зов грызуна возвещал лишь о его поражении. Ведь сегодня тот самый день. А Теодор снова так нихуя и не смог изменить.        Поначалу, на первых месяцах заключения, Теодор действительно верил, что сможет все исправить. Найдёт путь к свободе, чтобы совершить то, зачем вернулся в прошлое. Любую лазейку, самую неочевидную, но шли дни, перетекающие в недели, а те в месяцы — Теодор боялся сбиться с их счета, боялся пропустить — и он все более доходчиво понимал, что это конец. Ведь он так нихуя и не нашел, а ведь сегодня тот самый день.        Дверь в камеру отворилась с мерзким скрежетом в тот самый момент, когда последняя нить надежды оборвалась с треском. Тео вздрогнул и неосознанно отпрянул к каменной стене, прикрывая рукой глаза от проникшего в его темное царство света свечей из коридора. На пороге стоял силуэт, это был мужчина, и по сгустившейся в воздухе тьме Нотт безошибочно определил, кому этот силуэт принадлежал. Том протянул руку.       — Пора, Теодор.  ***        Они аппарировали резко, Тео едва удержался на ослабших за месяцы заключения ногах, когда босые ступни утонули в траве, под пальцами хлюпнула грязь. Перед ними был двухэтажный дом, окруженный густым лесом, идеальное место для убежища — так подумал Нотт, нервно оглянувшись по сторонам. За массивными стволами можно было спрятаться как в случае атаки, так и в случае побега, деревья бы укрыли ночных гостей в своих лиственных объятиях.        Дом взирал на них тусклыми потухшими окнами, лишь в одном из них теплился слабый источник света, кажется, от свечи. Реддл, стоящий по правую руку от Тео, шумно втянул ночной воздух.       — Чудесное местечко он выбрал, чтобы скрыться от меня.       Нотт сглотнул ком, подкативший к горлу. Как только Волдеморт появился в его камере спустя полтора года звенящей тишины, Теодор сразу понял, куда они отправятся. Понял, потому что боялся сбиться со счета дней, боялся пропустить. Их присутствие здесь не сулило ничего хорошего тем, кто сейчас находился в доме, думая, что тут они в безопасности. Сквозь каменные стены раздался приглушенный женский  крик, и Тео отшатнулся, падая на копчик.        — Нет,— голос его был хриплым, почти беззвучным, Нотт слишком долго хранил молчание.       Горло нещадно драло, хотелось закашляться, но Теодор боялся даже шевельнуться, чтобы не усугубить то, что и так было хуже некуда.        — Ты предал меня,— спокойно резюмировал Том, все еще оставаясь на месте,— раскрыл Дамблдору мой секрет и позволил прикоснуться к моей душе. Позволил уничтожить часть меня. Это был очень опрометчивый поступок, Теодор, особенно для тебя.       — Нет, пожалуйста…       — Особенно учитывая то, что должно произойти сегодня ночью,— все также спокойно закончил Реддл.       Ночную тишину вновь пронзил женский голос, крик стал более громким, более отчаянным. В окне мелькнул силуэт человека.        — Хоть ты и сделал для меня многое,— Том продолжал говорить,— такое я не могу спустить тебе с… руки, даже учитывая то, что ты ещё понадобишься мне.        — Том, пожалуйста…       — Знаешь, я ведь не тот монстр, каким меня считают,— Реддл будто и не замечал, что его собеседник пытается что-то сказать ему,— хоть моя душа и расколота на части, хоть на моих руках и кровь, но я ведь борюсь за правое дело. Я…— вдруг он замолчал, и посмотрел вниз, тонкие губы тронула снисходительная улыбка,— Салазар, только посмотри на себя, Теодор.       Нотт, практически обезумев от своего положения, вцепился тонкими пальцами в брючину Волдеморта, сжимая ткань изо всех сил, которые у него оставались. Старая грязь на лице, которую он не имел возможности смыть с себя в темнице, потемнела тонкими дорожками капающих с  острых скул слез.        — Я сделаю всё, что угодно, я клянусь, Том, пожалуйста, не…       Теодор давно не плакал. Уж и не мог вспомнить, когда в последний раз позволял себе эту эмоцию. Кажется, ещё в прошлой жизни. В будущей жизни, которой больше не существует. Но сейчас, сейчас он просто-напросто не мог сдержать рыданий, рвущихся наружу. Он был в отчаянии.        — Пожалуйста,— шептал он сбивчиво, — кроме нее у меня ничего не осталось, Том, я умоляю тебя, я сделаю всё…       Теодор вздрогнул, когда ткань брюк вырвалась из захвата пальцев. Реддл присел на корточки, оказавшись глазами на одном уровне с сидящим в его ногах Ноттом, положил ладонь на костлявое плечо, от чего Тео вздрогнул и зажмурился.       — Старина,— тон его был настолько пронизан сожалением и пониманием, что Нотту стало чертовски не по себе,— поверь, я это прекрасно знаю, не трать силы на мольбы,— ухмыльнувшись Теодору, он поднялся на ноги и обратил взор к дому,— они тебе ещё понадобятся, твои силы.       И тут он, кажется, окончательно сломался. Кудрявая голова рухнула в грязную ладонь, пряча в ней лицо. Рука заглушала бессвязные всхлипы, по запястью текла слюна, перемешенная с солеными слезами.       — Том…       — Что-то я замерз,— Реддл театрально вздрогнул плечами,— пройдём внутрь?        Нотт практически его не слышал, обуреваемый своим горем и отчаяньем.  Рубашка на теле Теодора натянулась, Том тащил его, словно непослушную шавку, за шкирку прямо к крыльцу дома. Он швырнул его вперед и Тео, словно был безвольной куклой, рухнул виском прямо об угол одной из немногочисленных ступенек. В ушах зазвенело, но боль не трезвила. Скуля, он вцепился до скрежета ломающихся ногтей в неприступный камень и рухнул головой о ступеньку ещё раз. И ещё. Затылок зажгло болью, волосы натянулись на макушке, сжатые в тугой кулак.        — Умно, но нет,— спокойно сказал Реддл,— ты можешь делать с собой все, что тебе вздумается, но не сейчас. Сейчас я хочу, чтобы ты зашел в дом, Теодор.        Нотт качал головой, отказываясь. До крови закусил нижнюю губу и зажмурился, боясь открыть глаза. Он прикладывал все силы, чтобы вывернуться из цепкого захвата и отползти от дома обратно в грязь, где ему и место, но хватка Тома была слишком сильной.       — Ты всего лишь несколько минут назад обещал мне, что сделаешь все. Ты помнишь собственные слова, Теодор?        Он не мог ему ответить, он рыдал настолько  тихо, что не мог выдавить из себя и слова. В горле встрял удушливый ком, грозящий при опрометчивом сглатывании разорвать к чертям все ноттовские органы. Том вновь присел рядом с Пожирателем.       — Не… не убивай ее…       — Старина.        Давно забытое ощущение: метка на предплечье, что целую четверть века оставалась неподвижной, начала полыхать огнём. Теодор распахнул в неверии глаза и посмотрел на Реддла сквозь пелену слез. Тот улыбался ему, по-доброму так, совсем по-товарищески.        — За кого ты меня принимаешь, старина? — голос его был спокойным и размеренным, за таким голосом хотелось следовать, хотелось слушать. Голос лидера. Голос убийцы,— я же обещал тебе, что не трону… Джорджию.        При звуке ее имени все чувства, поутихшие под зовом метки, вновь наполнили Теодора изнутри, но он не смог выдавить из себя ни вздоха, он был словно зачарован Реддлом.        — Ты веришь мне, Теодор?       Нет. Но он хотел. Он очень хотел. Он лишь на миг допустил возможность… а вдруг… а вдруг он….вдруг…       Кивок вышел нервным, будто мышцы, удерживающие голову на шее надорвались.  Том лишь улыбнулся ему, похлопав по плечу.        — Давай же, старина, сегодня такая важная ночь, возьми же себя в руки.        Реддл медленно моргнул и опустил взгляд к рукам Нотта. Левая дрожала, каждый ее палец с длинным грязным ногтем. Обрубок же правой уже давно затянулся и висел безвольной культей вдоль тела. Том достал палочку и провел ею по линии вен от сгиба локтя и дальше к пустоте. И вслед за серебряным лучом на месте той самой пустоты материализовалась новая рука, но полупрозрачная, серебристая. Когда свет магии потух, Тео механически попробовал пошевелить давно потерянными пальцами, что теперь призраками вновь оказались на своем месте, и пальцы поддались.        — Идем, Теодор,— Том уже поднялся на ноги и протянул Нотту руку,— нам нужно внутрь.        