Милое дитя

— Вы уже уходите? Кейл задаёт этот вопрос совершенно невзначай, вскользь и будто бы случайно. Он лениво поддевает пальцами сыр, вертит его в руках, разглядывая ровную, едва шероховатую нежную белую текстуру с вкрапинками полезной специально выведенной голубой плесени. Эрухабен, сидящий в кресле напротив, не спешит с ответом, проводит пальцами по горячей чашке с чаем. Его губы расползаются в усмешке и в комнате раздаётся звучный хмык. — Разве у меня есть причины оставаться тут дольше? — древний дракон переводит взгляд с искрящейся в свете камина янтарной жидкости с плавающими в ней соцветиями трав на рыжего парня. Кейл полуразлегся на диване, упорно стремясь к тому, чтобы слиться с ним, но, несмотря на общую леность картины, взгляд его всë ещë пронзителен. Раон присоединился к ним спустя время и сейчас, прикрыв глаза, устроился под боком у дворянина, впритык к укутанному в одеяло комку. Кейл гладит их обоих, время от времени останавливаясь то на чешуйчатой макушке, прямо между маленьких аккуратных рожек, то на непослушных пушистых прядях торчащей из одеяла маленькой головы. — Вы ей понравились, — парирует парень. — Я бы сказал, что твоë дитя меня больше боится, чем восхищается, — прерывает его древний дракон. Едва суженные вертикальные зрачки глаз сверкают золотом, и Кейлу кажется, что это искры снисходительного смеха в его глазах. — Дедуля Голди, ты можешь остаться подольше. Ты и вправду нравишься моей младшей, — Раон открывает голубые яркие глаза, пока рука Кейла замирает на макушке девочки, прямо над ухом. — Я поставил звуконепроницаемый барьер, человек! Я очень умный и предусмотрительный дракон, так что можешь не бояться, что моя милая младшая проснётся! Раон всë ещë лежал, свернувшись клубком, ведя себя тихо и спокойно, не размахивая крыльями и лапами. Кейл видел в этом милую заботливую черту старшего брата, но также дело было и в том, что он видел тонкую, худощавую детскую ручку прямо поперек чёрного чешуйчатого торса. — Она ходит за вами по пятам, Эрухабен-ним, — усмехается Кейл, припоминая, как однажды застал эти неловкие детские преследования. Золотой дракон дёргает тонкой бровью, но никак это не комментирует, лишь вздыхает. — Ты ведь не за этим пригласил меня на это чаепитие, несчастный ублюдок, — эльф не спрашивает — лишь констатирует факт, и Кейл усмехается, подтверждая всё его догадки. — Беспокоишься за эту химеру? — Марианна. Еë имя — Марианна. — Верно, Марианна, — Эрухабен произносит это легко и невозмутимо, и чашка опускается на стол уже пустой. Два дракона постарались на славу, оттапливая виллу в краткие сроки и восстанавливая его внутренние и внешние тепловые барьеры, временно нарушенные всплеском ледяной магии. И хотя Эрухабен и выглядел так, словно его заставили делать что-то совершенно ненужное и глупое, Кейл видел скрытую заинтересованность золотого дракона в этой ситуации. Магическая лихорадка — редкое явление. «Редкое для всех, но не для тысячелетнего дракона», — так думал Кейл. — Я буду появляться тут время от времени, можешь не беспокоиться. Тем более, сюда также прибудет Розалин, разве нет? — Эрухабен не видел необходимости в своем постоянном присутствии, однако он не был уверен, что если вернётся в своë логово насовсем, этот детский сад не нагрянет к нему в гости уже лично. Кейл старается не думать о том, какой шухер тут устроит рыжеволосая магесса, которая при последнем их разговоре выглядела несколько взбудораженной. — В любом случае, — продолжает древний дракон, — Кейл, ты не думал, что Марианна слишком осознанна для человеческого ребёнка, родившегося чуть больше месяца назад? — Наша младшая очень умная! — вставляет Раон гордо, всë же меняя положение, чем заставляет ненадолго погрузиться комнату в тишину. — Она и вправду быстро учится., — начинает Кейл, его приглушённый голос разрезает повисшую настороженную тишину ножом по маслу, но парень ловит насмешливый взгляд золотого дракона и отвечает ему понимающей улыбкой, — но вы не это имели в виду, так ведь? У вас есть какие-то догадки? — Ты ведь знаешь, что детёныши драконов с самого рождения обладают всеми необходимыми знаниями и интеллектом для выживания во внешнем мире? — дождавшись согласного кивка парня, Эрухабен продолжает. — Сперва я решил, что это из-за сердца дракона, использованного в качестве материала для создания химеры. — Но она совсем не похожа на дракона-полукровку, — добавляет Кейл, опуская взгляд вниз, к детям, и встречаясь взглядом с настороженными голубыми глазами чёрного дракона, внимательно слушающего их разговор. Золотой