Галчонок

— И что, хочешь оставить при себе этого мальчишку? — медленно произносит старец, восседающий на красивом, деревянном троне тонкой резьбы. Конечно, до ушей великого князя дошли слухи о том, как повадился развлекаться его отрок. А советника его более остального раздражило, что на такую, в общем-то не последнюю должность при тереме, Мстислав приставил по своему капризу буквально случайно выкупленного хилого иноземного раба. Самым простым было отправить мальчишку восвояси — с глаз долой, из сердца вон, и все. Да подозревал князь, что не был бы этот, появился бы другой, и раз раб уже стал знахарствовать, неплохо было бы узнать мнение степенного и холодного на голову Ратко. — Да, князь, — склоняет голову старец, — Он пусть и княжичем приставленный, да толковый на удивление, мне с ним сподручнее. Лекарем при великом князе он был долгие годы, пользовался уважением и доверием, и от того надеялся, что к его словам сейчас прислушаются. — Ладно, пусть остается при дворе, — спустя долгую паузу произносит мужчина на троне. «Быть может, Мстислав вернется с похода уже с проветренной головой», — думает князь, в досаде поджимая ссохшиеся от возраста губы, — «Надо бы отправить его подальше, а потом женить, слишком он потворствует своим мимолетным желаниям, не в мальчишке дело, он лишь один из примеров…». — Княжич может быть порой легкомысленен, но он очень хороший воин, — решается произнести лекарь. — Не всякий хороший воин хороший правитель. Ступай, Ратко. Старец в ответ опускается в поклоне — таком глубоком, который позволяют ему лета. О чем думы его господина он вполне себе догадывается. Мстислав был старшим сыном, от первой жены князя, почившей вместе со вторым младенцем спустя два года, в следующих родах. После князь долго жены не брал, пока наконец Осип не сосватал ему свою племянницу, от которой родилось три девочки, а в конце концов — и второй княжич, Мирослав. Сходство меж братьями было только в имени, младший был не чета брату, более хил и слаб, от того с дружиной не близок, зато сильнее погруженный в науку, и отцу послушный, а дядьке и тем более. Ратко знал, что Осип хотел бы видеть следующим князем именно его, а не своенравного Мстислава, но от этих теремных интриг старался держаться подальше. В конце концов, его дело малое, да и жив-здравствует пока великий князь, хоть и в летах преклонных. Лекаря вполне устроило то, что ему было позволено оставить подле себя Кощея, к помощи которого он на удивление быстро привык. Спустя всего несколько семдниц после этого разговора княжича вместе с его дружиной отправляют к землям союзников, в поддержку на войне, и Ратко, усмехнувшись в свою седую бородку, с легкостью определяет, к чему такой расклад. Кощею же все это было неведомо, а было бы ведомо, тоски по княжичу едва ли бы уменьшало. Осень проходит, а дружины не видно на горизонте. «Это точно нельзя назвать «и глазом моргнуть не успеешь», — думал юноша, всматриваясь в то, как один за другим падают листья с веток, оставляя деревья голыми и серыми. В одно утро юноша выходит на улицу, неприятливо поеживаясь, вздрагивая всем телом. За ночь резко похолодало, дул промозглый, пробирающий до костей ветер. «Так странно… Наверное, это та самая зима приходит», — думает Кощей, осторожно касаясь ступенек крыльца, покрытых тонким слоем первой снежной изморози. Под теплотой рук белые крупинки тают, покалывая кожу, оставаясь влажным следом. Ощущение ему не нравится — совсем не похоже на теплый, порой раскалённый песок, в котором можно утопить ладонь, и который стекает с пальцев сыпучем морем. Этого самого снега с каждым днем становится больше — и Кощей просыпается с холодным носом, кутаясь во всю одежду, что только у него есть. — Ты почто так топишь? Весь лес за зиму хочешь сжечь? — недовольно произносит Ратко, входя в избу и в который раз обнаруживая своего подмастерья жмущимся к печке. — Ужасно холодно, — юноша в ответ стучит зубами, растирая руками предплечья. — Да это ж разве холодно? — хмыкал старец, и по обреченно поднятым на себя лиловым глазам отчетливо понятно, что