Ладонь Реддла не прошла сквозь его новообретенную, хоть Тео и показалось, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Том вернул ему руку — что за великодушный жест — но Теодору, почему-то, вместо конечности захотелось лишиться головы. Крохи разума ещё теплились где-то глубоко в голове и Нотт прекрасно понимал, что все пропало. Дружелюбные улыбки, поддержка, рука — уловка. Как только они пересекут порог дома, Реддл непременно велит Теодору использовать новую конечность чтобы сотворить что-то ужасное, так сказать «опробовать подарок». И чем, в итоге, Теодор должен будет с ним расплатиться за его щедрость? Все эти мысли как-то ненавязчиво кружили в голове, пока они входили в дом. Ведь Том же знает… Они прошли сквозь узкий коридор, словно мотыльки летящие на свет, к одному единственному дверному проему, за которым теплилась жизнь. Он же знает…       Тео остановился на пороге перед закрытой дверью. По выступающим позвонкам соскользнула капелька холодного пота, а в ушах зазвенело. Полоса света из щели под дверью мелькала каждый раз, когда силуэт проходил мимо нее. За деревянным полотном слышалось частое, сбивчивое дыхание и тихий шепот, будто скрывающиеся по ту сторону двери люди боялись, что кто-то может услышать их.        — Ну же, не робей.       Том подтолкнул Нотта к двери и тот, не удержав равновесия, оперся о нее серебристой рукой, а она, в свою очередь, услужливо поддалась ему, с тихим скрипом открывшись. Первое, что бросилось в глаза — перекошенное от ужаса лицо Кристофера Нортона. Затем бледные женские ноги, согнутые в коленях, подрагивающие. Белое платье, перепачканное в бордовой крови. Копна ядерно-рыжих волос, убранных в вялую косу,  покоившуюся на худом плече. Теодор сглотнул. Он впился взглядом в лицо женщины, что была глубоко беременна. Что именно сегодня собиралась подарить жизнь ещё одному живому существу, тем самым вернув ее смысл Теодору. Он тысячи и тысячи раз рисовал себе этот момент в мыслях. Как увидит эту картину. Нотт зажмурился и попятился назад.       — Что…       — Петрификус тоталус.        Тело Кристофера рухнуло на пол обездвиженным. Девушка кричала, пытаясь отползти как можно дальше от двери, но путь ей преграждала деревянная спинка кровати. Она вжималась в нее так сильно, что Теодор боялся, что услышит, как треснет ее позвоночник. Девушка была смертельно худа и бледна, глядя на нее складывалось ощущение, что она вполне себе не сможет пережить эти роды. Что ее тело просто не выдержит такой нагрузки.        — Доброй ночи.       Голос Тома возле уха заставил Тео вздрогнуть и распахнуть глаза. Реддл медленно прошел внутрь комнаты, по пути откидывая мысом ботинка лежащую на его пути руку Кристофера. Он подошел к кровати и, запустив ладони в карманы брюк, склонил голову, рассматривая девушку перед ним. Та от страха задышала ещё чаще, побледнела ещё больше, чем до этого. Ее испуганный взгляд метался от лица Тома к распластанному на полу Нортону. Тео же, что почти сросся с дверным проемом, в котором нашел единственную опору, не сводил обезумевшего взгляда с лица девушки. Он даже не знал ее имени, не знал, как звали мать Джорджии.       — Вполне суразная  для маггла,— цокнул языком Реддл, он подошел ближе к ней и схватил тонкими пальцами ее щеки. Девушка пыталась вырваться, всхлипывая, но хватка Тома оставляла ее лицо на месте,— что скажешь, Теодор?— он обернулся,— Джорджия больше похожа на отца или мать?       То, как он произносил ее имя, будоражило  в Тео все самое худшее, что в нём было. Все его естество протестовало против того, чтобы эти прекрасные звуки попадали в ротовую полость этого монстра. Он не мог просто взять и говорить о ней. Ему нельзя было и думать о ней, не то, что произносить ее имя. Серебристая рука дернулась, сжимаясь в кулак. Но тут же разжалась и безвольно повисла вдоль тела. Том, наблюдая за бурей эмоций, плещущихся в ноттовских глазах, довольно хмыкнул, видя, что тот и не думал противостоять ему. Заключение, видимо, достаточно сломало Теодора, на то Реддл и рассчитывал.        — Ты не ответишь?       Девушка безмолвно наблюдала за их взаимодействием, не сводя испуганного взгляда с Тома. Видимо решив, что Теодор представляет меньшую угрозу, она лишь дважды с мольбой в глазах взглянула на него, поджав губы. Внезапно, ее глаза расширились и она схватилась за живот. Ее лицо покраснело, ноздри раздулись и она заплакала, отчаянно взвыв.  Том поспешно одернул руку и почти незаметно вытер ладонь о ткань брюк, будто замарался в дерьме.        — Не могу смотреть на это,— презрительно выплюнул он. Развернувшись на каблуках, Реддл подошел к Нортону и коснулся его ботинком, глядя на Тео,— мы не будем вам мешать.        С этими словами он аппарировал, забирая с собой Кристофера, оставляя Нотта лицом к лицу с собственным безумием. Девушка лишь на мгновение облегченно выдохнула, но ее брови тут же сошлись на переносице, а губы задрожали так, что Теодор смог увидеть ее розовые десны, проступившие в оскале. Она тужилась. Она рожала. Она прямо сейчас рожала Джорджию Нортон. Тео так и не смог сдвинуться с места, он, распахнув глаза, не моргая следил за муками девушки, вздрагивая каждый раз, когда она вскрикивала. Ее крохотные ладошки цеплялись за простынь, сминая ее в кулаках, она часто дышала, Нотт считал. Раз. Два. Три. И ее лицо багровеет, пока она пытается вытолкнуть из себя младенца. Хриплый вздох. Раз. Два. Три. Снова. Раз. Два…       Теодор не был силён в медицине, но и скупых знаний ему хватало для того, чтобы понять, что все случится с минуты на минуту. Но прошло десять, пятнадцать… а девушка все продолжала тужиться, заливаясь слезами. Теодор вдруг подумал, что она и вовсе позабыла о стороннем наблюдателе. Подумал до того момента, пока ее лицо, перекошенное от испуга, не повернулось к нему.        — Не тро… не троньте хотя бы ребенка….       Новый залп крика. Более протяжный, более отчаянный. Кажется, что что-то было не так. Девушка вдруг заплакала, что-то несвязно заговорила, Тео едва мог разобрать:       — Я не могу, я не могу. Пожалуйста…       Крик.       — Не троньте…реб…       Крик. И в этот раз у Теодора по позвоночнику пробежали колючие мурашки. Он был рваным, хриплым, беспомощным. Девушка обмякла и завалилась на бок, крепко сжав ноги друг с другом. Она кусала простыню и плакала. Белая ткань возле нее начинала быстро пропитываться кровью.        Она не сможет. Не сможет. Салазар.        Тео взглядом нащупал палочку Нортона, лежащую возле кровати. Покачиваясь, он подошел ближе и поднял ее с пола, направляя кончик на истекающую кровью девушку. Увидев это, она лишь зажмурилась и свернулась калачиком.        Невесть откуда в голове всплыло единственное целительное заклинание, которое он знал. Тео безмолвно наложил чары диагностики на ее тело и над кроватью воспарила диаграмма, сплошь и рядом заляпанная темно-бордовыми пятнами. Сердце, легкие, почки — отказывали. Он приблизился ближе к показаниям, заметив что-то крохотное, пульсирующее, как сердце колибри — быстро-быстро. Оно было нежно-розового цвета, совсем невинное. Вдруг, на его серебряном запястье сомкнулись холодные пальцы, Нотт даже вздрогнул, потому что чувствовал новой рукой все то, что позволяла ощущать и его собственная.        — Сделайте что-нибудь…— шептала девушка, уткнувшись лицом в простыни,— если надо, то убейте…но ребенок…он не виноват… это наш с Кристофером грех, и нам за него  расплачиваться…       Она снова закричала. Теодор сморгнул капающий с бровей пот и взглянул на диаграмму. Крохотное сердцебиение начало ощутимо замедляться. Мысли крутились в голове, сменяя одна другую. Он не успевал ухватиться ни за одну из них.       — Я умоляю вас…       Девушка подняла взгляд и Нотт, встретившись с ним, будто в момент опустел. Каре-зеленые глаза. Каре-зеленые.        — Я не знаю целительных чар,— сипло прошептал он, взяв ее за руку,— я не смогу помочь, извини…       — Спаси ребенка,— перебила она Теодора,—  спаси ребенка…       Ее вторая рука нырнула под взмокшую от пота подушку и вытянула небольшой ножик.   Он бы отпрянул от кровати, если бы не смертельная хватка на запястье.        — Я не смогу, не смогу,— теперь шептал Нотт.       Девушка вложила нож в его левую руку и, сделав несколько глубоких вдохов, перевернулась на спину, задирая подол платья. Голова младенца была почти снаружи.        — Я… я видела, как делали это повитухи в моей деревне,— слабым голосом произнесла она,— нужно сделать надрез,— ее палец провел невидимую полосу внизу живота,— вот здесь.        — Но если… если я задену Дж…ребенка…        Девушка вновь закричала. Тео уставился на ее промежность видя, как на свет появляются глаза. Она откинулась на спину и часто задышала. Оставив нож на простыне, он аккуратно взял ее за щиколотку и отвел ногу в сторону, раздвигая шире.        — Ты сможешь, уже показалась голова.        Что он несет? Откуда он знает? Чем он руководствуется? Это абсурд, просто уйди, все и так пропало.         Девушка вновь глубоко задышала, глядя в глаза  Теодора. И в этом взгляде он уловил что-то настолько знакомое, что под ребрами больно закололо. Он тряхнул отросшими кудрями, отбрасывая непрошеные воспоминания и твердо кивнул девушке.        — На счет три,— тихо сказал он,— раз, два, три, давай!       Она тужилась ещё несколько мгновений. Ее тело упрямо сопротивлялось, ноги то и дело пытались снова сомкнуться друг с другом, но Нотт не позволял. Он короткими обрывками фраз просил ее дышать, тужиться, дышать, тужиться. Девушка сосредоточенно смотрела на него, не отрываясь, лишь изредка кивала и выполняла каждую его команду. Через пару минут показались плечи.       — Получается…— Тео сипло усмехнулся, не веря собственным глазам,— давай, ещё немного. Раз, два, три!       И она затужилась изо всех оставшихся сил, а теплое, крохотное, мокрое тельце скользнуло в расставленные ноттовские ладони. Раздался крик. Снаружи.        Девушка вздрогнула, бегая взглядом по окнам в комнате, а Нотт не мог оторвать глаз от младенца.  Сморщенного, отекшего, со странной формой головы, но живого. Это была девочка. И, кажется, с ней все было в порядке.       — Как тебя зовут?— на выдохе спросил он, поднимая взгляд к девушке.        Каре-зеленые глаза испуганно вернулись к его лицу.       — Амелия,— едва слышно побледневшими губами.        Уголок губ Нотта дрогнул, поднимаясь в улыбку. Он вновь опустил взгляд к ребенку.       — Душещипательно, — раздался спокойный голос позади.        Тео обернулся через плечо, увидев в дверном проеме Тома. Он неосознанно прижал крохотное тельце ближе к себе, маленькие, все ещё влажные ручки проскальзывали в ноттовских дрожащих ладонях. Реддл приковал свой взгляд к младенцу, его левая рука крепко держала избитого почти до смерти Нортона за волосы, а правой он уткнул кончик палочки в район его яремной вены. Амелия, пытаясь отдышаться, испустила тревожный вздох и попыталась подняться, но рухнула, обессиленная, обратно на кровать. Старый деревянный каркас жалобно скрипнул под весом ее тела. Том, услышав этот звук, сосредоточил все свое внимание на маггле, его губа дрогнула в отвращении.        — Что ж, своё дело ты сделала. Авада Кедавра.        Тео зажмурился, когда зеленый луч просвистел в миллиметрах от его лица и угодил в Амелию. Ребенок натужно заплакал.  Кристофер же, слегка дернулся, даже находясь под Петрификусом. В его глазах, что оставались единственной подвижной частью тела, отразился животный ужас. Том поморщился, натягивая его волосы сильнее, будто вернул взбунтовавшуюся шавку на место.        — Она же нам больше не нужна, верно, Теодор?       Нотт медленно открыл глаза, встречаясь взглядом с Волдемортом. Страх застрял в глотке.        — Вторая жизнь,— прохрипел он,— вторая жизнь  в моих руках.        — Я помню, старина, помню,— успокаивающе заверил его Реддл, усмехаясь, — за кого же ты принимаешь меня?        