дракон выдерживает паузу, формулируя объяснение на более понятном языке. — Сердце… адаптировано. Даже, вернее, подавлено. — Мировым Древом? — Верно. Ты и сам знаешь, что драконы — сильнейшая раса, и проводить эксперименты над нами бесполезно, — он улыбается, но в его словах Кейл улавливает сдержанный гнев. Сердце Кейла начинает биться быстрее. — Дедуля Голди, не пугай моего человека! — вместе с этими словами укрытая под одеялом девочка начинает беспокойно возиться. Марианна просыпается на секунду, пытается вынырнуть из одеяла, но мягкие размеренные прикосновения не дают очнуться, монотонный знакомый голос, словно прорвавшийся сквозь толщу воды, успокаивает, а тёплая чешуя под рукой становится ещё более усыпляющей грелкой. Ребёнок моментально засыпает. — Я смотрю ты вжился в роль, — усмехается Эрухабен, наблюдая картину агрессивного усыпления ребёнка, устраивающего тихий незаметный хаос то тут, то там на протяжении этой недели. Давление ощутимо падает, когда он делает один долгий глоток вновь налитого горячего чая. — Она — наша дочь, это очевидно, — Раон дергает чёрным блестящим когтем и Кейл видит прозрачный купол, возникающий на месте прошлого, экстренно разрушенного. Его ребёнок был жутким в плане чуткости, и если переставал слышать чьё-то присутствие, мгновенно просыпался. Мысль о том, почему у неë такие страшные привычки, совершенно не нравилась Кейлу. — Как и драконы, Мировое Древо очень тесно связаны с богами, поэтому сердце дракона и ветвь древа действительно подавили друг друга без конфликта, — Эрухабен игнорирует маленького чёрного дракона, но давление ощутимо падает. — А добавив туда тёмную ману и, как ты говоришь, чёрное отчаяние, они ослабили оба… компонента настолько, что они совершенно не конфликтовали при связке. Поэтому она действительно почти обычный полукровка. Золотой дракон пожимает плечами и закидывает ногу на ногу, давая Кейлу время обдумать услышанное. Даже так, в расслабленной обстановке, в полутьме вечера, в комнате, освещённой лишь огненными всполохами камина и канделябров, в обстановке, блещущей роскошью и демонстрирующей богатство семьи Хенитьюз в целом и самого Кейла (он в этом никогда не признается) в частности, Эрухабен, древний золотой дракон смотрелся чрезвычайно роскошно. Кейл не был удивлён тому, что Марианна ходила за ним по пятам. Этот ребёнок в первую очередь содрал с мундира своего отца золотую пуговицу и отдал еë ему, Кейлу. Воистину прекрасная дочь. Кейл уже знал, как применять таланты и наклонности своей дочери. Это обещало быть очень прибыльным. Сейчас Кейла беспокоило несколько другое: — Этот лёд не мог быть атрибутом дракона, чье сердце использовали при создании яйца? Эрухабен знал, что он спросит именно это. — Нет, это не атрибут. Атрибут — это сугубо индивидуальная способность каждого дракона, еë невозможно наследовать, можно лишь приобрести в процессе фазы роста. Это просто магический лед. — Он был очень холодным, человек! Даже когда мы были на севере, я не видел такого холодного и сильного льда! — вмешивается Раон и достаёт из пространства небольшой кусочек размером с шарик для пинг-понга. С кучей сколов, он переливался голубыми бликами, словно драгоценный бриллиант, и сквозь него Кейл мог четко разглядеть поблескивающие черные чешуйки лап Раона. Протянув руку к этому кусочку, он кончиками пальцев коснулся сколотого куска и тут же одернул руку. «Можно ли из этого льда сделать переносную холодильную камеру?» Кейл ничего не понимал в магии, но у него были драконы, поэтому он ждал дальнейших рассуждений золотого дракона. — Если это не атрибут и не древняя сила, то это лишь магия, однако этот лëд выходит за рамки обычного льда. Его очень тяжело растопить. На создание такого сильного заклинания при плохом контроле уйдёт колоссальный объем маны, от которого твоя прилипала должна была свалиться без сил, а не скакать подобно горным козлам к тебе в нору, — Эрухабен дёргает бровью в ироничном выражении, которое Кейл благополучно игнорирует. — Помимо настолько большого объема маны вы не заметили ничего другого от сущности дракона? Эрухабен пускает смешок, заметив реакцию Кейла на подтрунивание, но благосклонно ответил на его вопрос: — Разве что то, что она выглядит именно так, — он неспешно указывает пальцем на девочку, и Кейл знает, что под этим он имеет в виду то, что реальный возраст его дочери не соответствует еë телосложению. — В таком случае, от ветви Мирового древа тоже могло что-то остаться, — Кейл перебирает в памяти всë, что успел заметить и узнать. — Элементали от неë в жизни не