еще холоднее юноше представить даже страшно. — Экий ты какой мерзлявый… А снег даже не выпал толком, так, изморозь по утрам. — Я жару могу переносить хорошо. Сильную, — вздыхает Кощей, прекрасно понимая, что такой жары, которая сушит кожу, держа в воздухе вязкое, тягучее марево в его жизни скорее всего больше не предвидится. — Ничего, обвыкнешься, — хмыкает Ратко. В голове же юноши невольно всплывает княжеская постель — точнее не сколько она, сколько меховое покрывало, на котором он порой имел удовольствие лежать обнаженным телом, пока княжеские руки оглаживали его спину. Оно служило более для украшения, нежели для обогрева, но теперь Кощей многое бы отдал, чтобы укутаться в него, а еще больше — чтобы согреться в объятье полюбовника. «Ненавижу этот холод», — думает Кощей, когда день ото дня белая пелена вступала в свои права, укутывая поля и деревья своим покровом, обещая отпустить только весной. — Теперь уж дружину по весне только ждать, а быть может и позже, — почесывает бороду Ратко, наблюдая как день за днем нарастают сугробы. «По весне?..», — и сердце огорченно вздрагивает, словно уколотое иглой. Грядущая зима видится Кощею безрадостным безвременьем — холод, снег, и самое его огорчающее — разлука. И в этой разлуке сердце его вызревало, размягчаясь воспоминанием о каждой улыбке и каждом ласковом слове княжича. Не столь он ценил их, пока с завидной регулярностью роняли его сильные руки то на сеновал, то на перину, но сейчас пуще прежнего хотелось прижаться к широкой груди, услышать жаркий шепот на ухо. Быть может, именно от этой регулярной погруженности в воспоминания о своем хозяине, в один из тех дней, когда стужа с утра крепко подмораживала лужи до кромки льда, он движется слишком торопливым, неосторожным темпом, не замечая под своими ногами скользкую опасность. И на одном из шагов равновесие теряется, зацепиться не за что, и нелепо взмахнув руками, он падает вперед лицом, встречаясь носом с холодной и твердой землей. Перечислив в голове все мыслимые и немыслимые ругательства, Кощей поднимается на ноги, ощущая, как в переносице болезненно саднит, а к губам стекает дорожка крови. «Вот черт бы подрал эту зиму», — думает он, с трудом вдыхая, и недолго думая, во многом рефлекторно укладывая пальцы на переносицу, пытаясь вернуть хрящ в исходное положение, но, кажется, прикладывая слишком много силы. — И чего торопился вправлять? Теперь все равно может остаться кривым, когда заживет, — сетует Ратко, завидев разбитое лицо юноши и приподняв его подбородок кончиком пальца, — Поспешишь — людей насмешишь. Кощей, нахмурившись, молчит, осторожно ощупывая опухшую переносицу. И спустя неделю с досадой обнаруживает, что предсказание лекаря сбывается. Нос теперь мало того, что обладает значительной горбинкой, так и в целом кажется крупнее, выделяясь на худом лице отличительной чертой. — Теперь за порог ступает сначала его пятак, а потом он, — хмыкала ядовитая Акинья, которая со времен злополучной стрижки в своем злорадстве не остыла, сохраняя его и от привычки, и от склада характера. «Я никогда особым красавцем и не был», — внутренне отмахивается юноша. И все ж таки, внутри остается неприятным уколом, быть может, досада от того, что приобрел подобное украшение лишь от собственной неосмотрительности и глупости. Вместе со сломанной переносицей в ту зиму в жизни Кощея случилось еще одно приобретение — случайное и нечаянное, как и почти все в его жизни. Проходя двор, он заприметил группку отроков, что с гоготом столпились посреди улицы меж избами. Юнцы были еще в слишком малом возрасте, чтобы вступить в дружину, но в достаточном, чтобы оторваться от юбок матерей и наводить много шуму своими проделками. Услышав протяжный и резкий звук, совсем непохожий на людской, Кощей останавливается, приглядываясь и замечая меж детских рук и ног мельтешение серых крыльев. — А ну кыш! –окрикивает он компанию. — Мы его поймали, наш он! — даже не оборачиваясь, отвечает ему кто из толпы. Вообще, с отроками дружины Кощей предпочитал не связываться, по возможности игнорируя их