СИД

Аврора              Утром мы, как уже повелось, встаем раньше всех и уходим на пары. Веки у меня чуть припухли, и даже ледяная вода не сильно помогает.       Мы не разговариваем, и в этом нет ничего такого. Но все равно ощущаю противный осадок от вчерашнего.       В середине пары в аудиторию влетает запыхавшийся Даня и плюхается рядом.       Пока профессор читает лекцию, сую парню тетрадь, чтобы он переписал то, что мы уже успели записать.       — Спасибо, — шепчет, подтягивая записи поближе.       Поднимаю глаза на Даню и замираю. К его привычному растрепанному утреннему виду прибавился элемент, который навевает смутные сомнения.       Его бровь заклеена пластырем, но я все равно вижу, что она рассечена.       Нет-нет-нет! Не может быть, чтобы Вик подрался с Даней. Почему? Зачем?       — Это ты сделал? — неверяще шепчу, не переставая пялиться на его бровь.       Даня вздрагивает и роняет ручку, которая, скатившись по столу, пропадает где-то на полу. Он нагибается, поднимает и, вернувшись в сидячее положение, уточняет:       — Что сделал? Не шепчи!       — С Виком подрался.       — С чего ты взял?       — А кто? Вы оба побитые.       — Ты вчера поздно приехал, да? У нас весь блок разукрашен. Погоди.       Даня быстро проглядывает мой конспект и, сделав себе пару пометок, отдает тетрадь.       — Из-за чего?       Что вообще могло такого произойти, что Вик не хочет рассказывать, но при этом пострадал весь блок?       — Не всем понравилась ориентация Вика.       — И кому больше всех?       Мне нужно знать. Понятия не имею, что буду делать с этой информацией, но мне надо! Я должен попытаться хоть что-нибудь сделать!       — Жеша с Саней выразили недовольство, но им уже объяснили, что они не правы. Не парься, нормально все, никто больше Вика не тронет.       Гашу в себе желание сорваться с пары и рвануть на поиски этих двух индивидов. Как вообще так можно? Вик же не выбирал это! Он просто такой. Если не нравится — не общайся, зачем развязывать конфликт-то? Люди иногда ужасные.       — Спасибо, — киваю и пялюсь в свою тетрадь, буквы вообще не хотят складываться в слова.       — За что?       — За то, что рассказал.       — О, кстати, зато Кир больше от Вика не шарахается. Меня это напрягало, если честно. Мы вчера даже коньячка все вместе дряпнули.       И меня это напрягало, и Вика тоже. Тяжело, когда от тебя отворачиваются. И хоть у меня был только один такой знакомый, который, как выяснилось, и человек-то так себе, все равно было неприятно.       — Хорошо, что все так закончилось.       — Да если бы закончилось! Сане-то брат мозги промоет, а вот с Жешей тяжелее. Ребята хотели ему темную устроить, но я прям категорически против.       — Ты же сказал, что все нормально?       Как это вообще понимать-то? Нормально, но местами облачно?       — С Виком нормально. За Жешу теперь страшно. Влад там серьезно настроен.       Теперь еще больше уверен, что мне нужно с ним поговорить. Хотя, скорее всего, это не поможет, даже если найду, как и что ему сказать.       — Сможешь его притормозить?       — Этим и собирался заняться. Вот только без понятия, получится ли.              

