Экспонат

Мысли о Коллеи его спасали. Она была озорной и милой девочкой, после став такой же солнечной девушкой. С энтузиазмом училась и хотела стать врачом, до чего ей, конечно, было далеко, но мечты юной особы наставник не разбивал. Тигнари читал ей письма друзей из Мондштата, помогал лично на них отвечать. Он лелеял девочку, любил, как родную дочь и был несдержанно благодарен Сайно за то, что он привёл её. Разница в возрасте между подопечной и наставником была мала: всего пять лет. Она даже не ощущалась, но вот отношения их были по-настоящему, как у родителя и ребёнка. Любящий родитель никогда не позволит своему ребёнку страдать, любящий родитель может пожертвовать собой ради своего дитя. Интересно, как она там? Смог ли о ней позаботиться Сайно и как там сам Сайно? Он был интересным человеком. Сдержанным и упрямым, но с ним всегда было о чём поговорить. Разность темпераментов сливалась и они тянулись к друг другу, как протон притягивает к себе электрон. Дружба перерастала во что-то куда более нежное, чем можно было представить. Любовь. Только она робко зародилась в сердце, только то начало биться быстрее, как у него всё отобрали. Тигнари, пожалуй, скучал по любимому Сайно так же, как и по Коллеи. Он сожалел, что запомнил их такими разочарованными и грустными. Вот бы вернуться назад и исправить это, но как исправить - он не знал, да знать даже уже не хотел. Лишь надеялся, что они смогут позаботиться друг о друге, что Коллеи реализует свои мечты и станет первоклассным медиком, что Сайно сдержит молчаливое обещание, не рассказав ей правды. Худшее, что может случиться - она будет винить себя. Лишь бы не винила, лишь бы не думала, что ему тут плохо. Конечно, ему плохо, мучительно и ужасно, тут отвратительно. Но пока она об этом не знает - он будет это терпеть. Юноша посмотрел на свои руки и потемневшие вены. Кажется, в нём уже растёт что-то, от чего некогда он спасал Коллеи. Грудь его часто пронзала неизвестная боль, он хрипел и пытался сделать вдох, но клетка рёбер сжимала лёгкие с такой силой, что казалось невозможным даже думать, не то, что понять, как сделать жалкий вдох. В такие моменты подключенные к нему датчики светились красным, а в палату вбегали незнакомые люди, кто с чем: от сияющих разными цветами пробирками, до полотенец и блокнотов. После каждого приступа подобного характера он вновь отправлялся в небытие. Помимо кучи шприцов, что он видел, помимо капельниц и пробирок, помимо всего этого были даже относительно неплохие моменты. Иногда Дотторе в хорошем настроении приносил ему газеты, иногда это были книги. Когда он не брал в руки скальпель - он был неплохим собеседником. В иной обстановке Тигнари бы даже хотел с ним подружиться, если бы не знал о его деятельности. Мужчина был странным. Лесной страж часто думал о его личности, но та рассыпалась в его руках, как обсохшие крылышки мёртвой бабочки или погоревший плесневик. Он не мог собрать эту мозаику не потеряв какую-то важную часть. Дотторе всегда уходил под вечер, возвращался в обед и послеобеденный перерыв. После обеда он был всегда более агрессивный, чем до обеда. Обычно после обеда Тигнари приходилось держать язык за зубами и терпеть все нападки, унижения. Иногда в такое время он чувствовал себя псиной, которую, если захотят - напрочь утопят. Кажется, в одной из книг, что ему дали, он даже читал такую историю. В Снежной все книжки такие? Его тягали за волосы и заставляли унижаться, ломая на части, а потом вновь собирали на утро. Сначала делали ему больно, жгли кожу раскалённым железом, а потом кормили. Его тело изрезали шрамы от бесконтрольных операций. Кажется, ему переворошили все внутренности. Разломали-починили. Так и шла его жизнь. А ещё Доктор по утру не мог вспомнить какие-то их... эм... стычки. «Откуда синяк?» - поинтересовался он однажды, указав на бок юноши, словно не помнил, как сам день назад за непослушание повалил его с койки и со всей силой заехал туда тяжёлой подошвой сапог. Как только не сломал чужие кости оставалось загадкой.

