Экспонат

С чего всё это началось? Когда всё пошло не так? «Наставник, вчера я видела такой ужасный сон... Знали бы вы, кого я там видела». Наверное, с этого. Тигнари был уверен, что никогда не сможет посмотреть на того, кто сотворил такое с его ученицей. Коллеи была, как натянутая струна - рвалась от любого неаккуратного движения, обжигая пальцы хлестким ударом. По словам дорогого Сайно, попала она к нему в ещё более плохом состоянии: помимо элеазара девочку отравляли остатки злостных божеств. О целой горе комплексов и страхов даже говорить не стоило - так много их было. Проще говоря, к Тигнари попал зверёк в лице ребёнка, зверёк, что был даже ограничен в базовых знаниях о мире. Неужели можно сотворить такое с ребёнком? Без жалости разломать его хрупкую судьбу, сделав своим инструментом? А потом вернуться и, как ни в чем не бывало, пытаться вернуть себе, словно свою собственность, словно потерянную безделушку. А потом просто заменить надоевшую безделушку на новую, пушистенькую... Тигнари был наслышан о жестокости, садистичности обитателей Снежной, но он ни разу не мог представить, чтобы кто-то осмеливался воплощать подобное в реальности. Более того, чтобы у кого-то хватало на это фантазии. «Наставник, сегодня я видела его... нет, не во сне! Настоящего! Они разбили лагерь в Южной части леса Авидья! Я могу показать Вам...» - тогда юноша дрогнул. Он отказался, успокоил и заболтал девушку, но… сам же ночью направился на дозор, обходя территорию. Она не врала. Среди крон высоких деревьев, окутанных лозами, расположился лагерь со всеми известным знаменем - Фатуи. В свете костра блестели металлические нашивки, вдалеке перетаскивали какие-то коробки с неясными метками. Жизнь, а вместе с ней и работа, кипели. Лесной страж притаился, не решаясь выйти и спросить про их деятельность. Рано, слишком рано и опасно - он один, а этих можно насчитать больше десятка. Человек пятнадцать точно попалось ему на глаза. Учёные, судя по воротникам, охранники, судя по винтовкам в руках, а посередине тот, кто заставил его ученицу страдать. Сразу выделялся одеяниями и поведением. Слишком яркий для такого места. «Слишком молодой тоже» - первое, что подумалось Тигнари. Наверное мужчиной даже не назвать, скорее молодой человек. Плыл между суматошных людей, а его вид ни чем не смог зацепиться за то, что представлял себе Лесной страж. Как минимум, в его представлении этот учёный был стереотипным безумцем: высокий, массивный, устрашающий, с неаккуратной причёской, острыми зубами. Этот же скорее как насмешка над такой серьёзной фантазией: рост средний, голос до тошноты ласковый, а поведение можно охарактеризовать, как сдержанное, даже волосы убраны, а передние пряди специально завиты волнами. Понять, что Тигнари ничего не напутал можно было по одному - обращались к человеку все на «Вы», подмечая его имя. Иль Дотторе или же Доктор. Что-то снова не сходилось. Разница по рассказу и по тому, что он видит, слишком огромная. Но ни Коллеи, ни Тигнари не ошибались. Мужчина (если вспомнить его настоящий возраст) тогда, развернувшись на звук шороха в кустах, заставил Лесного стража пропустить пару ударов сердца - даже оно казалось излишне громким. Ушки его прижались, но тут же дрогнули, стоило уловить тихий разговор. — Кто тут? — поинтересовался неизвестный охранник, подходят к месту укрытия. Юноша вжался в ствол дерева, притаившись. Заметили? — Никого, — тут же раздался уже запомнившийся голос. Предвестник. Тянет каждую гласную, заглушает согласные. Если не брать его личность, этот голос, в отдельности от внешности и повадок, даже несколько сладок для ушей и чуткого слуха. Спокойный и ровный, — Возвращайтесь к работе. Заметил. Черт возьми, он заметил. Это было понятно по движениям: слишком спокойные, словно уверен, будто неоткуда ждать нападения. А ведь правда - Тигнари один и сделать в одиночку ничего не сможет. Потом подозрение подтвердилось - стоило отойти основной массе работников, как Предвестник поднял руку и помахал спрятавшемуся юноше, словно говоря «А я тебя вижу!», при этом подчёркивая всю игривость ситуации. Будто прятки! Это была их первая встреча перед тем, как Дотторе явился сам собственной персоной.