***

      После пар возвращаюсь в общежитие самым первым и, переодевшись, начинаю мерить шагами коридор в ожидании Жени.       Мне везет, и он приходит первым.       — Добрый день. Мы можем поговорить?       На скуле синеет синяк, нос ободран — Жене досталось больше, чем Вику и Дане. Глаза цвета оливы смотрят с непониманием.       — Бля, и ты туда же?!       Он меня раздражает. Почему, если к человеку подойти и попросить вежливо, он так реагирует?!       — Хватит строить из себя придурка. Просто разговор.       — Так говори, слушаю. Но если про то, как вас всех радует, что эти два голубка шпилятся, можешь не продолжать, ты уже третий за сегодня.       Идиот!       — Да нет. Разговор о тебе. Ты в курсе, что агрессия, вызванная неприятием чужой гомосексуальности, чаще всего проистекает из отрицания и подавления подобного в себе самом?       — Ага, а расисты, ненавидящие черных, на самом деле афроамериканцы.       — О, хочешь поговорить более предметно? Хорошо. На самом деле, расизм — это возведение себя на пьедестал. Когда некое большинство вдруг начинает считать себя лучше других. Вот скажи, в чем виноват человек, если родился иным? И что ему делать? Может, всем неграм, как Майклу Джексону, срочно записаться на пересадку или отбеливание темной, неправильной кожи? А геям? Ну вот не встает у бедолаг на девушек? И что теперь? Самоубиться? Или всем скопом пол сменить?       — Князев, че ты от меня хочешь? Поунижать? Спасибо, хватило.       — Нет. Я хочу узнать твою точку зрения. Что, по-твоему, нужно делать людям, которые по не зависящим от них обстоятельствам, отличаются от тебя, меня, от ещё какого-то большинства?       — Создать колонию и жить отдельно, не мешая нормальным людям! Спихнуть их всех в отдельное крыло и пусть хоть обтрахаются!       — А с чего ты взял, что ты — нормальный? В чем заключается эта твоя — нормальность?       Как же он меня бесит! Кто бы знал, как сложно выдерживать спокойный тон сейчас.       — С того, что так природой заложено — мужик должен с бабой жить. Ладно, хуй с этим, но с чего всем, блин, резко стало наплевать на правила общаги? Тут ведь как: девочки живут с девочками, мальчики с мальчиками. А если я сюда бабу свою заселю, тоже норм будет?       — Да, если она учится здесь, и вы распишетесь. Тогда вам с ней и слова никто не скажет. А вообще с чего ты переживаешь-то? Вик же не с тобой в одной комнате живет. К тебе никакой уважающий себя гей не полезет, можешь расслабиться.       — И слава яйцам! А мне, может, противно после них в душ ходить, откуда я знаю, чем они там занимаются? Или он его к вам водит, пока ты гулять ходишь? Тебе-то как, норм после такого там спать? Ебанизм, блядь.       — Кого его-то? — никак не пойму про кого он толкует.       — А может, ты тоже с ними? Тройнички закатываете, да?!       — О ком ты говоришь? Я тебя вот вообще не понимаю.       — О Викторе твоём и Соловьеве-младшем, о ком ещё-то? А, тебя ж не было тогда. Они тут честно во всем сознались, так что, живи теперь с этим… А лучше подумай, чем они твои простыни пачкают, когда ты к родичам сваливаешь! Привел себе подстилку и радуется, тьфу, блин.       — Родителей у меня нет, спасибо, что напомнил. И, кстати, я тоже гей и трахаюсь в этом душе, и на кухне, и в аудиториях. А если ты не прекратишь вести себя мразь мразью, то специально приду потрахаться и на твоей койке.       За спиной хлопает дверь и… тишина. Кто это там услышал мою пламенную речь? Повернуться бы, да вдруг этот придурок кинется.       Женя сжимает челюсти, аж зубы скрипят. Лицо медленно багровеет, кажется ещё миг — и из ушей пар пойдет. Он поднимает руку, и тут меня сзади кто-то обнимает, а в нос ударяет аромат яблок и корицы, отчего по лицу сама собой расползается улыбка. Даня, запустив мне руки на живот, прижимает к себе.       — Зай, проблемы с тупыми гетеро? Не трать время, им все равно не понять.       Мне уже все равно на идиота Женю, я просто таю. Умом понимаю, что это все, чтоб дебила добить, но, блин…       — Да, дорогой. Ограниченные они какие-то.       Если и умирать, то сейчас, когда так хорошо. Чтобы труп мой улыбался абсолютно счастливо.       — Ммм… Да ну его, — Даня, под охреневшим взглядом Жени кладет подбородок мне на плечо. — Пойдем лучше потрахаемся, а?       Я сейчас умру! Будь это правда — я бы уже летал.       — К тебе или ко мне? Или, может, лучше в душ?       — Сегодня ко мне, а то Серёга ещё заревнует.       Женя из красного вдруг становится белым, потом зелёным. Открывает и закрывает рот, пытаясь что-то сказать, но не получается. А Даня, перестав обниматься, хлопает меня по попе, подталкивая к двери.       — Давай-давай, мне не терпится уже, — и голос какой-то странный, с надрывом, будто ему реально невтерпеж.       Кому нужно помолиться или принести жертву, чтобы это стало реальностью?       Даня открывает дверь, пропуская меня внутрь, как галантный кавалер. Но стоит закрыть дверь, и он сползает по ней и ржет, прижимая рукав ко рту, чтобы заглушить звуки. Но все равно слышно, правда, похоже больше на стоны, а не на смех.       Я растягиваю губы в фальшивой улыбке. Смеяться не хочется. У меня стоит. Поэтому быстро сажусь на кровать Дани.       — Блин, надо Сереге написать, предупредить, — вытирая слезы и тяжело дыша, говорит Даня, посмеиваясь. — Он ж не в курсе, что ему срочно надо начинать ревновать.       — Кого еще можно подговорить?       Из-за перевозбуждения, кажется, у меня съезжает крыша не в ту сторону. Я на полном серьезе хочу изгнать Женю. А потом говорят — Саша хороший мальчик. Не верьте! Слухи врут!       — Сань, ты гений! Влада можно, да и Кира тоже, правда, у него Тинка, но он же может притвориться, что типа би, да? Или как там это правильно называется?       — Ага. Правильно.       — Как ты до такого додумался-то? Точно говорят, в тихом омуте…       Я ничего не придумывал, Дань. Я — гей.       Пожимаю плечами.       Ну, а что тут скажешь-то?!              