***

Сейчас двенадцать дня. До обеда ещё есть время. За дверью прозвенела связка ключей, кажется, вот, как и по расписанию, вернулся Доктор. Уже по одному шагу и манере этого самого вышагивания юноша мог чётко определить в каком тот пребывает расположении духа и можно ли будет попросить у него что-нибудь, не опасаясь за свою жизнь. Кажется, сейчас Дотторе в отличном настроении судя по тому, как быстро и ритмично он шёл. Тигнари чуть поправил шëрстку, сделал лицо менее счастливым на случай ошибки в своих расчётах. Он тут уже два месяца. Он стал хорошим актёром, как минимум, для одного зрителя. — Доброе утро, — мужчина спокойно и по-хозяйски зашёл в комнату, закрывая за собой дверь на тот же самый ключ. Пару раз Тигнари ловил себя на попытке заполучить эту связку и каждый раз одергивал руку. Побег был ему бесполезен. Не смотря на всё, Дотторе держал своё обещание и Коллеи была в безопасности. А значит и Тигнари, будучи ответственным юношей, будет держать своё. Никуда не сбежит. — Доброе утро, как Ваша работа? — Лесной страж щупает почву, как будто опускается в мутную воду, под которой не видно дна и невозможно понять, где же будет огромная брешь, а где будет гладь. Он пробирается плавно, сначала заходит по колено, а потом по пояс. — Как обычно. Твои результаты и показатели улучшились по сравнению с прошлым месяцем, твоё тело практически усвоило основу для введения останков падших, — замечательно. Учёный и правда в прекрасном расположении духа. Разбирает свою сумку в поисках чего-то, а Тигнари уже не так опасливо спускается с больничной койки и на носочках подходит к нему, не обращая внимания на холод кафеля, встаёт на всю стопу и заглядывает Предвестнику за плечо. Тот наконец достаёт что-то, а точнее: книгу и небольшой связок из приятной ткани, — Твои успехи не могут не радовать. Ты прочитал то, что я приносил раньше? Тигнари активно кивает и всматривается лучше, пока ему протягивают тот самый свёрток с книжкой. От свёртка пахнет чем-то до ужаса приятным, мучным и скорее всего, вновь сладким. Ему снова принесли эти подачки, как чудно. Если бы раньше он расценил такое, как унижение, сейчас был искренне рад и подобному. — Что-то холодновато тут, — тянет Дотторе, проходясь по комнате и не обращая внимания на юношу, вовсе поворачивается к нему спиной. Тот пользуется моментом и наклоняется, заглянув в сумку, чуть оттягивая застёжки и пытаясь узнать её наполнение. На дне он видит две вещи: связка ключей и... скальпель. Очередной. Мужчина чуть цокает каблуками сапог о кафель, вынуждая юношу моментально повернуть голову. Предвестник всё ещё стоит к нему спиной, а Тигнари мысленно рассчитывает то, что, скорее всего, опять решит оборвать. Но что-то не так на этот раз, а он даже не понимает, что конкретно, пока не замечает, как тихо тянется в сумку, а меж пальцев ложится холодная ручка медицинского прибора. Его пробивает жар и озноб, дрожь и моментальное спокойствие, стоит холоду железа обжечь кожу. Он прячет скальпель в книгу, отходит от сумки, садясь на свою кровать и разворачивая свёрток. Этот день тоже отпечатался в памяти. Так вот, когда он заполучил своё оружие... Но почему воспользовался им так поздно? Почему терпел? Если уж не ключи, то скальпель. Как минимум, в экстренной ситуации это какое никакое, а средство самообороны. Глаз Бога изъяли у него сразу же, как он ступил за порог этого места. От украденного прибора его сердце опускается в желудок, а после уходит в пятки. Голая кожа покрывается мурашками то ли от холода, то ли от осознания того, что он делает. Нужно отвлечься и не подавать виду. Тигнари нюхает принесённые ему лакомства, опять ощущая знакомый запах, как выяснилось, лекарств, которые юноша ранее посчитал снотворным (пускай и валился он с их действия в беспамятство так же, как и от ранее упомянутого снотворного). Ах, а Дотторе не изменяет своим принципам! Их нужно было употреблять прямо с едой, неразрывно друг от друга, поэтому лучшим решением так и оставалось подмешивать их в еду. Лесной страж, уже привыкший за это время, запускает угощение в рот, прожевывая излишне быстро. — Тебе тут не слишком холодно? — интересуется