СИД

Aurora              Его слова как гром среди ясного неба. Я знал, что есть симпатия, но… любовь… Это невероятно!       Я тоже чувствую к нему невероятную нежность, прям дурею от него, но почему-то молчу, не смея ничего сказать. Зато во мне не пойми с чего поднимает голову доминант, властно берущий Даню под контроль: приказывая ему, лаская его, сжимая его член... Блин, как же хочется почувствовать и его руки на себе…       Даня спрашивает про мое сумасшествие, а я снова молчу — все так, верно подметил, я, и правда, схожу с ума, когда он рядом. Совершенно утрачиваю критичность мышления и творю одни глупости. Но они такие приятные. Для нас обоих.       Собственное возбуждение приходится игнорировать и уделять все внимание Дане. Обожаю его таким разгоряченным, с частым обрывочным дыханием. Мне не нравится, что ему приходится сдерживаться из-за того, что мы не одни, но это придает всему некую пикантную изюминку.       Он сжимает мои плечи, целует так дико, что я и сам едва держусь, стонет в поцелуй и… изливается в руку. Вовремя подставленная вторая ладонь, позволяет сохранить нашу тайну, а пол и обивку — чистыми. Рукам неудобно, ну и пусть. Не могу сразу отстраниться. Хочу еще чуть-чуть тебя. Прижимаюсь губами к нежной коже на шее, засасывая и чуть прикусывая. Боже-боже, превращаюсь в какого-то неконтролируемого зверя рядом с ним. Напоследок зализываю укус-метку и шепчу:       — Дай салфетки, пожалуйста.       Даня тяжело дышит и, судя по всему, его все ещё потряхивает, но просьбу послушно исполняет и, отпустив мои плечи, опрокидывает салфетницу, опустошая её. Щедрый мой.       Вытираю руки и млеющего Даню, потом возвращаю на стол неиспользованный ворох салфеток и лишь после аккуратно водворяю член обратно в джинсу, застегиваю молнию и говорю:       — У нас еще десерт.       Руки бы, конечно, не мешало помыть, но куда-то идти: ни сил, ни желания. Не хочу оставлять Даню ни на секунду. Поэтому подцепляю эклер двумя пальцами и откусываю. Я точно знаю, что это, потому что специально просил. Люблю их, особенно с заварным кремом.       — Эклеры к пиву? Ты обалдеть нестандартная! — выдыхает Даня восторженно.       — Так праздник же. Куда без сладкого?!       К тому же пиво чуть горьковатое, а эклеры — сладкие. Получается отлично.       — Ты и сама такая. Вулкан несочетаемого.       Ох нет, Дань, я прост как три копейки, всё это тебе лишь кажется... Иллюзия из-за моей скрытности.       Доедаю десерт и допиваю пиво. Пора уходить, но я продолжаю сидеть, даже когда официант забирает посуду и приносит нам влажные салфетки.       — Черт, я же тебя так и не поздравил!       Я и не ждал ничего. Ты рядом, а это уже, как самый главный подарок.       — Не видно, но вот. Потом откроешь, — Даня, поймав мою ладонь, вкладывает в нее маленькую бархатную коробочку.       — Ещё букет, но его, наверное, как уходить будешь, куда сейчас-то.       — Спасибо.       Убираю подарок в карман и не знаю, как ему сказать, что наше свидание подошло к концу. Только вздыхаю.       — Ужасно хочу, чтобы эти минуты растянулись на целую вечность.       — Будь счастье непрерывным, оно перестало бы быть таковым, став обыденностью.       — О нет! Оно бы просто перешло на качественно новый уровень, став абсолютным.       Захватываю его руку и провожу пальцами, поглаживая.       — Мне нужно идти, — шепчу, ненавидя себя за это.       Нельзя так долго занимать стол. Тут очередь и все по записи.       — Худшая новость за сегодня. Поцелуешь меня последний раз?       Не отвечаю, просто целую. Я тоже не хочу уходить. Через поцелуй передаю ему всё, все свои чувства, о которых пока так и не смог — не решился — сказать.       — Прости, — отрываюсь от его губ и еще раз легонько чмокаю. — Мне пора.       — До свидания, же, да?       — Да.       Встаю, но Даня шебуршит чем-то и поспешно сует в руку букет. Точно, а я уже успел о нем забыть.       — Доброго вечера, Дань.       — Счастливо отпраздновать, — шепчет он грустно.       И я практически исчезаю. Ретируюсь из кафе на максимальной скорости, чтобы не догнал, не пошел следом и не узнал...       Интересно, когда Таня не выдержит и спросит про цветы? Про тот, первый букет, до сих пор ни одного вопроса не задала.       Уже дома, поставив шикарнейшую цветочную композицию в вазу, открываю футляр и залипаю на парной подвеске в виде сердца. Ох, Даня… Такого типа украшения, безусловно, допускается носить как обычные, но весь смысл в том, что это вот «сердце» можно разъединить на две половинки. Черную. И серебристую.              