отстанут, — подтверждает его опасения древний дракон, и Кейл автоматически проводит по волосам спящей девочки рукой в успокоительном жесте. Бедный ребëнок. — Есть ещë кое-что, о чем я хочу тебя спросить, Кейл. Парень поднимает голову. — Ты уверен, что этот ребёнок не помнит ничего из того, что творилось с яйцом? Кейл ловит пристальный взгляд Эрухабена и, моргнув, уточняет: — Что вы имеете в виду? — Ты и сам заметил, зачем мне повторять? — Кейл усмехается, понимая, к чему клонит светловолосый эльф. — Скажу тебе вот что. Ни один человеческий или эльфийский маг не может слëту наколдовать что-то, чего он ни разу в жизни не видел или не понимает. Поэтому либо твоя прилипала совсем не прилипала, и гоняет на улицу по первой возможности, а не торчит у тебя под боком каждую секунду… — Либо она помнит то, что помнит яйцо? — Эрухабен кивает, отставив чашку в сторону и поднимаясь с кресла. Кейл мог бы допустить такой же вывод, к которому пришёл древний дракон, если бы не ещё одна вероятность. — Ну или в крайнем случае у тебя просто гениальный ребёнок, — усмехается древний дракон, подходя ближе и небрежно кидая ему в руки золотой браслет с простым орнаментом из лоз. — Это магический накопитель. На какое-то время сойдëт. Помимо этого тебе стоит найти ей и учителя по обращению с тëмной маной. Кейл кивает. Он уже обсудил это с Альберу, и они пришли к взаимопониманию в том плане, что этим займётся сам кронпринц и Таша. — Дедуля Голди, я не могу тебя проводить, — машет ему пухлой лапой Раон, крепко обнятый во сне Марианной. По мордочке маленького дракона было понятно, что двигаться он не собирается. — Приходи почаще! «Из него выходит неплохой старший брат», — думает Кейл, думая о том, что ему нужно будет перенести этих двоих на кровать. Он был не настолько уверен в своих силах в этом плане. — «Может, попросить Чхве Хана?» — Да-да, малыш, — отмахивается от них золотой дракон, тут же исчезая в свете телепортационного круга.

***

<…> В небольшой библиотеке виллы, заполненной со всех сторон массивными шкафами из красного дерева, в углу, совсем рядом с зоной отдыха и чтения, где посреди большого ворсистого ковра были то там, то тут раскиданы подушки, свёрнуты пледы и тёплые одеяла, расставлены специальные низкие столики и обычные столы, на угловом широком шкафу, в лучшей для обзора комнаты точке можно было едва заметить всполохи алого с золотым, словно перья феникса, покрытые в дневном свете отблесками яркого пламени. Марианна в раздумьях лежит почти под потолком, время от времени оглядывая комнату, взглядом останавливаясь то на пылинках, витающих в воздухе, словно частички пороха, подкинутые небрежно вверх, то на прыгающих в разные стороны из витражных оконных вставок разноцветных солнечных зайчиках, то на пестреющих всеми оттенками зелëного растениях, то на снующих из стороны в сторону элементалях. И не скажешь, что на улице зима и мороз. Она выцепила время крепкого дневного сна еë бдительного папани и гиперактивных детей, чтобы побыть в одиночестве и хорошенько подумать. Нельзя сказать, что ей не хотелось спать, но, находясь рядом с Кейлом и гиперактивными детьми, Марианна не могла надолго погрузиться в себя, выпасть из реальности, попытаться хорошенько обдумать, что происходит. Марианну занимали делом, играми, развитием, другими помогающими и развивающими штуками, учили ходить, брать предметы, пользоваться столовыми приборами, вытирали платком лицо, когда она промахивалась с ложкой или вилкой… Этим всем занимались так основательно, что она попросту не могла уйти в себя надолго. Марианна не хотела находиться в удушающей горло тишине, давящем на душу покое одиночества, но это то, что позволяло задать себе вопросы и найти на них ответы. Она копается в памяти, пытаясь вычленить моменты, вспоминает образы, слова, дорогих сердцу людей, она помнит многое, но потом, когда заходит за двадцать три-четыре-пять… Воспоминания становятся блеклыми, отрывистыми, словно лоскуты шёлкового полотна, грубо сшитые льняной нитью. Это доставляет смутный дискомфорт, словно так не должно быть. Марианна не помнит своей смерти. Она думает, что это к лучшему и не заостряет внимание лишний раз, чтобы не терзать себя глупыми сомнениями, догадками, лишними тревогами. Может быть, она умерла от болезни, лёжа на больничной койке, пропахшей потом и горькими медикаментами? Может быть, она просто уснула в своей мягкой кровати в тесной квартирке-студии, размером в двадцать пять квадратов и умерла, так и не проснувшись? Может быть еë убила шальная пуля или какой-то случайный кирпич, свалившийся