любопытствующие перешёптывания за спиной, и если бы сейчас они разбирались меж собой, то с равнодушным видом проследовал бы, куда шел. Но больно жалостливо вскрикивала птица, и безнаказанность будущих воинов в баловстве юношу раздражала, особенно от того, что направленно оно было на существо, что едва даст отпор. — Кыш, а то проснетесь завтра с накрученными поросячьими хвостами! — повышает тон Кощей, делая решительный шаг к ребятне, — А-а-а-а! Колдун идет! — начинает верещать один из мальчишек, указывая на приближающегося пальцем. — Инш лин абанрх — шипит юноша, зло сверкнув глазами. От этой фразы, означающей лишь не что иное, как хлесткое ругательство на том языке, на котором он привык изъясняться раньше, глаза детей только больше округляются, и ребятня с криком бросается в стороны. На земле остается лебедь — еще подросток, не потерявший серого пуха. «Мелюзга поганая, посмотрите на них только», — со злостью думает Кощей, — «Вот действительно, жаль, что только на словах колдун, а так полезно было бы проучить, совсем распустились без отцов». Животное боязливо трепыхалось, било крыльями, одно из которых помимо того, что пробито стрелой, причудливо выгибалось. — Тихо, тихо, — шепчет юноша, опускаясь на корточки, и протягивая руки к лебедю, что пугливо начал пятиться назад, — Успокойся, дай я возьму тебя, чего ты, я аккуратно… В конце концов Кощею удается поднять птицу с земли, подхватив под мягкие перья на животе — задача не столь простая, учитывая, что животное в страхе металось, а одно крыло задевать явно не стоило. Черные глаза блестели, смотря на него со страхом. Выгнув длинную шею, лебедь даже попытался цапнуть его за пальцы, но после успокаивающих поглаживаний вдоль крыльев усмирился, словно обмяк в руках не то успокоившись, не то впав в отчаяние и выбившись из сил. «Не оставлять же его тут», — думает Кощей, поглаживая птицу и направляясь в сторону лекарской избы, которую почти привык называть домом. — И чего ты его притащил? — с толикой недовольства протягивает Ратко, завидев в сенях птенца- подростка. — Ему видимо подбили крыло стрелой, и рухнул где-то на дворе, а малые отроки дружинников забавлялись, — нахмуривается Кощей, — замучили бы до смерти, дурни. «Птицу тяжело выхаживать», — думает лекарь, «Еще и дикую». — Я сам все буду делать! — торопливо произносит Кощей, завидев сомнение на лице Ратко, — Только объясните как. За месяцы жизни со старцем он прекрасно научился понимать его эмоции, определять, когда мужчина был в светлом расположении духа, а когда, утомленный ломотой в костях, становился брюзжащем и бурчащим, и от того порой был придирчивее и сварливее, чем обычно. — Такая птица должна быть в стае, — все еще с большой долей задумчивости в голове протягивает Ратко. — Так я отпущу его, — улыбается Кощей, поглаживая гладкие лебяжьи перья, — Выхожу и пусть летит, ищет своих. Лебедь же, словно сам почувствовав сомнение хозяина избы в своей судьбе, приподнял свою длинную шею, доверчиво уложив клюв на кощеево плечо. И Ратко лишь вздыхает, махнув рукой, внутри себя подмечая, как успел привязаться и размягчиться сердцем к мальчишке, раз позволяет оставлять такую обузу. Кощей, сдержав слово, терпеливо заботится о птице: кормит, утягивая украдкой с припасов кухни зерно, убирает разлетающиеся по избе пух и перья, отгоняет любопытствующую диковинкой челядь. Даже притаскивает большое корыто, что занимает добрую часть сеней и становится отдаленным подобием водоема, необходимого животному. Несмотря на все бытовые сложности, с лебедем ему легче, чем с людьми — и тот привык к юноше, со временем стал с легкостью позволять брать себя на руки, обвивая своей растущей длинной шеей шею Кощея, укладывая клюв на плечо или грудь. — Ты вроде говорил, что отпустишь птицу, — между делом интересуется Ратко, когда вода на реках и озерах оттаивает. — Да я и пытался, — пожимает плечами юноша, — И так, и сяк, и уходил с ним подальше от городища, думал он боится среди людей летать, так он крылья размял и потом все равно ко двору вернулся. Хотя за зиму Кощей порядком привык к