Кончик его палочки все еще мерцал остаточными импульсами Непростительного, и он, не медля ни секунды, направил ее на Джорджию.        — Том, нет,— Тео прижал ребенка ещё ближе к себе и собирался отвернуться, как вдруг…       —Anima fracta servetur!       Время словно замедлило свой ход, или же само теодорово сердце остановилось в тот миг, когда из палочки Волдеморта выскользнула тень. Она рухнула на пол, образовывая вязкие мазутные брызги вокруг, словно слизень, и, отрастив мерзкие лапки, рванула в сторону застывшего на месте Нотта. Осколок души Тома Реддла скользнул вверх по штанине Тео и улегся на крошечной груди Джорджии, сворачиваясь клубком. Она прошла сквозь тонкую кожу ребенка и тот, почувствовав это, надрывно закричал. Теодор медленно моргнул, поднимая  неверящий взгляд на лицо Волдеморта. Его глаза на мгновение стали абсолютно черными, но как только слизь исчезла в теле Джорджии, Том вздрогнул и резко вдохнул ртом воздух, слегка пошатываясь. И тут же его губы рассекла ухмылка.        — Нет…— одними губами пробормотал Тео, опуская взгляд к младенцу.       Он резко обернулся к кровати и, аккуратно положив ребенка рядом с трупом Амелии, принялся дрожащими пальцами щупать место контакта кожи с душой Тома.        — Нет, нет, нет…       Его взгляд метался по младенцу, словно искал, что нечисть вот-вот выползет наружу, но все тщетно.        — Нет…       — Ты отнял у меня часть души, старина.        Теодор зажмурился, оскалившись. Гнев мутной пеленой заволок глаза, на обратной стороне век танцевали разбушевавшиеся черти. Даже не успев осознать происходящее, Тео уже вцепился дрожащими пальцами в лацканы пиджака Тома, натягивая их так сильно, что послышался треск прочной ткани. Он тяжело дышал сквозь стиснутые зубы, капельки слюны разбивались о самодовольное лицо Реддла, тот даже не шелохнулся.        — Я лишь вернул себе то, что мое по праву.        Нотт до боли закусил губу, чувствуя на языке железный привкус крови. По щекам текли слезы. Слезы ярости. Слезы безысходности. Тотального и безоговорочного поражения.  Том слегка склонил голову вправо.       — Я ведь не идиот,— мягко проговорил он,— я знаю, что ты украл почти всю мою душу, Теодор.       Крик младенца становился невыносимо громким, резал перепонки.        — Но теперь,— Том медленно переводил взгляд от одного глаза к другому, словно упивался сочащейся из них горечью. Осознанием,— теперь тебе придется быть более покорным. Ведь моя жизнь напрямую связана с жизнью твоей возлюбленной.        Теодор закричал. Закричал прямо в его лицо. Громко. Отчаянно. А затем глухо зарыдал, опустившись лбом в мерно вздымающуюся грудь Волдеморта. Пальцы ослабили хватку, и он медленно сполз вниз, пока не оказался на коленях прямо напротив застывшего Кристофера Нортона. Волдеморт поправил пиджак.       — Стоун?       Сальма вынырнула из темноты коридора позади него и молча прошла к младенцу, обступив рыдающего в ногах Реддла Теодора. Она ловко подхватила Джорджию и спешно аппарировала.       — Не беспокойся, старина.       Том совсем по-дружески хлопнул Тео по плечу.        — Твоя возлюбленная отныне в надежных руках.        И он исчез. Нотт заходился бессвязным мычанием до хрипоты, до ломоты в горле. Он раскачивался, метаясь взглядом из стороны в сторону, будто обезумел. Пока его внимание полностью не сконцентрировалось на лице напротив. Глаза Нортона были совершенно пустыми. Безразличными.        Теодор проиграл. Бесповоротно и окончательно.  Он снова закричал. Закричал в лицо Кристофера. Принялся с неистовой силой биться лбом об его лоб. До крови. До мерзкого чавкающего звука. Алые струйки   поползли к нортоновскому подбородку. Сердце разрывало от переизбытка горечи. Это было хуже в несколько миллионов раз, чем в прошлых его попытках. Он все испортил. Все искалечил. Он погубил ее как только она родилась. Как только Джорджия Нортон появилась на свет, Теодор Нотт самолично подписал ей смертный приговор.        Теперь он не сможет убить Тома Реддла.