прямиком с высотки на голову? Она, на самом деле, понятия не имела. Да и знать не особо-то хотелось. Такие мысли так и норовили остаться в голове надолго, скрести острыми когтями тоски по былому по еë сердцу, но быстро выветривались ласковыми прикосновениями еë папы и папани. Марианна за это время искренне полюбила их, поэтому она старалась даже не думать о своëм прошлом. Зачем думать о чём-то уже настолько неважном? Ей это не принесёт никакой пользы. Девочка долгое время разглядывает мельчайшие детали изящного золотого браслета, подаренного ей, по словам Кейла, Эрухабеном. Она была уверена, что старый дракон попросту сбежал, задолбавшись возиться с оравой детей. Марианна была равнодушна к подаркам, которые ей дарили, но любила символы. Символы чувств, мыслей, намерений. Она знала, что еë отец, Альберу Кроссман, испытывает вину за своë отсутствие рядом, а потому он выделяет время в графике, использует его на полную, чтобы возместить неполученное. Она могла связаться с ним в любое время, и он всегда отвечал, как бы ни был занят, если посудить на первый взгляд. Когда папе звонил лично папаня, он всегда встречал его реакцией напряжённого ожидания, словно пару раз обжёгся, не ответив на звонок вовремя, и теперь брал устройство абсолютно всегда. Марианна была согласна — игнорировать Кейла было невозможно. Это было в его духе: оставить что-то внезапное, пока не видно. Она тоже один раз обожглась, когда решила, что еë оставят в покое, если она будет игнорировать вопросы о том, какая одежда или еда ей нравится, что ей хочется. В итоге брали или готовили всë, что возможно. От такой траты средств у Марианны всë неимоверно сжималось внутри. Будучи воспитанной в семье среднего достатка, она знала цену деньгам, знала, что значит «разумные траты». В какой-то степени иметь возможность вот так легко тратить деньги было круто, но с другой стороны… Сколько у папани вообще денег? Девочка отвлекается на парящую в воздухе книжку с картинками, которая ювелирно точно ложится ей в руки, и вновь потирает тёплый золотой браслет на руке, который то и дело норовил упасть или сползти. Ей приходилось надевать его на зону плеча, повыше, чтобы не потерять случайно. С этим браслетом неприятное гнетущее чувство поутихло, да и сама золотая побрякушка ей очень нравилась. У неë никогда не было таких раньше. Когда заканчивались все логичные отговорки, Марианне просто приходилось признавать, что ей не хотелось потерять подарок Эрухабена. Цацка от чертового древнего золотого дракона, выглядящего так, словно он какой-то корейский айдол или сраная голливудская топ-модель, прорвавшая все чарты и получающая заказы от всех журналов мод? О нет, такие вещи просто категорически нельзя терять. Марианне приходится признать и то, что она очень близка к тому, чтобы основать фан-клуб, но нет, нет-нет-нет, она не будет как эти сумасшедшие фанаты, ни в коем случае, ни-за-что и ни-ко-гда. … Ну, может, совсем чуть-чуть? В разумных пределах? Можно же? Она с силой, не справившись с наплывом противоречивых эмоций, откидывает книгу в сторону, даже не смотря на листы, обложку и непонятные надписи, ничем не напоминающие ей те языки, с которыми она знакома, и тыкает пальцем в воздух, туда, где видит пушистый мягкий шарик. Книга бьётся о стену и мёртвым грузом падает со стеллажа вниз, разворачиваясь на страницах с картинкой поцелуя принца и принцессы, а элементаль ветра с хохотом отлетает за книжный стеллаж прятаться. Спустя время эти затейники сповадились выпрашивать у неë ману на шалости. Марианне не было сложно, нет, даже наоборот, это снимало напряжение и позволяло ей тренироваться (тренироваться, честно говоря, не хотелось, но лучше так, чем чувствовать себя хреново). Только вот наделённые маной элементали творили такую лютую дичь, что ей уже кучу раз приходилось извиняться за некоторые казусы. Ещё хуже становилось, когда эти самые элементали одалживали силу ей самой со словами, что по-хорошему нужен бы контракт, но им плевать на всё это с верхушки Мирового Древа. Раз работает, значит, работает. Именно поэтому она сейчас сидела здесь, наверху, свесив ногу в чёрной детской туфельке на очень маленький размер (она понятия не имела, какой это размер, но он выглядел всë ещë слишком непривычным по сравнению с тем, какой она была давным-давно, до Колыбели и Холода). Так уж вышло, что Марианна понятия не имела, как спуститься, поэтому оставалось лишь ждать папаню. Или ещë кого-нибудь, кто зайдёт в библиотеку и всë же снимет еë отсюда, с этого чертовски высокого шкафа. Здесь не было ни телефонов, ни