***

С чего всё началось? Пардис Дхяй. Там лежала Хайпасия, находящаяся на лечении у Тигнари. Но, на удивление, Предвестник пришёл вовсе не за ней. Словно забывший об их встрече в лесу, он вёл себя совершенно обыденно в тот день. «Ваша ученица, Коллеи, должно быть, рассказывала обо мне».

***

В тот миг юноша вздрогнул во второй раз. И вздрагивает сейчас в третий. Его воспоминания запутались в огромном колесе сансары, а прошлое сейчас - лишь отдушина, то, что заставляет не забывать о причинах его нахождения рядом с этим мужчиной. Пора идти дальше по воспоминаниям, пробираться сквозь то, что ещё теплится в рассудке. Он должен осознать... Вот уже близится к нему то, что имеется сейчас. Ещё относительно спокойное время, но где Коллеи уже нет рядом, как и Сайно. Время, когда его только забрали в Снежную. Где он уже один на один с тем, о жестокости которого может пока лишь догадываться. Но несмотря на всё это - обещание ещё держится крепче кремня. Удивительно. Предвестник крутится перед зеркалом, меняя одну накидку на другую, примеряя ткань и всячески выделываясь во взоре своего отражения. Тигнари же слабо понимает, зачем ему нужно на это смотреть и более того, обязательно стоять рядом. Это очередной странный план? Или какой-то свой заскок: показывать гардероб тому, кого хотел уничтожить? Стоит мужчине отвернуться, как в голову лезут разные мысли: от желания сомкнуть руки на его шее, до того, чтоб ударить посильнее об отражающую поверхность. Ни один из исходов не будет удачен, юноша знает. Знает, что тому, скорее всего, ничего не будет стоить переломать Лесному стражу кости и выкинуть, как надоевшую игрушку. Пока Тигнари жив - он будет убежден в том, что его друзья не пострадают. После своей смерти он не сможет быть ни в чем уверен. Поэтому он просто стоит и ждёт, когда же тот закончит свой показ мод. — М-м-м, — Дотторе, кажется, наконец делает свой выбор в пользу полностью чёрного пальто, поворачиваясь в пол-оборота в сторону юноши, — Думаю, чёрный будет лучшим вариантом. — Вариантом для чего? — резко, неожиданно для самого себя спрашивает Тигнари. Он тихо вздыхает, несколько нервно бьёт хвостом о бёдра и не понимает, что вообще ожидает от этого вопроса. Неужели правда интересно, зачем его заставили наблюдать за этим? Предвестник озаряется смехом, чуть наклоняется и после неожиданно грубо хватает Лесного стража за хвостик, до боли оттягивая его, заставляет подавить в себе тихий писк. — Ну как же, — тянет мужчина, — для чего... — он дёргает хвост сильнее, от чего желание ударить его в переносицу, сломав при этом эту смехотворную маску, только растёт. Тигнари пока держится, дабы не показывать видимого раздражения, а вместе с ним и ненависти. Он держится, дабы не показать волнения, терпит, кажется, из последних сил. Оглядывает помещение, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то, но каждый раз глаза возвращаются к созданию перед ним. — В случае неудачи в нашем эксперименте из твоего хвостика получится прекрасный воротничок! Немногие могут позволить себе меха вымирающего вида, да и к тому же, столь разумного, дабы задавать мне такие вопросы. А дальше пустота. Видеть того, кто со столь спокойной миной выбирает себе накидку под цвет твоего хвоста, твоей части тела, говоря при этом, зачем и куда она уйдёт - пугающе. Можно согласиться, что куда страшнее смотреть на человека, что идёт убивать тебя с весельем, шутя и издеваясь, чем на того, кто делает это с опечаленным или задумчивым лицом. Вот он издевался, игрался и не мог нарадоваться своему новоприобретению. Мех! Господи, так вот что его заинтересовало! Чёртов хвост заставил проделать столько усилий! И ради чего? Ради «прекрасного воротничка»? Так вот почему Доктор так легко согласился. Под маской пускай и не было видно глаз, но пробирающий до костей взгляд ощущался слишком откровенно. Он был всегда. Всегда этот взгляд опускался на мягкий мех, на ушки, а потом возвращался к хвосту. Тигнари истерически хихикнул, а его хвостик отпустили. Быть украшением