Предвестник, садясь рядом с Лесным стражем и оглядывая его. А Тигнари внутренне жмётся, проталкивая кусочек угощения со значительным затруднением. Во рту сохнет. Он убирает книгу со свертком на другую сторону койки, как бы так, чтобы якобы не мешало Доктору. На деле прячет и боится раскрытия своего воровства. Почему-то сейчас от вопроса тому непривычно стыдно от собственной наготы. Сначала он стеснялся, когда обнаружил себя совершенно без одежды в этом месте, стыдливо сводил ноги и прятался, но потом привык. Сейчас же стыд накатил вновь от такого вопроса и взгляда. Тигнари запихнул в рот ещё одну булку, хвостом прикрывая паховую область и быстро проглатывая еду. Щеки краснеют. Очень кстати, между прочим. — Холодно, даже очень, — тихо признаëтся он, выкручивая свои актёрские способности на максимум. Получить свою собственную одежду тут - его мечта номер два после того, чтобы начать нормально питаться. Он откладывает подачку сбоку от себя, на книгу, закрывая её таким образом, потом поворачивается к Доктору и слегка вздыхает, — Мне всё ещё стеснительно ходить так, — сказать, что ему противно строить из себя нечто такое - не сказать толком ничего, скорее, стыдливо промолчать. Но что поделать, оказывается, на внешнюю невинность Предвестник может купиться с большей охотой. Хотя даже это работало не всегда, а после обеда - вовсе никогда. Странно это всё и подозрительно. Словно юноша играл в игру, правила которой ему забыли рассказать. Словно играл с двумя людьми. А людьми ли? Тигнари ждёт пару секунд, а потом заставляет себя приблизиться. С опаской, с внутренним отвращением, но приблизиться к мужчине и распахнуть глаза, чуть прижав ушки к голове. Он хватается руками за чужую одежду и чуть тянет на себя, улыбается. А в голове что-то трещит на части и рвётся, стоит расстоянию между ними сократиться до парочки сантиметров. Непозволительно близко, запах от мужчины становится слишком яркий: какой-то одеколон, что вблизи становится столь сладок, что начинает подташнивать. Юноша понимает, что хочет впиться ногтями тому в лицо и расцарапать его, оставляя кровавые полосы. Более того, он практически делает это. Тянет одну руку, но видя чужую ухмылку - мысленно бьёт себя по щеке. Его будто пробивает током в несколько тысяч вольт разом, ошпаривает кипятком его душу, заставляя быстро сменить движения. Ладонь ложится на открытый участок кожи, не царапает, а гладит. Кажется, Лесной страж переоценил свои актёрские навыки. Его сейчас стошнит от этой ситуации. Он чуть уводит взгляд, убирает руку и просто держится за одежду, из последних попыток стараясь не упасть в грязь лицом. Нельзя, нельзя. Что же он творит? Всё это время он мнил себя жертвенником, тем, кто отдал себя на съедение монстру за жизнь своей подопечной, а сейчас принимает от этого монстра подарки и собирается выпрашивать ещё? Что это если не предательство? Но разве он уже делает мало? Разве он не заслуживает попытаться сделать свою жизнь лучше даже таким способом? Дотторе сдержанно хихикает. После обеда бы такие фокусы были жёстко пресечены, а за них последовало бы наказание. Сейчас же чужое запястье просто чуть сжимают, а голову за подбородок поворачивают в свою сторону. — Хочешь тепла и боишься его попросить? — спрашивает мужчина излишне тихо и игриво. Как жаль, что Тигнари обладает достаточно чутким слухом, дабы расслышать этот вопрос. Его вновь пробивает током, а к горлу подкатывает ком. Скальпель... Покончить с Предвестником - и опасности нет! Просто воткнуть остриё ему в глотку и никакой Глаз Порчи не сможет спасти его от смерти! Только вот, тогда Тигнари спасовал, испугался предпринимать такие радикальные действия... Ох, как же он тогда был наивен. Не знал всей ситуации. Он пытается найти в себе силы выдавить оправдание, пока рука Доктора ложится на его щёку, слегка поглаживая по ней. Тигнари хороший актёр, он берёт последнюю волю в кулак и вновь улыбается, с некоторой дрожью накрывая чужую ладонь своей. Для одного он дрожит от страха, для себя же - от отвращения. Дрожит, пытаясь унять рвотные позывы и не опустошить желудок прямо тут. — Можно ли мне одежду? В ней определённо будет теплее, — он