Дракон и демон

На мокром песке остаются следы босых ног, но волна тут же накрывает их, и море зализывает рану. Штанины лёгких брюк подогнуты и всё равно мокрые; солёная вода почему-то кажется особенно тяжёлой, но Кирю шагает по берегу легко, словно не по песку идёт, а по асфальту Камурочо. А может, даже ещё легче — большой город давит на плечи многоэтажками и грузом прошлого, а здесь, на Окинаве, небо будто бы выше, а звёзды намного, намного ярче — и уж куда лучше, чем сияние вывесок и витрин неспящих кварталов Токио. Звёзды кружат в небе — а может, просто у Кирю чуть кружит голову от виски; бутылка зажата в руке, янтарь плещется о стекло в такт прибою. За несколько лет на Окинаве Кирю и забыл, каков на вкус старый-добрый «Ямадзаки». Славно, что есть тот, кто, возвращаясь к нему из Камурочо, привозит с собой не только букет приятных воспоминаний — в противовес всем сожалениям, заточённым меж стен каменных джунглей — но и хороший виски. Маджима тянет за бутылку, и Кирю без сожалений расстаётся с ней. Смотрит, как тот, запрокинув голову, делает глоток — кадык на стройной шее дёргается, глаз жмурится. Момент — и из горла вырывается довольный вздох; всплеск янтаря — и виски почти смешивается с солёной водой, потому что Маджима, пошатнувшись, едва не заваливается на бок. Не пьян — кривляется. И этого хватает, чтобы Кирю не переставал улыбаться. За локоть он подхватывает Маджиму, помогая устоять. Волна снова набегает, разбиваясь об их ноги, брызги долетают до пояса и сцепленных рук. Она будто бы что-то шепчет, путая слова, словно пара капель алкоголя, пролитых в море, сделали его их собутыльником. Над водой разносится звонкий смех; Маджима смеётся часто, но почти всегда неестественно, неприятно, словно бы лает или визжит, а сейчас отпускает себя и из зверя снова становится человеком. Кирю усмехается в ответ, притягивает к себе, кладёт руку на талию, чтобы тот не вздумал рухнуть в прибой и захлебнуться. — О, теперь мы решили потанцевать? — вскидывает брови Маджима, заводя свободную ладонь Кирю за спину. Тянет уголок губы: — Тогда давай потанцуем. Он делает шаг в сторону, влечёт Кирю за собой. Тот переступает вслед, уже обеими руками обхватывает его за пояс; взгляд прикован к чужому лицу, к щекам, обычно бледным, но за пару дней на Окинаве тронутым лёгким загаром, к разворошённым морским ветром волосам, к излому у переносицы и тёмному глазу, чуть гуляющему от счастья и выпитого виски. Ошмётки солёной пены разлетаются брызгами от их движений, которые они легко угадывают без слов – словно им ничего не стоит читать мысли друг друга, словно у них одно тело на двоих. Слишком слаженных, чтобы хоть раз запнуться. Разве что нарочно. Маджима запинается и летит на песок, опрокидывая Кирю за собой. Чудо, что он до сих пор не разлил остатки виски. Снова смеётся, наполовину придавленный, чуть отталкивает Кирю, который уже и сам перекатывается, но не спешит вставать. Голова запрокинута, взгляду открыто глубокое небо — звёзды переворачиваются и летят за горизонт, виски плещется уже не в бутылке, а в мыслях Кирю. Эта ночь похожа на сон. На что-то, что не может случиться с Кирю в реальности. В суровой, прозаичной реальности не может быть такого чистого неба, такого говорливого моря и такого родного тепла под боком. В реальности небо затянуто облаками, а Маджима — где-то далеко в Токио, заперт в офисах и штаб-квартирах. В реальности Кирю присматривает за детьми приюта и не прикасается к виски, потому что раньше, совсем в другой реальности, он несколько лет опрокидывал стакан, когда хотел забыться, прогнать сожаления о потерях, которые было не в его силах предотвратить, но за которые он всё равно винил себя. Тогда виски помогал лишь отчасти. Сейчас он наконец простил себя. Сейчас виски наконец стал всего лишь виски. Сейчас Кирю, повернув голову, смотрит на того, кто у него остался от той, прежней реальности — острый, яркий осколок, обмытый и огранённый временем, как морем, весь растрескавшийся, но всё-таки уцелевший. Который, как магнитом, притягивался к нему раз за разом — способный устоять в ураган, падал как подкошенный в объятия Кирю и улыбался каждое мгновение, что они проводили вместе. Маджима улыбается, щурясь, и встряхивает бутылку — ещё что-то осталось на дне. Тянет руку и, наклоняя, выливает остатки куда-то, где угадываются губы Кирю — тому ничего не остаётся, кроме как ловить обжигающую горечь, и всё равно она течёт по его щекам и шее. — Транжир, — хмыкает он. — Я, думаешь, только одну бутылку привёз? — с насмешкой тянет Маджима. От этого сна не хочется пробуждаться. Но песок, шуршащий в волосах и липнущий к мокрым ногам, и ладонь, вытирающая с его лица пролитый виски, убеждают Кирю, что он всё-таки не спит. Что всё-таки реальность может быть ещё и такой — только они двое, и шум прибоя, и бесконечное звёздное небо. Кирю вдыхает глубоко и не замечает, что дышит в чужие губы, которые на вкус точь-в-точь как виски, только чуть-чуть солоноватее — как море. Ещё глоток — и мы горим На раз-два-три. Потом не жди и не тоскуй. Гори огнём твой Третий Рим, Лови мой ритм — Танцуй, танцуй, танцуй, танцуй, танцуй, танцуй.