на чьей-то одежде... вот такой финал его ожидал? Честно, он был удивлён. Не то, что удивлён, до смеха напуган. Сказали бы ему об этом раньше, в детстве - он бы лично отрубил себе эту часть тела. Хотя нет, нет... Если его хвост являлся одной из веских причин на то, чтобы отпустить Коллеи... разве не стоило оно того? — Тогда что мешает Вам... Сделать это сейчас? — спрашивает юноша, складывая руки на груди, — Методы убоя позволяют Вам без потерь забрать себе мех в любой момент времени. Зачем проделывать столь огромный путь ради такого? Он пытается понять. Более того, он пытается вытянуть из Предвестника хоть какую-то информацию. То, что сможет использовать, или то... что хотя бы облегчит ему жизнь. Добиться расположения своего палача - разве не путь к жизни? Подсказать ему, как лучше бить или посоветовать топор поострее, потяжелее... это может как разозлить, так и заинтересовать. Интерес Доктора - то, чем можно управлять. Учёные жадны до своего интереса, ради него они идут на глупые поступки, отказываются от первоначальных целей. Тигнари был уверен, что заполучив его одобрение и симпатию - навсегда огородит всех, кого любит, от опасности. Тогда он был в этом уверен. — Ах, — вздыхает ему в ответ Дотторе, наклоняясь непозволительно близко, — Процесс убоя отличается быстротой своего проведения. Зверюшку ударяют по голове и сдирают кожу на живую. Это занимает не так много времени, как бы мне хотелось. Да и к тому же, твой мех - лишь награда за проделанный труд. Надеюсь, тебя устроит такой ответ, — дыхание обжигает шею, кажется, даже оставляет на ней ожог, а Лесной страж машинально пытается отстраниться, но упирается в стену позади. Его хвост неконтролируемо ударяется то о ноги, то о ту самую стену. Тигнари кивает, а Доктор в свою очередь приближается сильнее, чем вызывает только рвотные позывы, — Так какой цвет больше подходит? — снова спрашивает он. — Чёрный. Вам... подходит чёрный. И под воротник он тоже подойдёт, — цедит юноша, но слова вяжутся где-то в горле и стекают по пищеводу. Чтобы сказать хоть что-то уходит неимоверное количество сил. Кажется, будто ещё парочка предложений и он упадёт обессиленный прямо тут. Мужчина хмыкает, вновь улыбается, а после отстраняется. Это был первый день в самом сердце ада. Первый и последний относительно спокойный день.

***

Что же он помнит ещё? Помнит, как резкая агония волной проходится по телу, стоит игле от капельницы пробить нежную кожу. Тигнари жмурится от холодного света, пытается подняться, но не может. Сил у него на это нет. Нет сил даже на еду, которую принес его мучитель, положив на тумбу около его койки. Юноша лишь чуть поднимает голову, осматривая, чем на этот раз его удивят. На Предвестника в белоснежном халате он даже не хочет смотреть. Железная тарелка блестит в белом свете медицинских ламп, а внутри что-то снова невразумительное. Каша. А из чего - вообще непонятно. Бежевая субстанция, напоминающая пережеванный хлеб, выплюнутый прямо вместе со слюнями на тарелку и представленный, как еда. Тигнари опускает в это недоразумение палец. Холодная, как снег, склизкая и неприятная на ощупь, как слайм. От одного её вида пропадает даже маленький намёк на аппетит. Кажется, что если смотреть слишком долго - ранее пережеванный в фантазиях хлеб превратится в тысячу гнойников, из которых повалятся черви-падальщики. Бело-красное месиво из гноя и крови, а не каша. Тошно. Он с шумом опускается обратно на койку, а желудок сводит голодом. Кормят редко и невкусно. Он не ожидал чего-то изысканного, знал, что скорее всего, будет голодать. Но чтобы ему приносили такое... Будто смеялись. Жил он на подачки от своего Доктора. Дотторе захаживал каждый день, приносил что-то более съестное, что давал всегда после очередного осмотра, как поощрение. Не сказать, что какой-нибудь маленькой булочки с маком хватало на сутки, как нормальной еды, да и после каждой такой булочки юношу страшно клонило в сон. Да и вкус.. был у них странный. Словно помимо мака там было что-то ещё. Наверное, так