***

      Чуп@кабра              Утро воскресенья началось для меня в обед, точнее, в полдень. Именно тогда я и проснулся от шума в коридоре. Кто-то орал так, что стены тряслись.       Кир недовольно накрылся подушкой, а я, зевая, в чем был выскочил из комнаты.       В коридоре, у туалета, скандалили Вик и Жеша. При моем появлении парни резко умолкли и пробуравили меня злющими взглядами. Я даже чуток подзавис на Вика — впервые увидев его без линз и косметики. Серо-голубые глаза метали молнии.       — Чего орем? — уточняю, а из соседней двери уже выглядывают Торопыжкины.       — Ничего! — рявкает Вик и разворачивается, собираясь удалиться, но Жеша хватает его за руку.       — Да конечно! Просто кому-то тут не место!       Вик выдергивает руку и толкает его в грудь.       — Да! Тебе!       Женя рычит и кидается на Вика, метя в челюсть. Вик уворачивается и награждает задиру контрхуком. Мы втроем кидаемся разнимать. Влад хватает Жешу, а Саня — Вика.       Я вообще тупо влетаю посередине, и тут в коридор выползают Кир и чего-то жующий Серега.       — Ебаный пидор! — орет Жеша, пытаясь выдраться из захвата, и тут же слышит от Вика:       — Гребаный гомофоб!       — Эй, да… — начинаю я, но Женя меня перебивает:       — А ты вообще, молчи — подстилка, свали на хрен или тоже огребешь!       Я б, честно, и не полез в бучу, но тут вконец осатаневший Женёк въехал Владу с локтя в живот… Торопыжкин-старший рот открыл, воздух глотая, а этот мудак вырвался и попер со всей дури то ли на меня, то ли на Вика с Саней.       Ну я и вписался, че? С размаха залепил баклану кулаком в ухо, но тут уже младший Торопыжкин, бросив Вика, с какого-то хуя кинулся на меня. Не понял, че за дела? Так-то это Жеша братцу его вклеил нехило, меня-то с хера ли дрючить?       Успеваю заметить как Серёга, — отбросив бутер! — летит к нам, а дальше — просто ебаная куча-мала. Кто рычит, кто матерится, я туплю и получаю в бровь от Женька, чуток теряя равновесие, но дебила тотчас оттаскивает Вик. Когда к драке присоединяется Кир, наконец становится ясно, кто против кого, потому что до этого все это напоминало яростный клубок никчемного, но беспощадного мочилова.       Разобравшись кто тут главные агры-зачинщики, впятером скручиваем Санька и Жешу.       Замираем на секунду, отдышаться, но Саньку походу мало, потому как, дергаясь в захвате Кира, который аж нагнул его, скрутив руки за спиной, снова заголосил:       — Да вы охерели все?! Как можно жополизов защищать?       Коридор оглашает звонкая пощёчина.       — Не смей! — хлестко отрезвляет его Влад, только что ударивший своего младшего. — Не знаешь, лучше молчи в тряпочку, пока, как в детстве, рот с мылом не промыл!       Все в таком ахуе, что резко замирают, и лишь наше шумное дыхание нарушает опупительно мертвую тишину.       Санька враз перегорел. Перестает трепыхаться и оседает в руках Кира. Брат, поняв, что парень больше не рвется в бой, отпускает, отступая.       — А у меня коньяк есть, — вдруг заявляет Серёга.       — Заебись идея, — поддерживаю я, утирая кровь.       Влад поворачивается к Вику.       — Ты с нами?       — Можно, — бросает Вик и косится на Кира. Тот пялит на него пару секунд, кивает и говорит:       — Давайте у нас. Минут через десять, отмоемся хоть.              