смотрит долго, пристально, не отстраняется, но чем дольше длится молчание - тем хуже он скрывает свои подлинные эмоции. Кажется, что секунды превратились в часы, а те, в свою очередь, в дни. Дни, за которые он тут сгниет к чертям, пока дождётся ответа, — Простите за наглость, — пытается скрасить ситуацию Лесной страж, чуть опуская голову, но его заставляют держать её ровно. Предвестник его разглядывает, опять растягивает этот процесс. По-садистки наслаждается мучениями подопытного и даже не скрывает. Человек или нет... чудовище. — А мне что будет за это? — резкий и неожиданный вопрос, поставивший юношу в полное недоумение, которым Дотторе упивается: начинает громко хохотать от такого, вторую руку распологает на бедре Тигнари, давая слишком откровенный намёк. Хохочет, радуется, как опьяненное животное на охоте - предвкушает. Что сделать? Неужели не получилось заполучить что-то так просто? А получится ли потом? Тигнари корит себя, мысленно ненавидит, что не продумал такой исход событий, но действует он быстро. Его губы касаются щеки мужчины в лёгком поцелуе, а после юноша тут же отстраняется. — Думаю, этого будет пока достаточно, — говорит он, отпуская одежду Предвестника. А Дотторе смеётся ещё громче, отстранившись и чуть прикрыв рот рукой, будто намеренно закрывая свои острые зубы. «Да уйди уже ты, уйди, хватит тут сидеть! Согласись и сгинь с моих глаз!» - прогоняет его юноша в мыслях, не вынося его присутствия более. И мужчина будто чует, слегка приподнимает маску и хмыкает, поправляя её. — Хорошо, тогда завтра я принесу тебе что-нибудь, — соглашается наконец Дотторе, вставая с койки и забирая сумку. Тигнари пропускает испуганный вздох, когда мужчина чуть вглядывается в содержимое. Заметил? Понял, что пропало? Но кажется нет...Доктор хмыкает и спокойно поворачивается к выходу. Только вот на прощание, вместо привычного «До встречи» он выдаёт что-то интереснее, — Только «этого» хватит лишь на одежду. Я жду что-нибудь интереснее, как оплату к твоим следующим желаниям. И дверь с грохотом захлопывается за ним. Тигнари ждёт минуту, вторую, пока не осознаёт, что он остался один. Пока шаги в коридоре не ранят слух и он не остаётся в гнетущей тишине. Лишь мороз молчания и не более того. Он утыкается носом в поджатые колени, тихо скулит и всхлипывает, а потом плюётся, пытаясь вытереть свои губы простыней, вытереть всё лицо, а в особенности щеку, которой касалось это похотливое создание. Вот бы содрать с себя эти губы, содрать вовсе к чертям собачьим, отрезать себе всё, чего касался этот урод. Запястье жжёт, а чужое тепло, ещё остающееся на теле, оборачивается в ужасный зуд. Лесного стража передёргивает, его тошнит, его разрывает на части. Ему мерзко, он опускается на пол и громко кашляет, пытаясь избавиться от всего, что сегодня почувствовал. Он расчесывает себе кожу до крови, а ощущение этих прикосновений не уходит. Зуд становится сильнее и он впивается ногтями в самого себя, раздирает кожу на бедре до тех пор, пока ему не становится адски больно. Даже таблетки, что были намешаны в еде, не спасали. Эти прикосновения...Их словно выжгли на нём раскалённым металлом, оставив яркие ожоги и следы. Будто его тело навеки опорочили тем, что вовсе прикоснулись к нему. Более того, он сам опорочил его, когда поцеловал это чудовище. Как бы тот не усыплял бдительность юноши до обеда, как бы не был ласков, Тигнари всё ещё находится под сильнодействующими препаратами, его хвост тускнеет и лезет от них, а слух обостряется до того, что он может слышать даже чьё-то тяжёлое дыхание за стеной. Нервоз нарастал в нём. В нём нарастало безумие. И сколько бы подачек ему не принесли - этого никто менять не собирается. Надежды ведь никто не обещал. Глаза наливаются слезами, а отчаяние подходит к горлу комом, желая вырваться с громким криком. Он ощущает себя продажным. За подачки и спокойные дни готов сделать, что угодно. Ему слишком отвратно смотреть на себя и своё тело. Даже мысли о подопечной совсем не спасают сейчас. Иногда кажется, что лучше бы тут была она - Лесной страж бьёт себя по щеке за такие мысли, бьёт так сильно, что шлепок эхом отходит от стен. Тело шатает, его