своему молчаливому другу, что постепенно терял отроческие коричневые перья, становясь белой красивой птицей, юноша нет-нет да напоминал себе, что настанет день разлуки. Крыло давно зажило, и ощупывая кости птицы, юноша с удовлетворением убедился, что в отличие от его носа, срослись они правильно. В один из дней весны он вышел с лебедем в лес, к широкой и светлой поляне. — Ну, лети! — и опустив его на землю, юноша подгоняет неловко переступающую по земле птицу ладонями, — Давай, ты же умеешь, не бойся! В ответ животное, склонив голову, действительно взлетает — словно демонстрируя хозяину, что с полетом действительно все в порядке, а после, приземлившись, привычным развалистым шагом подходит к юноше, утыкаясь клювом в ладони. — Какой глупый, можешь же лететь, куда глаза глядят, на свободу! — в сердцах произносит Кощей, подхватывая птицу на руки и всматриваясь в черные глаза, — Я что, все холода тебя выхаживал чтобы ты потом дальше в избе жил?! Поразмышляв, юноша приходит к выводу, что нужно больше времени — и терпеливо выгуливает птицу до ближайшего озера, больше претендующего на звание болотца, в надежде что та наконец наберется смелости взмыть ввысь, покинув это место насовсем. — Набью тобой подушку, — с досадой ворчит Кощей, когда лебедь в очередной раз, полетав, быть может, чуть больше обычного, возвращается к нему, — И что тебе на воде хотя бы не сидится?.. Так что птица в итоге осталась с ним — иной раз повадилась только летать к озеру, но исправно, почти каждый день возвращалась к избе. — Он же не сильно мешает, верно? — протягивает Кощей. — А что ж имя ему не даешь тогда? — почесывает бородку Ратко. «Привязался к тебе, потому что», — думает лекарь, — «И отвык летать, даже от воды отвык». — А? — с недоумением переспрашивает Кощей — Птица-то явно твоя, одомашненная теперь, что ж не назовешь его? Вопрос явно юношу озадачивает. — Что ж, какое хочешь имя? — после ласково спрашивает юноша, поглаживая длинные лебяжьи перья. Животное в ответ лишь нахохливается, пряча клюв под крыло. — Называться значит не желаешь, но и улетать тоже? — хмыкает Кощей. Странным образом, давать прозвище лебедю ему все же не хочется, несмотря на то что у него завелась привычка вести с ней односторонние- диалоги рассуждения. — Как думаешь, стоит добавить сюда чертополох, а? — протягивает он, с сомнением поглядывая на пучок травы, — В рецепте нет, но мне думается, так будет лучше, а Ратко и не заметит… Лебедь в ответ мог издать сиплый звук, нечто среднее между кряком и писком, но чаще просто склонив шею, прятал морду под крыло, не желая утруждать себя вопросами знахарства. Лекарь, быть может, многих интуитивных усовершенствований своих рецептов действительно не всегда замечал, зато с уверенностью умудренного летами человека размышлял о том, насколько его ученику одиноко. Но то одиночество во многом было заслугой самого Кощея. Теремная челядь, не считая бытовых склок, в общем и целом, жила дружно, не чураясь в свободный час повеселить душу и песнями, и плясками. Юноша же от всего это держался подальше, проводя время либо за тем или иным поручением Ратко, либо находя себе дело сам. — Сходил бы на посиделки вечерние, не все тебе со стариком вечера коротать или одному по лесу бродить, — лекарь пытался порой спровадить его из избы, считая, что делу время, а потехе час, припоминая свою молодость, в которой вовсе не чурался молодецких сборищ. — Не хочу, — просто отвечал юноша, пожимая плечами. «Чтобы мне снова волосы ободрали?», — усмехается он внутренне, — «Нет уж, одного раза хватило, обойдусь без дружков-подружек». Однако в какой-то степени общение Кощея попыталось найти само — в лице служанки одной из младших княжон, Варварушки, что приволокли к нему зареванную с глубоким порезом руки на кисти, результатом неосторожного обращения с ножом при шитье. — Да не реви ты так! — юноша осматривает рану, пытаясь обнаружить, задето ли сухожилие, а сделать это не так просто, когда руки занедужившей буквально ходуном ходят. — Если не заживет, погонят из княжеских слуг, — всхлипывает Варвара