***

      Быстро организовав закусь и соорудив стол из табуреток, собранных по всему блоку, мы, развалившись на кроватях, поднимаем первые рюмки.       Смотрю на ребят. У Вика — губа опухла, у Влада — бланш наливается, у Сереги — ссадина набухает, у меня — бровь крест-накрест залеплена. Красавцы! Один Кирыч цел, но он вообще сучка удачливая.       — За понимание! — говорит короткий тост Влад, и мы, не чокаясь, выпиваем. Горло обжигает крепким алкоголем, и я, схватив со стола мамкин соленый огурец, с удовольствием закусываю.       Все чёт жуют и пока молчат.       — Вик, если обидел — извиняюсь, — разрывает тишину Кир.       — Все норм.       — Чё хоть на Жешу нашло-то, интересно? — пережевывая кусок колбасы, спрашивает Серёга. — Полгода живем, никогда такой агрессии к кому-либо не видел.       — Он просто повод искал доебаться. Началось все с того, что мне, мол, нельзя ходить по коридору.       — А ты, чё, никому не сказал-то, что у вас тёрки? — спрашивает Влад. — Мы-то думали, он утихомирился.       — К чему слова? Я и сам бы разобрался. Он не первый, — пожимает плечами Вик.       — Иногда, лучше действительно сказать, — вздыхает Влад, смотря перед собой пустым взглядом. А потом, хватает бутылку, наливает и, махом опрокинув в себя рюмку, встаёт.       — Извините, — кидает он на наши ошарашенные взгляды и, не одеваясь, вылетает на балкон.       Вспоминаю ту пощечину, что он отвесил брату, и брошенные слова.       Достаточно странная реакция. Что у него там случилось? Он и тогда, в первый раз, когда Вик всем рассказал, тут же встал на его сторону, заставив брата замолчать. И про смелость признаться тогда говорил. Он что, тоже того? У меня вообще есть друзья, которые по бабам-то?!       Тоже извиняюсь и, схватив пачку сигарет, иду к Владу.       Он стоит, облокотившись на перила. Присоединяюсь и протягиваю пачку.       — Спасибо, — говорит он, достав сигарету. Даю парню прикурить и закуриваю сам.       Ни о чем не спрашиваю, но он сам начинает разговор:       — У меня друг был. Стасом звали. Мы с сада дружили, как-то сошлись так легко, еще и жили в соседних подъездах. Потом в школу одну пошли, за одной партой от звонка до звонка оттрубили. У меня ближе никого не было, все всегда вместе. А в девятом классе он мне признался.       Я чуть дымом не поперхнулся. А Влад, кажется, меня уже не замечает, погрузившись в прошлое.       — Сказал, нет сил больше скрывать, совсем его крыло тогда. Он, оказывается, в одноклассника нашего, Вовку Жилого, влюблен был. Я, конечно, охерел тогда знатно и даже общаться с ним на пару дней перестал. А он такой несчастный был, аж почернел весь. Короче, надолго меня не хватило. Я единственный, кому он рассказал, он вообще скрытный был. А потом в выпускном классе, смелости набрался и Вовке о чувствах своих рассказал. Тот в восторге не был и отшил Стаса. Достаточно грубо. Помню, неделю его в чувство приводил, в жизни столько не пил. Но друг ниче, вроде отошёл, успокоился, я его даже убедил попробовать себе понимающего парня найти. Прикинь, зависал с ним на сайтах знакомств, анкеты отбирал! Даже и не думал, что геев столько.       Представляю себе эту картину и не сдерживаю улыбки. Действительно, забавная ситуация.       — А потом Вовка на районе растрепал всем о том, что Стас в него втюрился. Ну и его буллить стали. Записки с угрозами, шмотки пачкали, пару раз побить пытались. На улице прям прохода не давали. Я начал его провожать каждый день до двери, он сопротивлялся поначалу, потом сдался, даже спорить перестал. А в тот день я задержался. Мне девушка одна нравилась и впервые согласилась пообщаться в интимной обстановке… Стас позвонил, а я — скинул. Думал, чуть позже перезвоню. Не перезвонил. Некому больше было.       