и было. Ему плевать, если быть честным, что туда пихал этот безумец перед тем, как отдать. Тигнари съедал всё за секунду и даже не думал. Ел и доедал упавшие крошки, запихивая их в рот с несдержанной жадностью. Доктор в принципе был странным, мягко говоря. В моменты он был ласков и нежен, резко отменял опыты над Тигнари, отпуская его отдохнуть. Приносил что-нибудь сладкое или мучное, приносил обычную людскую еду и относился к юноше по-человечески. С ним тогда даже можно было поговорить, он охотно шёл на контакт и интересовался самочувствием подопытного, забавно шутил, ободрял его. Даже голос казался мягче, ниже и взрослее. Тогда они говорили обо всём, совершенно непринуждённо, особенно Лесной страж с интересом слушал новости из мира, происходящие за время его отсутствия. Но в моменты... это было чудовище. Более резкий голос, движения, а ещё постоянные разговоры о его хвосте и происхождении, от которых юношу уже тошнило. Он рассказал всё о своём роде, что было ему известно, но даже так Предвестник не унимался. Словно Дотторе было два. Один взрослый и мягкий, приносящий ему булочки, отменяющий болезненные эксперименты, а другой молодой, отвратительный. — Не голоден? — наконец этот более молодой Доктор разорвал тишину, перечитывая какие-то бумаги, что сжимал в руках. Должно быть, в них было всё, что он узнал о Лесном страже за это время: рост, вес, повадки, привычки, группа крови. Тигнари словно было два: один усталый и полностью голый на койке, а другой на потрёпанных листах бумаги. Один под капельницей с жидкостью неприятно-синего цвета, а другой - лишь как чёрные буквы, всё, что из человека вообще можно перенести на бумагу. — Тошнит, — слабо ответил юноша, смотря куда-то в потолок, — От пресного меня вырвет. — Не должно, — оборвал его Предвестник, недовольно хмыкнув, — ты даже слабее, чем была Коллеи. Она никогда не противилась тому, что давали. От упоминания Коллеи Тигнари сковали две противоречивые эмоции: отвращение к тому, что это создание вовсе их сравнивает и болезненное напоминание, зачем он тут - заменить её. Сейчас, если бы его не было, тут бы лежала эта бедная девочка, раздетая и обессиленная, напуганная. Это бы ей пришлось пытаться поговорить с чудовищем перед смертью, не ему. Эти мысли подействовали, как сильный отрезвитель, как понюхать нашатырный спирт. — Мне нужно съесть? — уточнил Тигнари, хотя прекрасно знал ответ. И даже без ответа пришлось бы. Гнойная каша вновь появилась перед глазами. Ложки не оказалось... как и вилки. Есть руками? Он растерянно посмотрел на Дотторе, ища у него ответ. — Что-то не так? — вопросил тот, откладывая бумаги, — Мне что, тебе помочь? — Чем есть? — Чем? — рассмеялись ему в ответ, — Ешь с помощью рук. Мне без разницы, хоть лакай, как животное из миски. Ты должен это съесть. Так вот, почему это воспоминание было столь же ярким, как и остальные. Это было самым первым унижением, что испытал юноша тут. Ни нагота, ни нужда быть подопытной крысой не унижали его столь сильно, как эта паказушность, сочившаяся в каждой секунде этого шоу. Это было столь по-детски театрально, что хотелось плакать от ощущения стыда, что ему вовсе приходится участвовать в таком. Кажется, у него даже заполыхали щëки от возмущения. — Не буду, — а ещё, это был первый раз, когда Тигнари воспротивился, показал своё недовольство и раздражение, — мне хватает того, что Вы используете меня, как подопытного. Я не буду есть это руками. — Хорошо, — ответил ему учёный, поднявшись со стула, — значит, помогу. Не руками, так прямо ртом. Больше Тигнари не противился. Не противился, когда его голову с грохотом приложили об эту злополучную тарелку, когда уткнули его носом в дурно пахнущую субстанцию, когда принудили это есть. Он захлебывался в каше, ухватившись за запястья того, кто выплескивал свою агрессию. Кажется, теперь Лесной страж полностью понимал свою ученицу. Невозможно жить так и не желать побега. Невозможно жить так и пытаться заполучить расположение того, кого ты ненавидишь. В эту