***

      Чуп@кабра              Идею все восприняли на ура. На самом деле, ничем особенным это не грозило — если Женя пойдет направо и налево жаловаться, что его атакует толпа пидоров, маловероятно, что кто-то поверит, скорее к психиатру отправят.       И это было явно лучше, чем задумка Влада просто избить. Единственный, кто отказался — Санька Торопыжкин, но и он, после серьезного разговора с братом, обязался молчать и не сдавать нас Женьку.       У нас было две цели: либо донести до Жеши, что все происходящее — норма, либо — заставить съехать. Оба варианта меня полностью бы устроили.       А ещё это было нереально весело. Мы с пацанами, при появлении Жеши, начинали активно флиртовать, посылая друг другу воздушные поцелуи, и обниматься. Саня с Виком по блоку теперь ходят исключительно за ручку, увлеченно перешептываясь на ушко. Вик по секрету мне признался, что зачитывает Сане правила по физике. А вот мы с Серегой дальше пошли.       Скинулись, и на ВБ заказали шикарные дешманские алые стринги-«слоник» из лакированной кожи с хоботом и ушами. Интимные труселя заняли почетный пост на ручке холодильника. Кир у нас, дескать, встречался с Владом, а я шпилил все, что движется, из-за чего Серёга меня дико ревновал, кидаясь на закрытую дверь, когда уединялся с кем-нибудь. Он ещё и «рыдал» показательно под одеялом. На самом-то деле жрал, конечно, но артистично причмокивая и постанывая.       Женя уже практически не появлялся в блоке, сбегая раньше всех, а возвращаясь почти ночью. Я чувствовал, парню до края оставалось чуть-чуть. Как он не догадался, что мы стебемся, видимо, навеки останется тайной.       Через пять дней таких развлечений, у него начал дергаться глаз, и я уверился, что до конца недели мы его добьем.       Утро пятницы началось с завывания серенады под нашей с Киром дверью.       Серёга надрывался с шести утра, перебудив весь блок, даже мы с братом не выдержали, проснувшись под «ангельское пение» херачащее кривым басом:       Вечерами мечтаю о нас!       Мое сердце рвется от боли!       Ты изменник и пидорас,       Я-то знаю и даже не спорю!       Не, я, конечно, попытался заглушить этот ужас подушечкой, но хрен там, Серега, видимо, не имея вокальных талантов решил брать громкостью.       Но пойми, без тебя не могу,       Ты любовь всей моей жизни!       Для тебя я пою и живу,       Стань же, Даня, моим       Ты навеки!       В коридоре раздались недовольные вскрики, а я, проснувшись, начинаю ржать, из-за чего мне прилетает подушкой от Кира. Ну и дурак, теперь без заглушки остался!       Серега же продолжал завывать, игнорируя возмущение соседей:       Даня, ты — солнечный свет,       Я прошу же прими       Мой скромный букет       Он с тобой не сравнится, о нет!       В стену начали долбить, да так, что я искренне запереживал за старую штукатурку.       — Заткните его уже кто-нибудь, дебилы!       Но и это не остановило нашего романтика.       Ты — божество, зимою — весна!       Прошу же пойми,       что люблю я тебя!       Данечка, солнышко,       Будь же моим!       Когда нам начали долбать по батарее снизу, я, продолжая хихикать, все же пошел открывать дверь.       В коридоре на одном колене стоял Серёга с приличным «букетом» из сушеной воблы.       — О Даня, любовь моя, с праздником тебя-я-я!!! — не сбавляя звука, проорал Серега, протягивая «букет», который я торжественно принял. А че, отличная закусь, между прочим!       Поднимаю взгляд от улыбающегося парня и замечаю, как из блока под жидкие аплодисменты Влада сливается расхристанный, с шухером на башке и в рубашке наизнанку Женёк.       — Браво-браво, но на хера в такую рань-то?       — Ничего ты не понимаешь в романтике, — хмыкает Серёга, совсем не эстетично поднимаясь и отряхивая колено. — День святого Валентина ж! Грех не воспользоваться!       — Да уж куда нам, простакам, — бредовость ситуации зашкаливает, но ругаться не дает рвущийся наружу смех. Ну, зато сегодня никто не проспит!       Оставив пахучий «букет» в комнате, я в кои-то веки нормально собрался, для разнообразия даже побрился под завистливые комментарии Кира, которому, в отличие от меня, приходилось каждое утро развлекаться с бритвой. Брат сегодня в универ собирался прям как на свидание, даже рубашку праздничную достал, и тут уже настала моя очередь завидовать — мне, вот, никакие рандеву сегодня не грозили.       