Охеревши смотрю на него. Он говорит, а у него лицо такое… Вообще, вот, ни один мускул не дрогнет, так и пялит вдаль безэмоционально, только затягивается иногда.       — Убили его, Дань. Подкараулили у подъезда. В подвал затащили, избили и изнасиловали. Экспертиза показала, что… измывались над ним жестко, с применением посторонних предметов. А потом, испугавшись последствий, задушили. Их быстро поймали. Да и не прятались твари особо. Не умели. Посадили всех. Только жизнь-то Стасу это все равно не вернёт. Любовь Сергеевна, мама его, попросила это дело особо на публике не полоскать, так что в СМИ почти ничего не попало, так, общие факты.       У меня сейчас такой шок, что слова вымолвить не могу. В горле ком, а в голове — ужас.       Влад откидывает давно истлевший бычок и поворачивается ко мне:       — Я поговорю с Саньком и не успокоюсь, пока он искренне не извинится, все осознав. А вот с Жешей надо что-то делать. Не потерплю такого в своем блоке.       Киваю. Как есть это точно оставлять нельзя.       Вернувшись к народу, пью вместе со всеми, пытаясь улыбаться и общаться, но что-то хреново получается. Две бутылки коньяка — не так много на пятерых-то парней, так что расходимся быстро, а я… Одеваюсь, закутавшись получше, и иду гулять по вечерней Рязани. Один.       Мокрый снег моментально охлаждает теснящиеся в голове мысли, я вдыхаю полной грудью морозный воздух и просто иду туда, куда хочется, не думая о конечном пункте. Давно хотел изучить этот город, ставший мне пристанищем на несколько лет, но как-то откладывал, находя тысячу и одну причину, почему нет.       Вдалеке слышится шум машин, что даже ночью гоняют по трассе, но я, мимо оживленных магистралей, сворачиваю к темным, незнакомым дворикам. Дома тут старые, не такие, как у нас — типовой застройки. И каждый таит в себе историю и тайны за обшарпанными, резными фасадами и поблекшей росписью. Смотрю на ярко освещенные окна, в их по-домашнему уютном сиянии мягко искрится снег, каким-то прекрасным, мистическим шлейфом. Там, за каждым из этих желтых прямоугольников, живут люди. Десятки, сотни, тысячи людей, и у каждого своя жизнь, переживания, секреты. Кто-то сейчас, наверное, влюблен, а кто-то думает, что навеки разочаровался в любви, а кто-то так поглощен бытовой рутиной, что и забыл, как это — любить.       Иду медленно, наслаждаясь, никуда не торопясь. Изредка навстречу попадаются прохожие, не обращая на меня внимания, а я, вот, заглядываюсь, в попытке представить, что там, за ширмой неулыбчивых лиц и смурных взглядов творится. Что за жизнь, что за переживания...       Внезапно глаза цепляют свернувшуюся у припаркованной машины тугим клубком собаку. Тощая, аж ребра просвечивают, и какая-то облезлая. Она греет нос в лапах, прижавшись к холодной шине. Меня что-то стукает, и я заворачиваю в магазин, выгребаю из карманов все, что есть и покупаю пачку корма.       — Держи, брат, — надрываю пачку и насыпаю ароматную горочку перед чутким носом. — Хоть сегодня поспишь сытым.       Пёс смотрит подозрительно, но, поняв, что угрозы я не несу, немного неуверенно машет хвостом, и, обнюхав подношение, с аппетитом его сметает. В мгновение ока.       Любуюсь им немного и отправляюсь дальше, но стоит пройти пару домов, как слышу за собой шаги. Оборачиваюсь и вижу, что пёс следует за мной, а стоит остановиться, как, не подходя, тоже тормозит.       — И чего ты за мной идёшь? Я не могу тебя взять. Ты слишком крупный, чтоб можно было пронести за пазухой и спрятать под кроватью.       