техники, ничего, что могло бы развлечь помимо книг и магии. Она болтает ногой из стороны в сторону, свесив еë вниз с высокого шкафа, впадает в некий расслабленный транс и лёгкую дрему, которые прерываются так же быстро, как и начались. Мозолистая широкая ладонь хватает еë за лодыжку, резким движением дергая со шкафа, словно ребёнок дёргает кошку за хвост, чтобы посмотреть, что будет. Девочка с испуганным писком сползает вниз, больно задев копчиком угол шкафа. Ощущение свободного падения подбивает заполошно бьющееся сердце к горлу, а кровь стынет в жилах от мгновенного осознания. Это был незнакомец. Еë свободное падение заканчивается резкой болью, сжимающей удавкой шею плотной тканью пастельно-желтой рубашечки, когда еë небрежно, подобно теннисному мячику, который потом поднимать не хочется, в полëте перехватывают за ворот. Удавка давит на шею, не позволяет вдохнуть нормально, лёгкие обжигает от короткого недостатка кислорода, и сердце, ощущающееся непомерно большим для еë тела, бьётся в грудной клетке о ребра заполошно, почти без перерывов, но затихает почти мгновенно, когда Марианна заставляет себя успокоиться. И хрипит. Она с короткой заминкой вскидывает осоловелый, испуганный взгляд вперед, прямо напротив, туда, где был незнакомец, так нагло и бесцеремонно, словно уличного котёнка, схвативший еë за шкирку и поднявший на уровень своих глаз. — Кто ты? — напряженно спрашивает она, хмурясь и сверля незнакомца глазами, пытаясь казаться больше и опаснее, а не маленьким птенцом, которого проще простого съесть. Только вот фраза, сказанная девчачьим писклявым голосом и с плохим произношением, как оказалось, звучит совершенно не угрожающе. Незнакомец лишь усмехнулся: чудаковато, немного криво. И жутко. Так улыбались те, кто чувствовал собственное превосходство в ситуации, с толикой презрения и самодовольства. Марианне хотелось разбить эту рожу обо что-нибудь. [Хаос! Внезапность! Удивление! Почему он тут? Я позову Кейла!] — кричит ей почти в ухо элементаль. Легким дуновением ветерка слетая с макушки, в которой успел тайком спрятаться, он исчезает с поразительной скоростью. «Это кто-то знакомый? Он друг?» — Марианна, уже привыкшая к постоянному присутствию и никому не слышным комментариям, не ведёт и бровью, когда слышит элементаля. Она бдительно лишь смотрит в ярко-зелëные, словно змеиные, глаза, чутко ловит эмоциональный фон и чувствует себя так, словно на неë вылили ушат помоев, а не просто посмотрели оценивающе. Как на противную стремную зверушку, которую твой кумир почему-то любит. Этот взгляд Марианне ой как не нравился. Еë потряхивало от гнева, едва заметно, но вполне ощутимо для незнакомца, держащего еë в руках, как какое-то животное. — И тебе привет, маленькая химера, — мужчина оценивает реакцию дрожащего в его руках от страха, пытающегося казаться будто бы сильнее, больше и увереннее существа, принявшего форму маленькой девочки. Он не чувствует в ней ни капли силы, но прекрасно видит, как этот ребёнок отхватил себе всë, что мог, от Легенды, почти копируя на свой манер Его во внешности. Совершенно слабая, хрупкая, бесполезная. Клопе Секка доверяет своему чутью, но, смотря сейчас на химеру, не верит своим глазам. Такое, по его мнению, многообещающе сильное существо (рядом с Ним собирались только сильные личности и никак иначе) оказалось слабым настолько, что сожми он сейчас эту тонкую лебединую шейку, свернет еë одним лёгким нажатием. Взгляд падает на тонкую детскую шею, наливающуюся красными пятнами, и Клопе Секка с недовольным разочарованным цоком берёт еë на руки, как положено. Марианна не знает, какие мыслительные процессы занимали этого, по еë категоричному мнению, змеевидного гада, но то, как презрительный оценивающий взгляд сменился разочарованным отвращением, она уловила чëтко. Они какое-то время сверлят друг друга изучающими взглядами, и эта заминка позволяет Марианне привести мысли в порядок. Это был первый человек в этом месте, от которого чувствовалось столько чётко направленного на неë негатива. Он почти скрыто пылал недовольством, примеряя на себя фарфоровую маску спокойствия и любопытства. Скорее всего не хотел напугать еë чересчур сильно, опасаясь того, что она точно выдаст всë Кейлу. То, что этот сумасшедший был помешан на нëм, как извращенец-сталкер на айдол-певице, стало для неë очевидным, если сложить несколько подсказок, которые он успел ей дать за этот промежуток времени. Это могло быть неплохим шансом выведать побольше той информации, которую еë папаня с дотошностью цензора фильтровал, но был также и шанс прогореть, если