Да, возможность того, что мы пересечемся с Авророй в универе, есть — она ж, как-никак, с нами учится, но… Я даже не узнаю ее, а сама она вряд ли ко мне подойдет. Честно говоря, вся эта секретность мне уже до чертиков надоела. Пять месяцев как общаемся, уж можно было бы как-то за это время понять, что не собираюсь я от нее сбегать с криками.       Верно, есть в интриге своя прелесть. Возможно, даже столь высокая таинственность была по-своему прекрасна, создавая ощущение сказки, но всему есть предел. Я уже на полном серьезе начинаю задумываться, не ошибаюсь ли, играя в эти игры по ее правилам? Может, давно пора выследить, поставив перед фактом? Да, это противоречит моим же понятиям о чести и джентльменстве, но, в связи с последними событиями в жизни блока, я стал все чаще задумываться о том, что не всегда мои представления о правильном и неправильном, являются единственно верными.       Например, буквально каких-то пару месяцев назад, я абсолютно искренне говорил Сане, что вообще никак не хочу контактировать с геями, а сейчас? Устроил целое шоу, подговорив ребят, и все ради того, чтобы этот самый гей, о котором и знать-то ничего не желал ранее, мог спокойно жить с нами в блоке, не подвергаясь нападкам. А сколько еще непреложных истин покачнется?       И что в действительности нужно женщинам? Может, Аврора, вообще, сама ждет от меня первого шага? Да, говорит она другое, но… Девушки часто говорят не то, о чем думают. Или хотят.       Та же Дианка, вон. Напившись, после очередного разочарования, плакалась мне о том, что ей надоели не уважающие ее козлы, думающие только о себе. И все же она раз за разом умудрялась влюбляться в мудаков, которые ею тупо пользовались, тогда как я — всегда поддерживающий ее — оставался в вечной френдзоне.       Или Светка, девушка с которой я лишился девственности. Всегда выглядела супернеприступной, отшивая всех подряд. Парни, которые пытались к ней подъехать, вечно жаловались, что та даже от поцелуев шарахается, что уж говорить о большем? А в итоге? По своей же инициативе переспала с одноклассником, который в ее сторону даже не смотрел. На моё ошарашенное: «Почему со мной-то?», Светка пожала плечами и уклончиво пояснила: «Уверена, ты нежный и ласковый. И трепать не пойдешь». Норм так логика — типа «с влюбленными в меня ребятами даже целоваться не буду, а с Данькой из параллели, который меня в жизни не клеил, че б и нет». Так может, женщины сами не знают, чего хотят? А вбитые с детства понятия о честности, доверии и остальном не всегда работают? Может, стоит тупо быть понапористее?       Тинка наша тоже по первости с Киром исключительно дружила, а сейчас? Брат на полном серьезе подумывает ее с родителями знакомить. Сидит, вон, подарок упаковывает. Я, кстати, тоже все подготовил, но так и не придумал как отдать. Через Олю, как обычно, не получится — подруге пришлось уйти на больничный: шестой месяц давался ей труднее предыдущих. Так-то чисто поздравление можно и по ватсапу, но мне хотелось что-то материальное. Чтоб память осталась. Да, он не имел особой финансовой ценности, но я надеялся, что это поможет Авроре сделать мне шаг навстречу. А если нет… Что ж, значит пора переходить к более наглой стадии.       Малость понаблюдав за парнями, тоже решил принарядиться и — в честь праздника! — надел футболку с сердечком. И пусть его держал костлявой цапалкой злобный скелет, все равно, — хоть какой, а намек на День Влюбленных.       Засунув конверт с подарком Саше в рюкзак, я попытался придать физиономии счастливое выражение и пошагал в универ. По пути, — по уже почти устоявшейся традиции, — меня встретил Пес, чтобы получить свою законную утреннюю порцию котлет.       — Эй, брат, ты как узнал-то, что я сегодня так рано? — присев на корточки перед собакой, спросил, вытаскивая пакет с едой. Пес посмотрел на меня как на дурака, но хвостом довольно махнул. Чувствует, что ли?       Потрепав собаку по ушам, я как-то враз успокоился, даже настроение вверх поползло.       — Ниче, прорвемся, — подмигнул ему, поднимаясь.              