Собака смотрит внимательно, чуть наклонив морду, будто и впрямь понимает. Удивительно умные, крупные глаза, не отрываясь, следят за моим лицом, будто говоря: «Эй, я знаю, что тебе не нужен. Но помечтать-то можно? Хоть пол-улицы…»       Вздохнув, иду дальше, но уже не один.       Меж тем становится совсем тихо, будто снегопад засыпал все звуки, лишь наши с псом шаги по хрустящему снегу чуток разбавляют тишину.       — Знаешь, оказывается, я совсем ничего не знаю об этой жизни, — говорю собаке, когда мы тормозим у края небольшого холма. Перед нами обрыв, и даже из-под слоя снега виднеется мусор. Зима удивительная, белый покров скрывает всю грязь, создавая иллюзию чистоты. Будто люди не так плохи, как на самом деле.       — Жил так долго в своем маленьком мирке, считая, что вокруг все мило и просто. Белое и чёрное, свои и чужие. Тот, кто свой, он по-любому хороший. А потом — бац! — и все переворачивается.       Пёс садится рядом, вглядываясь туда же, куда и я, и внимательно слушает.       — И вдруг появляются новые, невиданные ранее краски. У черного, оказывается, столько оттенков! Да и белый не так чист.       Пёс утыкается мокрым носом в ладонь, и я глажу его худую, всепонимающую морду.       Как оказалась, побыть наедине с городом, не отвлекаясь на посторонних, иногда очень полезно.              

***

      Aurora              В нашу с Виком комнату я практически влетел. Сегодня весь день провозился с лазаньей — он как-то обмолвился, что ее обожает.       Парень сидит за столом и что-то читает. Волосы собраны в хвост на макушке, но не все, потому что длина не позволяет, и это выглядит абсолютно умилительно. И потом, если хвост, значит не при параде, и я снова увижу его глаза. Настоящие.       — Добрый вечер, Вик.       — Добрый, — отвечает, не поворачиваясь.       — А я лазанью пригото…       Взгляд падает на содранные костяшки правой руки. Ставлю пакет с контейнером на стол и подхожу к Вику, хватая его за руку.       — Это что?       — Окорябался.       Он по-прежнему не поворачивается, и мне это не нравится.       — Посмотри на меня, — прошу я.       — Нет.       — Вик, пожалуйста.       Он вздыхает и разворачивается.       Губа разбита.       Меня накрывает такая лютая злость, которой никогда не испытывал.       — Кто?       — Никто. Все в порядке. Мы уже разобрались.       Это ни фига не успокаивает — ярюсь еще больше. Готовый впервые в жизни пойти против принципов и ударить кого-то.       Это же Вик! У кого рука-то поднялась? Что тут могло случиться? Это из-за ориентации, да?       Отпускаю его руку и, круто повернувшись, иду к выходу, намереваясь докопаться до каждого, но узнать, кто в этом виноват.       Дойти до двери мне не дают. Вик приобнимает сзади, а я не хочу его отталкивать, хотя и страшно зол. Во мне борются противоречивые эмоции и от этого прям колбасит.       — Саш, не надо никуда ходить.       — Я не хочу, чтобы тебе делали больно.       — От того, что ты сейчас уйдешь, мне точно лучше не станет. А вот тебе вполне может поплохеть. Ну подумай сам — ты и драться толком не умеешь и насилия не приемлешь…       Злость все равно не спадает, но я пытаюсь утихомириться.       — А что тебе поможет?       — Ты, — выдыхают мне на ухо.       Ничего не понимаю и, забыв про злость, поворачиваюсь, чтобы тотчас оказаться втянутым в поцелуй. Вик — не Даня, и целует иначе, более напористо. Мне нравится, но тут вспоминаю про разбитую губу и отстраняюсь.       — Тебе же больно, наверное.       Он рычит и одновременно с потолка слышится хлопок. Комната разом погружается в темноту, а на кровать что-то падает.       Вик стягивает с меня футболку и заходит за спину. А я замираю. Он на меня действует, словно кот на глупую любопытную мышку.       