тот будет осторожен в словах. Последнее Марианне не грозило, судя по всему, хотя этот незнакомец и не выглядел как самый надёжный источник информации. «Что за хрень несёт этот сумасшедший?» — думается ей мимоходом, когда она осознает, что ей дали какую-то крайне неприятную кличку. Кто кличет обычного ребёнка химерой? С каждой секундой, вынужденно проведённой на руках сильного незнакомца, ей хочется как можно быстрее из этого крепкого захвата испариться. Как можно быстрее и любыми способами. Несмотря на притягательную красоту (незнакомец явно покорил тысячи местных дамских сердец), он вызывал у Марианны некое внутреннее отторжение. Возможно, Кейл был лучшим спасательным кругом в данный момент. — Удивительно, — выдыхает этот эмоционально ядовитый ублюдок, чуть подкидывая еë на руках, с совершенно холодным взглядом. Он говорит о чём-то своëм, нагло и грубо хватая пухлощекое детское лицо и вертя его в стороны, с лёгкостью игнорируя сопротивление и попытки отстранить руку в сторону. — Ты так похожа внеше на легенду, за которой я следую. Как отвратительно. Марианна отворачивает голову, тщетно пытаясь вырваться из захвата. «Какой же сильный, черт возьми». На глазах от натуги и боли от пощипывания щёк собираются капли непрошенных слез, но сама Марианна вовсе не собирается плакать. Несмотря на то, что ей всë же страшно, она решила хотя бы попытаться выведать информацию. А это она могла сделать, лишь притворившись ничего непонимающим глупым ребёнком. — Легенда? — спрашивает она с повышенным интересом, всë же отталкивая чужую руку от своего лица. В ней боролись две эмоции: одна хотела вызнать побольше информации, другая же подбивала заорать на весь дом и совершить экстренный призыв всех, кто есть рядом. Руки незнакомца ощущались по-змеиному ледяными, и это заставляло дрожь испуга танцевать канкан на еë нервах. То, как еë держал на руках дворецкий Рон, стало вспоминаться в разы приятнее, чем это. Однако Марианна не могла упустить возможность получить больше информации. Информации, не фильтруемой еë папаней. Ей не нужны розовые пони, воздушные замки, стеклянные сладкие карамельные очки на носу. Это всë так сиреной голосило о тайне и подвохе, что Марианна попросту не могла это игнорировать. Кейл мастерски умеет лгать и недоговаривать, а оттого ей стало категорически необходимо проверить. Она ещё раз тайком окидывает взглядом незнакомца, казавшегося белым питоном с зелёными глазами. Не повезло разве что: Марианна змей вовсе не боялась. В его телосложении легко угадывалась сила и гибкость, он явно был рыцарем. Ей уже доводилось познакомиться с Хиллсманом, капитаном рыцарей, принесшим папане своеобразную присягу верности. И человек, что сейчас напротив неë, ощущался сильнее. — Да, легенда. Ты, химера, его тормозишь, повиснув неумелой слабой пиявкой на спине, — зелёные глаза сверкают от вспышки гнева, смешанного с недовольством, но искры эмоций быстро исчезают на его лице, словно в голову приходит другая, более подходящая идея. — Хотя, быть может, это был его план. Воспитать сильного союзника. Ты явно не будешь слабой, учитывая, что именно использовали в том эксперименте. Жаль только, на это нужно время. Этот человек всë больше и больше кажется ей сумасшедшим. — Что значит «химера»? — Марианна может сложить два и два, это совершенно не сложно. Несмотря на то, что при ней никогда не произносили подобных слов, она с ним словно заочно была знакома. Нужно лишь… Убедиться. Она не может спросить прямо обо всëм сразу и строит вид непонятливого ребёнка, поэтому приходится довольствоваться косвенными вопросами. Она не показывает своего интереса, задаёт вопросы осторожно и совершенно невинно и надеется, что получит нужные ответы. — Монстр, — легко отзывается незнакомец с жёсткой усмешкой, следит внимательно за реакцией, анализирует. Такой взгляд дрожью мурашек прокатывается по коже, еле заметные волоски поднимаются от прошедшего по спине озноба. Ей приходится опираться на чужие плечи, чтобы сидеть ровно и не чувствовать себя беспомощной. — Кажется, я сказал лишнего, пусть это останется нашим секретом, маленькая химера. Так… Какое имя Он тебе дал? — Марианна видит ласковую сладкую улыбку и шипит про себя: «Какой же ты отвратительный змеевидный ублюдок». — Папаня учил не говорить незнакомцам своë имя, — отмахивается она, пытаясь выиграть время на раздумья, и ей удаётся. Еë чересчур спешно ставят на пол, отряхивая и поправляя помявшуюся детскую одежду, а затем склоняются в приветственном поклоне. По всем правилам великосветского этикета. — Клопе Секка, тот, кто