Не моя война

      Три дня слились в один длинный, непрекращающийся поток тошноты и боли. Ее сознание то погружалось в тьму, даруя драгоценные минуты забытья, то возвращалось резкими вспышками воспоминаний мучительной яркости и правдоподобности. В эти моменты она не чувствовала ни мягкость ворса ковра, отпечатающегося на ее коже, ни холод пола.       Ей казалось, что она попросту умрет, даже не поняв, куда попала и кем стала. Она даже не будет знать, чьи инициалы напишут на надгробии.       Видения настигали постоянно, меняясь и перемешиваясь, превращаясь в калейдоскоп обрывков событий, пугающих свой внезапностью. Незнакомая компания, чужой смех, слезы и искаженное злобой лицо учителя, яростно стучащего указкой по доске. Приглушенный свет лампы, стопка тетрадей и учебников и листок с кричаще-красными цифрами в углу, от которых расползались потекшие чернила.       Все это было отдаленно знакомым, понятным и в то же время до нервного тремора в руках противным, чужим, насильно втиснутым в ее голову. Ее черепную коробку не просто вскрыли и перевернули в ней все, что только можно, но и постоянно стучали, как по тяжелому гонгу, со всей силы, для громкости звука. Для прочности, чтобы ничего новое не вывалилось.       И все же среди этого хаоса проскальзывали и крупицы чего-то полезного. Пара цифр — код от домофона ее аккуратной многоэтажки, дорога до школы на электричке или пешком среди деревьев цветущей сакуры, и даже маленький магазинчик с самыми мягкими булочками.       И, самое важное на этот нелегкий период, она теперь знала, где в незнакомой квартире находилась аптечка.       В большой коробке находилось, казалось бы, все: от порошков против несварения желудка, до жаропонижающего с витаминами. Во время поиска необходимых таблеток от головной боли она не могла не заметить многочисленные коробочки успокоительных. Какие-то были вскрыты и использованы почти полностью, другие были едва начаты. Варьировались они и по силе действия — некоторые из них были больше похожи на антидепрессанты, чем на безобидный глицин.       Неужели недюжинное мамино спокойствие заключалось не в поддержании энергии ци и медитациях, а в стопке разнообразных пилюль?       Где-то на периферии сознания промелькнула мысль, что прежняя владелица тела могла быть скромной обладательницей той кучи выпитых таблеток. Однако эта мысль также быстро была отвергнута из-за отсутствия доказательств. Нельзя делать выводы на основе обрывочных воспоминаний.       «Разве могут быть такие тревоги у ученицы лучшей школы города, а то и всей страны?» — язвительно пронеслось в голове. — «Та, чьи воспоминания я вижу, явно за словом в карман не лезла. С таким поведением разве могло ее что-то беспокоить и расстраивать настолько сильно? Маловероятно.»       С тихой радостью найдя нужную одинокую коробочку обезболивающих, Сора быстро проглотила горькие капсулы, чей вкус не был и вполовину так неприятен, как раньше. Тупая пульсация, сопровождающая ее как раздражающее тиканье часов, тихо напоминала о ее положении.       Совершенно одна, в чужой стране, в неизвестном времени, даже не в своем теле. От одной только мысли горло сдавливало в бесшумной тревоге.       В теле девушки, которая обладала длинными, ухоженными волосами, идеально ровной осанкой и не таким уж образцовым характером.       К которой, судя по отголоскам чужой жизни, все относились хорошо, которая чувствовала тепло материнской заботы, несмотря на промахи.       Чье место она заняла.       Обида была горче принятых лекарств. За себя, за собственную потерянность в новом мире, когда и старый был не так уж и ласков. За то, что вместо противного запаха сигарет привычной теперь оказалась горечь таблеток.       Сора с силой вжала упаковку на стол, деформируя идеальную форму прямоугольника, а челюсти непроизвольно сжались, когда она почувствовала, как неприятно щиплет в носу. Она глубоко задышала, на мгновение почувствовав тяжесть чужой руки на собственном плече. Спина тут же напряглась, выпрямляясь в старой, давно выученной позе — ровная осанка со сведенными вместе лопатками.       Этот непрекращающийся ритуал — боль, горькая капсула, провал в умиротворяющее забытье — растянулся на три дня. Ее мир ограничился даже не комнатой, а диваном с аптечкой на маленьком столике, пока она не наберется сил. Сора почти не вставала, не ела, существуя лишь в тошнотворном состоянии полусна, лишь изредка приходя в себя в моменты боли. Ей казалось, что над ней проводят какую-то средневековую пытку: будто на нее натянули шапку из сырой шкуры верблюда, а та, ссыхаясь, сжимала виски, пока колючая щетина впивалась в кожу.       