секунду, когда щёк касался холод гнойного очага, названного едой, юноша думал лишь об одном: вот бы опустить туда лицо Дотторе. Стянуть с него маску и заставить вылизать это до чистоты, перепачкать ему все бережно уложенные волосы и выглаженную одежду. Заставить его страдать и плакать, захлёбываться в этом месиве так же, как сейчас юноша, чувствуя, как субстанция попадает во всё: в рот, в нос, забивает горло. Он не может дышать, кашляет и пытается повернуть голову, дабы откашляться, выплюнуть это. Страха не было. Была ярость. Это наказание продлилось меньше полутора минут, не на очень долгое время, конечно, хватило гнева Предвестника. Пальцы, сжимающие волосы, расслабились. — Тебе нужно это есть, ибо твой вес падает до критических значений, судя по отчётам. Тебе нужно это есть, потому что блеск твоего меха тускнеет. Опять мех. Его заботило только состояние хвоста юноши. И правда, мужчина часто обращал на него внимание, узнавал, какими маслами пользовался Тигнари для того, чтобы поддерживать блеск шерстки и заставлял продолжать ими пользоваться. За хвостом юноши следили больше, чем за ним самим. — Я не буду это есть, — Лесной страж выплюнул склизкую массу обратно в тарелку, подняв недовольный взгляд. Хотел плюнуть в лицо Доктору, но передумал в последний момент. Он не хочет отказываться от тех жалких подачек и моментов доброты, когда узнаёт о мире, о своих друзьях. Он не хочет отказываться от этого настолько, что вгрызается в свою гордость, вскрывая зубами ей шею. — В таком случае, что ты собираешься есть? Или хочешь умереть от голода? — а Дотторе всё так же улыбался, выуживая что-то из кармана медицинского халата. Скальпель, шприц или... плевать, Тигнари всё равно зажмурился, не желая знать, что тот собирается делать. — Грибы. Я хочу грибы... — ответил юноша, не обращая внимания уже на чужие действия. Доктор... достал платок? Ни холодного лезвия, ни острой иглы. Лишь маленький белоснежный платочек, вытирая им лицо Тигнари и недовольно бубня что-то себе под нос, с отвращением проходясь тканью по коже. Кажется, ему самому была омерзительна та каша, которой он хотел накормить своего подопытного. Вот же он... уëбок. Других, цензурных слов для этого не находилось. Тигнари бы отдал многое, чтобы запихнуть тому содержимое тарелки прямо в глотку и протолкнуть кулаком в пищевод. Это было первое унижение, полученное в лаборатории, первое сопротивление, подавленное Предвестником и... первый успех. Больше юношу не кормили за этот день, оставляя его в мучительном голоде. Но на следующий день уже была тарелка. Благо, в комплекте с целой одной ложкой - личной победой, что юноша сжимал в ладони. А вот наполнение... и правда, грибы. Отваренные и без специй, но грибы! Опята и лисички, белые, всё, что только можно. Пресные, как сама смерть, но до ужаса вкусные по сравнению с тем, что приходилось есть ранее. Это была не то, что победа, это был успех. Это было ликование и самая настоящая радость. Пресные и безвкусные, но это то, чего он смог добиться путём боли. Это его награда и счастье, трепетное продвижение! В то утро Тигнари съел их мгновенно, меньше двух минут ушло на то, чтобы опустошить тарелку под чутким надзором Доктора. Более того, юноша не оставил и кусочка. Он опустился обратно на койку. Маленькой порции ему явно не хватило, а ещё его вновь клонило в сон. Помимо грибного, он почувствовал и знакомый вкус. — Так вот, что Вы мне подмешиваете туда... снотворное, — бессознательно протянул он, ощущая, как тело становится совсем ватным, а свет заменяется темнотой. Лицо Дотторе, склонившегося над ним почему-то слишком близко, тоже пропадало в этой пелене. Это воспоминание даже вызвало слабую улыбку. Первые дни в лаборатории в памяти подошли к концу. Пора двигаться ещё дальше. В самое сердце его кошмара. Пора выяснить, что стало точкой кипения и привело к тому, что сейчас это чудовище лежит с раскроенным на две части горлом и, какого-то чёрта, не умирает. Юноша вздыхает повторно и замахивается ещё выше. В нём закипает ярость.