следует за легендой, — он бросает в неë ничего не значащими вежливыми улыбками и сверкает изумрудными в цвете солнца глазами. — Теперь мы можем считаться знакомыми. " Ты думаешь, я совсем идиотка?» — они какое-то время буравят друг друга взглядами, и Марианна понимает, что этот ублюдок забавляется. Он выглядит и ведёт себя как чёртов сталкер еë папани, так каков шанс того, что он не знает, как еë зовут? — Марианна Хенитьюз, — несмотря на то, что Альберу, дал ей свою фамилию, Марианна понимала, что до признания двором и самим королём, еë дедушкой (если он, конечно, жив, она не знает этого), она вряд ли может звать себя Кроссман. Это было логично, если это был среднестатистический дворянский мир. — Марианна… — он произносит имя медленно, тягуче, так, что Марианне предпочтительней бы было чтобы еë вновь называли химерой. — Ты должна оправдать ожидания. Ты не представляешь, как сильно я хочу увидеть, как эти идиоты будут давиться слюной от зависти, ведь Он смог сделать то, что не смогли они, — его уводит не в ту степь, словно он нашёл бесплатное вынужденно слушающее ухо, которое, как он полагал скорее всего, не сможет ничего передать. В этом плане Марианна почувствовала комочек скорой сладкой мести. Она была хорошей девочкой, у которой была хорошая память, верно? — Папаня сделал что-то крутое? — она наивно округляет глаза, и взгляд еë начинает блестеть от любопытства. Сталкеры — худший тип людей, Марианна ненавидела саму концепцию сталкинга, но она не могла не признать, что Клопе Секка, этот двинутый на всю голову клопяра, был просто восхитительным информатором. На детей у Кейла было давление. А этого помешанного явно не остановит ничто, кроме грубой силы. — Верно! Он смог оживить тебя! Конечно, я не знаю всего, но то яйцо, этот сумасшедший эксперимент — это точно ты. Оживить мёртвое, ты только представь! «Ха?.. " Марианна, кажется, услышала что-то совершенно сказочное. То, чему поверить было тяжело. Однако она могла сказать точно — в его глазах сквозило такое восхищение и восторг, что не принять эти слова за правду было сложно. Особенно с учётом того, что Кейл как огня избегал конкретизировать тему еë рождения. Что это за тупая шутка с выращиванием гомункула в яйце курицы? — Поэтому ты обязана, — Марианну внутренне так передергивает от напора фанатично убеждённого Клопе Секки, от волны раздражения и беспокойства, накатившей целым цунами по тонкой связи, что она совершенно не слушает, что ей говорят, — показать себя хорошо. — Два шага назад, если ты не хочешь вновь лишиться рук и ног, — предупреждает ленивый после дремы, совершенно ледяной голос, в котором трудно узнать еë мягкого слабого папаню. Клопе Секка повинуется, стремительно отступая назад. — У Вас прекрасная дочь, — говорит он, очевидно пытаясь сменить гнев на милость, пока Марианну с лёгкой заминкой поднимают тёплые мягкие руки, прижимая к себе. Так, чтобы ей не было видно этого человека. — Не помню, чтобы я звал тебя сюда, — она уверена: Кейл сейчас улыбается. Но она не может представить эту улыбку, когда в голосе сквозит столько холода. Марианна пытается осмыслить то, что уже услышала. «Что значит… Вновь лишиться рук и ног?..» — думать об этом как-то враз не хочется. И Марианна отмахивается от этих мыслей, как от навязчивой мухи. Кейл не казался человеком, который получает удовольствие, лишая кого жизни или частей тела, но этот речевой оборот… Напрягал. — «Он наверняка это фигурально сказал. Да, фигурально». Марианна знала. Ни черта не фигурально. За время еë пространных размышлений Клопе Секка успел исчезнуть из этой комнаты и с виллы в принципе, а Марианну перехватили нежные женские руки, тут же начиная вертеть. «Снова здорово», — обречённо думает девочка, встречаясь с глазами с невероятно красивой девушкой. Она чувствует вибрации маны, исходящие от неë и ловит восхищённый чуть ли не влюблённый взгляд. Марианна даже не знает, что лучше. Чувствовать на себе откровенную неприязнь, с которой знаешь как иметь дело, или же получать волну умиления, от которого хочется отвести взгляд и спрятаться куда-нибудь желательно за спину папани. — Розалин, ей некомфортно, — одергивает тут же Кейл рыжеволосую красавицу. Мягкие на ощупь непослушные волны и вихры рыжих волос по цвету разительно отличались от красновато-бордового оттенка волос Кейла и Марианны, огненно-рыжие, они сразу привлекали взгляд. Розалин, как поняла девочка, была магом. Той, о ком говорил золотой красавчик-дедуля и еë прекрасный несомненно великий и необычайно могущественный старший брат Раон. — Боги, она такая