***

      Первые две пары прошли под веселые перешептывания и перекидывание валентинками. Дурная детская традиция, оказывается, со школы перекочевала и в универ, как дети малые, ей-богу. Мне, кстати, тоже перепала тройка анонимок — прилетели прямо на парту на первой же паре, и так же легко перепорхнули в мусорку под удивленный взгляд Сани. А чё? Если кому надо — подойди и скажи, на фига анонимки-то слать? Не в первом классе ж.       Я уже изломал всю голову, думая как же передать подарок, когда во время «окна» мне звякнула эсэмэска.       Аврора: «Добрый день. После пар в 344 аудитории».       В сердце резко кольнуло в предвкушении.       Даня: «С праздником)) Сюрприз?»       Аврора: «Да. И тебя с праздником».       Даня: «У меня тут небольшой… не то чтобы подарок… Короче, мне надо тебе кое-что передать. Я смогу там, или мне надо что-то придумать?»       Аврора: «Сможешь».       Даня:«Ура!»       Я скинул ей сердечко и со счастливой душой потопал в столовую. День становился все лучше и лучше.       В начале пятого, после четвертой пары, я, немного волнуясь, отправился на поиски нужной аудитории. У нас там занятий никогда не было, но, теоретически, она должна находиться недалеко от спортзала в левом, почти неиспользуемом, крыле, куда никто никогда не ходил.       Искомое нашлось не сразу, но я ж упертый. Старая, чуток скрипучая дверь поддалась легко, отворившись, и я попал в маленький, пыльный кабинет. Грязные, плотные шторы были прикрыты, почти не пропуская солнце, лишь одна тонкая полосочка света падала на засохший, никому не нужный фикус. Десяток парт без стульев стояли ровно, но все здесь так и кричало о запустении. Как она вообще его нашла-то?       Достав телефон, отписался Авроре, что на месте, и, избавив от пыли одну из парт, присел в ожидании.       Аврора: «Не двигайся и закрой глаза, пожалуйста».       Опять эти ее игры. Вздохнув, сделал как велено и услышал шорох за спиной. Желание открыть глаза и обернуться завладело мной с такой силой, что пришлось вцепиться в ни в чем не повинную сумку. Всего одно движение, и тайна будет разрушена, оставив позади рухнувшую интригу, зато открывая новые, желанные возможности. Но я обещал дать нам ещё один, последний, шанс сделать все честно. Если после моего, так называемого, подарка, она не сделает ход… Тогда придется мне.       Тихие шаги, и меня окутывает любимый запах свежести и сада. Она совсем близко, руку протяни и… Мурашки по телу, а в животе играет-сворачивает тугие кольца змей-искуситель. Как мантру повторяю про себя слова о последнем шансе, сражаясь с собственными желаниями.       Легкое касание у шеи. Я чувствую ее дыхание… Прямо тут, у уха. Крепче сжимаю ремень сумки, изо всех сил зажмурившись, а потом её рука накрывает мою, истерично сжавшуюся. Немного ослабляю пальцы, и до меня доходит, что она пытается что-то вложить мне в ладонь.       — Пожалуйста, — шепотом на грани слышимости, а у меня от этого очередной табун мурашек, вкупе с возбуждением, хорошо хоть сумка на коленях лежит, не видно. Ощупываю мягкий предмет и вздыхаю, понимая — очередная маска. Что ж, игры продолжаются.       Завязываю глаза и оборачиваюсь, в попытке поймать ее и прижать. Жмурки так жмурки, че уж теперь.       У меня получается ухватить ее, кажется за бедра, как раз там, где заканчиваются джинсы и начинается ремень. Притягиваю ближе и чувствую, как мои губы накрывают другие — мягкие и столь долгожданные.