      Теперь он не сможет…

      Теперь…

      Ярость обуяла беспросветно. Он вцепился серебряными пальцами в горло Кристофера и сжал со всей силы. Трахея сломалась прямо в его ладони. Он обмяк и рухнул на деревянный пол.        А Теодор рассмеялся. Хрипло. Безумно.         Он поднялся на ноги и поплелся к кровати, не переставая хохотать. Зубы скрипели, болели, крошились от натиска друг о друга. Нотт легко подхватил нож, лежащий возле Амелии и не думая ни секунды полоснул по своему горлу.        Тело онемело практически сразу.  Тео лежал на полу, захлебываясь собственной кровью и смотрел, как багряная лужа возле его лица разрастается с немыслимой скоростью. 

Он прикрыл глаза. 

— Теперь ты знаешь. 

      Хриплый вздох обжег глотку необузданным пламенем. Теодор сморгнул морок и впился взглядом в сидящую перед ним Ксенобию. Лицо ее скрывал рваный капюшон, а тусклый свет от магического шара на ее столе подсвечивал тонкие сухие губы. 

— Что?— спросил он и вздрогнул.

 

Голос. Его голос был…

      — За такое стоило бы взять с тебя не десять, а все двадцать лет жизни,— она вяло постучала длинными черными ногтями по магической сфере,— ну и дерьмовая тебя ждёт участь. 

— Я не понимаю.

      Ксенобия качнула головой, Теодор был готов поставить сотни галлеонов на то, что она закатила глаза. 

      — Что ж, времени разбираться у тебя ещё предостаточно. 

— Но…

            Ее худая рука, окутанная темной мантией, опустилась на ножку зеркала, лежащего на столе. Ведьма подняла его вверх и повернула так, чтобы Теодор смог увидеть свое отражение. 

— Осторожнее, мальчик. Ты играешь с Дьяволом. 

Нотт видел в зеркале себя девятнадцатилетнего.