Он гладит мой торс, и я мало-помалу возбуждаюсь. Резко вжикает молния, джинсы ползут вниз, а чужие руки разом оказываются повсюду. Мягко шуршит одежда и к моей спине прижимается голое тело. Чувствую, что у него встал и отчего-то пугаюсь.       — Я… я не могу!       Не то чтобы так уж переживал за свою девственность, просто это совсем иной уровень, что ли.       — Тише. Не бойся. Ничего ужасного не будет.       Меня целуют в висок и, обхватив рукой ноющий член, начинают медленно водить рукой туда-сюда. Я задыхаюсь от ощущений. А Вик плюет на ладонь и, как понимаю, наскоро увлажняет уже свой стояк.       Я одновременно и боюсь, что он не сдержит слова, и твердо убежден, что этого не случится.       Его член ложится меж моих ягодиц. Вик двигает бедрами, скользя, и тяжело дышит. Наверное, ему неудобно, но я не могу сейчас думать о том, чтобы сменить положение. Его рука наращивает скорость, и я плыву, смотря на луну за окном.       Оргазм накрывает быстро, и я сгибаюсь от дрожи, прошившей тело, тихо простонав. Если бы не вторая рука, которой меня придерживают за бедро — точно рухнул бы в пол. Вик тоже на пределе. Он делает пару финальных толчков и изливается мне на спину. А мне становится так тошно… От себя.       Не иначе схожу с ума. Я влюблен в натурала, с которым мне не светит никакое будущее. И при этом переживаю, что делаю что-то неправильное. Это вообще, можно считать изменой-то?       Пока я загоняюсь, Вик находит салфетки и помогает привести себя в порядок. В темноте он не замечает моего состояния, чему я только рад.       Быстренько переодеваюсь в пижаму, а Вик каким-то чудом находит на покрывале отколовшуюся колбу от лампочки и откладывает её на стол.       — Сань, ты что-то про лазанью говорил?       — Да. Ешь, пока теплая, — тихо говорю, падая в кровать.       — Обалденно вкусно. Спасибо.       — Пожалуйста.       Мне так тошно от себя, что хочется сбежать из собственного тела.       Я сегодня променял чувства на желание. Мои мечты и надежды о Дане трескаются, рассыпаясь в ничто. Даже если он и примет меня, как я-то буду с ним после своего же предательства?       Телефон вибрирует. Открываю ватсап и вижу фото: заснеженная дорога, а над ней — необъятно-бескрайнее звездное-звездное небо.       Даня: «Ты как яркая звезда. Кажется, протяни руку, потянись, и вот она — в твоих руках. Но дотянуться все никак не выходит… Ты остаешься недосягаемой, моя утренняя звездочка».       Глаза щиплет, и я шмыгаю носом, сунув телефон под подушку и утыкаясь в нее носом. Я грязный, мерзкий, отвратительный!       Слезы текут рекой и душат. Из груди рвутся рыдания, и я чувствую теплые руки, что гладят меня по волосам и спине, в попытке успокоить. А мне от этого только хуже! Я не заслуживаю! Ни Даню, ни Вика, никого! Я ужасный!       Вик ложится рядом и притягивает к себе. Теперь я заливаю слезами его футболку, сжимая мягкую ткань пальцами. Словно он может удержать меня. Словно протягивает руку, когда я вишу над обрывом.       Когда истерика наконец выпускает из своих тисков, я лежу полностью опустошенный, а Вик продолжает гладить-ерошить мои волосы и тихо спрашивает:       — Любишь его?       — Да. Прости.       — Да за что же, глупый… Ты не виноват. Сердце своевольное, ему не прикажешь. Но, знай, я рядом. И могу еще подождать.       — Спасибо.       Вик замечательный и я ему явно симпатичен. Почему я влюбился не в него? Тогда все было бы гораздо проще.       Он чуть приподнимается и оглядывает мой стол, точно что-то ищет. А следом я чувствую кожей нежное прикосновение влажной салфетки — Вик бережно протирает мое заплаканное лицо.       — А теперь спи, Саня.       Он укладывается поудобнее и снова обнимает. Так и засыпаем. Вдвоем.