пробирает гнев и он с силой ударяет о пол, а потом снова, опять, ещё раз, пока костяшки не начинают кровоточить, а с грязных, от этого поцелуя, губ не слетает болезненный стон, который юноша тут же приглушает ладонью, дабы не назвать на себя лишнего внимания раньше возвращения Доктора. Этот день Тигнари определённо запомнил, как день своего падения. Как день, когда он согласился со своей судьбой и более того, принял её окончательно. Казалось, что принял, но у всего есть свой предел. Это было лишь начало конца. Тигнари встаёт на колени и смотрит на свёрток, а после одним движением заставляет себя съесть разом всё, что там лежит. Он запихивает это себе в рот, пачкается и доедает крошки, давится, но продолжает. После берёт скальпель, хочет сначала воткнуть его себе в шею, но вновь мысленно запрещает: это не входит в их договор, от этого пострадают все. Он прячет скальпель в простыни. К нему никто не заходит вне рабочего времени, кроме Доктора, а если заходят - в исключительных ситуациях. Яркий химический привкус становится столь чётким, что появляется ощущение, что препаратов тут куда больше, чем было в других. Ему плевать, лучше бы там был мышьяк или цианид. Да что угодно, что убьёт его прямо сейчас. Лесной страж прижимается спиной к холодному полу, а его тело вновь расслабляется. Каждая мышца перестаёт его слушаться, даже голова. Боль утекает, как песок сквозь пальцы. Он закрывает глаза, чувствуя, как вместе и с болью уходят его эмоции: сначала уходит гнев, потом отвращение, а потом страх. Всё плывёт и успокаивается. «Тигнари... » - его зовёт мягкий и спокойный голос. Сайно. Лесной страж улыбается и прощается со своим сознанием на некоторое время. Его хватают за руку, уводят в сторону и он вновь в лесу Авидья. Рядом Коллеи, Сайно, рядом все его знакомые и друзья. Он смеётся и слушает шутки от них, такой радостный и счастливый. Он так рад... И так нежно, так цветочное благоухает его сновидение, совершенно не опороченное чужими липкими, от похоти, прикосновениями. Он счастлив лишь там, где его друзья. Он счастлив лишь с ними. Как жаль, что меньше всего на земле он хочет увидеть их в этом месте. Его не нужно спасать, не нужно рисковать. Это главное для него. Ему нужен только сон и знание того, что они в порядке. Правда, это всё, чего бы ему хотелось тогда. Сейчас же им ничего не движет, кроме желания избавиться от этого всего. Из тяжёлых мыслей вновь выводит радость сна: Сайно хватает его за руку и уводит от остальных людей, всё дальше и дальше плывут они куда-то в лес. Между крон живых деревьев, ещё не обоженных огнём. Всего пару секунд и махаматра оказывается так близко, что захватывает дух. Тёплые руки ощущаются слишком ярко для сна, а вдруг это реальность? Ах, как бы чудно было, как прекрасно! Ни о чëм думать ему нет сил, кроме человека напротив, кроме его аккуратных, нежных прикосновений. «Я тут давно подумал» - ах, милый Сайно пытается что-то сказать! Такой серьёзный, но робеет от каждого взгляда, как малое дитя! Столь забавной картины Лесной страж ещё не имел возможности наблюдать, как смущается столь серьёзный человек, как генерал махаматра. «Тигнари, я люблю тебя» - в голове сотни искр радости и счастья. Словно фейрверк. По телу бегут мурашки. И стоило ли это того, чтобы убегать так далеко в лес? Неважно! Никогда не было никакой лаборатории, не было никакого Доктора и мучений. Всё всегда было и будет хорошо, как минимум, пока рядом Сайно, столь мило краснеющий от своих чувств. Тигнари подходит ближе, переносит ладони тому на мягкие щеки, поглаживает и не желает отпускать. Он хочет ответить взаимностью, сказать эти сладкие слова, обрадовать и признаться. — Я... тоже тебя люблю, Сайно. Пациент поднимает руки вверх, оглаживая пустоту, пока вокруг него сбегается медперсонал. Нужна промывка желудка. Передозировка, следствие - яркие галлюцинации, острый бред. Не было никакой поляны и тёплых признаний под тенью листвы. Ничего не было. И не будет. Сейчас Тигнари уже не чувствует этой сладости, что чувствовал в тот день. Лишь горечь переполняет его сердце. Лишь горечь. Прости, Сайно, он так и не скажет тебе эти слова в живую. Прости.