Границы между мыслями, воспоминаниями стирались, и она уже не могла понять, где — ее, а где — чужие.       Тело привыкало к боли, к постоянному ощущению легкой тошноты. Принимало, пусть с неохотой, нового жильца.       Три дня в полусне, практически в беспамятстве, на одной воде и таблетках. Такова была плата за память этого тела. Болезненно, но быстро. Ей просто хотелось, чтобы это закончилось.       Однако сегодняшнее пробуждение было на удивление ясным. Подняться получилось не с первого раза — в ушах зазвенело, ноги не сразу вспомнили свою функцию. Пришлось опереться на спинку дивана, пока взгляд фокусировался на ближайших предметах. Во рту было сухо и горько, а подрагивающие руки мешали напиться водой. Желудок протестующе заурчал. Голод явно не шел на пользу.              Осторожно, будто любое резкое движение отправит ее обратно в забытье от боли, Сора отправилась на кухню, где оказались непривычные продукты. Память изредка подкидывала названия, — дайкон, нэги, — из-за которых висок вновь неприятно ныл. Взгляд наткнулся на небольшую миску с остатками риса и мяса в каком-то соусе. Разогревая еду, она чувствовала себя практически вором, хозяйничая на чужой кухне. Но первый же укус отозвался в ней приятнейшим довольством от вкуса.       Наконец-то что-то кроме воды и таблеток.       Она ела медленно, неуверенно орудуя керамической ложкой. Палочки пока что были той высотой, которую она не решилась взять. Сора не любила растягивать прием пищи, но сейчас это было необходимо — после вынужденной голодовки, очевидно, не стоило резко налегать на еду. Поэтому она прокручивала в голове обрывки чужой жизни, надеясь структурировать полученные знания. Сора Иноэ была... идеальной. Слишком идеальной. Всегда чистая форма без единой складочки, высоко поднятая голова, волосы, собранные в аккуратный пучок или хвост, и вежливая улыбка, иногда имеющая оттенок высокомерия. Гора учебников и красивый почерк, оценки и постоянные тесты в элитной школе с громким названием «Кунугигаока». Название показалось на секунду знакомым, но она отмахнулась от мысли. Все было в большей или меньшей мере знакомым.       Сора споласкивала тарелку, когда в коридоре послышался шум — поворот ключа, а после открывание двери. Звук был таким же естественным и пугающим одновременно. — Сора? Ты дома? — мягкий и усталый голос донесся из прихожей.       Тарелка с легкостью выскользнула из пальцев, с громким лязгом падая на дно раковины, разбиваясь. Сора застыла, смотря на мокрые, онемевшие ладони, на которые падали капли.       В проеме кухни стояла Она. Та женщина из воспоминаний — ухоженная, в дорогом пальто, с перчатками в руках, когда в коридоре остался чемодан. На ее лице отразилась улыбка, но глаза — темные и внимательные — быстро скользнули по Соре, паре осколков в раковине, проводя быструю безмолвную диагностику.       Сердце встало на секунду, прежде чем рвано восстановить прежний ритм, будто упала не тарелка, а она сама. Сора застыла, уставившись на осколки. Первым порывом было схватить и спрятать их, выбросить, скрыв проявление своей неуклюжести. Но она не двигалась, парализованная страхом, незнанием того, что будет дальше. — Опять витаешь в облаках? — Изуми мягко закрыла кран, не обращая внимания на то, что осталось в раковине. Тишина стала оглушительной, пока Сора старалась проглотить внезапно вставший в горле ком. Движения женщины были легкими, плавными, а вопрос — без злобы, лишь капля беспокойства. — Привет… мам, — обращение далось тяжело. Ложь была неприятной и по-детски очевидной, но Изуми лишь улыбнулась шире. — Я соскучилась, — ее голос звучал искренне, но Соре захотелось сжаться. Что на это отвечать? Она не промямлила ничего, лишь приняла неловкие объятия, после которых последовал еще один вопрос.       Изуми мягко отодвинула ее от раковины, оценивая масштаб проблемы, и легко вытащила несколько крупных осколков, отправив их в мусор. — Опять провела все дни в четырех стенах? — в тоне не было сквозило неодобрение, смешанное с вынужденным принятием. — Неужели Миран не пыталась тебя никуда вытащить?       Незнакомое имя повисло в воздухе, сбивая с толку. Сора чувствовала, как по спине бегут мурашки. Она не знала, кто это. — Или вы опять довольствуетесь лишь компанией учебников? — она вздохнула, и в этом вздохе слышался не упрек, а молчаливая грусть. Изуми протянула руку к дочери, на этот раз поправляя прядь.       Сора старалась не шелохнуться, с легкой улыбкой крепко сжимая запястье за спиной. Контроль. Ей нужно было контролировать себя. Она не причинит вреда.       Сора повторяла себе раз за разом, сильнее сжимая пальцы.       Но все равно было страшно.