прелесть, Кейл, тебе нужно было сообщить мне раньше! — ворчит на еë фальшиво улыбающегося папаню девушка, а потом тут же переключает внимание на ребенка. Розалин встречается с внимательным и изучающим настороженным взглядом и улыбается как можно дружелюбнее. — Марианна, меня зовут Розалин, — она ставит девочку на ноги и присаживается рядом, стараясь не смеяться, когда ребёнок неосознанно тянется к штанине Кейла. Она думает, что будь воля этого ребёнка, она бы спряталась позади, но эта храбрая милашка стояла ровно и прямо, копируя позу взрослого рядом с ней. И сжимая детскими пальчиками ткань темно-синих брюк. — Можешь называть меня тëтя Розалин, — предлагает она ненавязчиво. Марианна, недолго думая, внутренне возмущается. Розалин выглядит явно не старше, а даже младше, чем сама Марианна, когда она была взрослой, и это кощунство — называть молодую и красивую девушку тëтей. — Ну или можешь просто звать меня Розалин, это не так… — добавляет девушка, заметив нахмуренные брови, но Марианна, даже не дослушав, еë перебивает. — Сестрица Розалин. Кейлу хватает одного взгляда на девушку, чтобы понять, что еë сердце было покорено всего двумя словами и милыми просящими глазками. Ему хочется посмотреть на лицо Чхве Хана, когда тот узнает, как легко и быстро Розалин стала Сестрицей Розалин, а Чхве Хан так и остался Чëрным Дядькой. — Я… Какая же она прелесть, боги, подумать только! — Кейл знает, что конец этой фразы значил что-то на типе «из вас двоих, тебя и наследного принца Альберу, получился такой добрый и распрекрасный ребенок». Эта фраза ощутимо повисла в воздухе, но Кейл обращает внимание на одну деталь, которую в спешке на время отбросил в сторону. Марианна не понимает, зачем еë обязательно сегодня нужно вертеть из стороны в сторону, как тряпичную куклу, но оттянутый ворот сразу объясняет причину. Розалин, приглядевшаяся, ахает и начинает возиться в сумке, доставая какие-то баночки и склянки, перебирая их в руках и протягивая одну из них. Ярко-красное пятно ссадины-покраснения быстро, но в то же время очень осторожно, оказывается обработанным, и Марианна улавливает гнев и лёгкий цык. — Я сообщу остальным, — тут же оповещает Кейла Розалин, но осекается, когда их головы взрываются от крика гнева и негодования чёрного дракона. Марианна морщится, это обещает в будущем аукнуться мигренью, если Раон так и продолжит атаковать ментальными криками их головы, но Марианна понимает, что пора предпринимать меры. — С-стой, братец! Я упала со шкафа! — придумывает отговорку девочка, в панике выкрикивая еë в воздух. Всë вокруг замирает, когда она продолжает совершенно бессмысленную попытку сгладить углы. — И меня неудачно поймали за кофту! Он не виноват. — Мара, — Кейл присаживается рядом с ней и заглядывает в глаза, проницательно, с лёгкой улыбкой, так знакомо, что Марианна понимает — он легко раскусил еë быстро приготовленную ложь. Тогда Марианна предпринимает вторую, наиболее отчаянную попытку спасти своего сомнительного информатора. — О… Он мне понравился, — и опускает взгляд вниз, и в комнате наступает ещë более неловкая тишина. — Убьем его? — спрашивает Раон полуутвердительно. — Убьем его, — легко соглашается Кейл, поднимая Марианну на руки. Его рука лохматит ей волосы долго и упорно, ногти почесывают кожу головы, и Марианна пытается думать. Рука на макушке не даёт этого делать от слова совсем. Осталась последняя попытка. И еë маленькая месть. — Папаня, а что значит «химера»? — спрашивает она тонко и тихо, решив, что уж если и ставить памятник кусачему Клопу, которого поймали в чужой кровати, то ставить его со всем послужным списком. И к чёрту таких информаторов. Кейл молчит и хмурится. Смурнеет и лицо Розалин. Раон медленно материализуется за спиной Кейла и произносит то, что даёт Марианне ответ получше тяжёлой тишины и злости Кейла, чувствующейся даже без связи: — Никто не смеет звать мою младшую химерой! — Отрежем ему язык, — произносят двое взрослых и один пятилетний чёрный дракон. Марианна, которая не видит в этом особой проблемы, немного нервно сжимает рубашку Кейла, что расценивается всеми как крайняя степень расстроенности. Весь оставшийся путь тёплые большие аристократично тонкие руки утешительно поглаживают еë по спине и голове, а близкие говорят всякую ненужную хрень и отвлекают разговорами, выглядя при этом так, словно от одного такого обращения она рассыпется, подобно хрустальной вазе. Кейл же предпочитает молчать о том, что уже извещенные обо всëм произошедшем Чхве Хан, Рон и Бикрокс уже наверняка как минимум до блеска начищают своë оружие.