пуще прежнего, — Отправят холопкой в городище, а где я с одной рабочей рукой сгожусь? Кощей же сдерживает порыв закатить глаза. Слезы его не то чтобы раздражали, скорее ставили в легкий ступор, утешать людей он не умел, да и нужным не считал. Но причина для расстройства была ему понятна, да и при бытности ближе к теремной челяди, когда он проживал свои первые дни в качестве слуги, мягкая сердцем Варварушка пару раз не поскупилась подсказать ему что да как верно делать. Поэтому, вздохнув, он опускается перед воющей на лавке девицей, протянув ей лоскут ткани, чтобы утерла лицо. — Ты давай слез не лей, — строго произносит он, бросая на собеседницу сосредоточенный взгляд, — Я сейчас тебе перевязку сделаю, и дам отвар, и будешь через день приходить обрабатывать рану, за недели две заживет сносно, поняла? — Ага, — только и кивает девица, моргнув глазами. Моргнула — и словно впервые увидела юношу, разглядела того, кого едва раньше замечала в суете служилых дел. Варварушке Кощей нравился все более день ото дня — и в ее глазах он был не худощавым, а статным и гибким. Грубоватые, вошедшие в силу мужчины ее отпугивали. А вот тонкие, изящные пальцы юноши, что осторожно перевязывали порез, казались ей аккуратными, красивыми. «Такой силой на сеновал не потащит, и под юбку не лезет, скабрезностей не говорит», — думает с замиранием сердца девица, порядком утомленная агрессивными ухаживаниями от разных молодцев, — «И глаза пригожие такие, словно горечавка… Голова толковая, вон как справно все у Ратко успевает». Да только едва ли понимала она, как подобраться к Кощею, о чем сказать или спросить. Робкая по природе, не привыкшая проявлять инициативы, боролась с собой всякий раз, когда приходила в знахарскую избу сначала на перевязки, а после просто, просить ту или иную мелочь для женской половины терема, которая странным образом стала занемогать чаще обычного. Стояла, теребила длинную светлую косу, наблюдая распахнутыми глазами за размеренными действиями юноши, с легкостью собирающего тот или иной сбор, да серчала на себя за молчание, а на Кощея — за отстраненное равнодушие, перемежающееся самыми банальными, дежурными фразами. — И что он тебе, — морщили нос девки, когда она делилась затаенной печалью на посиделках за прялками, — Говорят, ворожбу наводит, еще бы, волосы черны как уголь… А еще говорят, он с княжичем… — и девицы переходят на выразительный шепоток, перемежающийся хихиканьем. — Люди всегда говорят, — вздыхала Варенька, которая готова была простить Кощею и колдовство, да и даже связь с княжичем — где тот княжич, а где она? Это вообще вещи разные. — Гуляла бы лучше с Афдотьем, он давно на тебя смотрит, — фыркают подруги, не понимая, отчего девушка игнорирует статного конюха. А тот Вареньку приглядел давно, и рад был бы предъявить сопернику претензии, быть может, даже отбить Варварушку в честной драке, да не давал Кощей и малого повода — подарочков девице не носил, вечерами не гулял. А совсем уж с пустого места яриться было глупо. Вот и выходило, что глядел Афдотий на Варварушку, та на Кощея, а тот в лечебник, который решил переписать своей рукой, дабы с буквами наловчиться. Или вообще пропадал со двора, гуляя, погруженный в свои мысли в гордом одиночестве или в компании с птицей. Юноша при всей своей вкрадчивости и наблюдательности, сердечную драму, что развивалась перед его глазами и чьим пассивным и невольным участником он был, в упор не видел. И длинные, томные взгляды Варварушки с прикусанной губой, и тяжелый, насупленный взгляд конюха, сходили с него словно с гуся вода. Когда это не стояло вопросом выживания, чуткость и внимательность к хитросплетениям человеческих чувств он терял быстро, и действительно не замечал искренней симпатии к себе, отчасти не считая ее возможной в принципе. Даже когда Никула, благодарный за лечение и ставший от того расположенным к юному лекарю, оперевшись на плетень выразительно намекает пройтись с девицей в сумерках, это едва ли помогает. — Варварушку? По что мне ее гулять выводить? — с искренним удивлением произносит Кощей, выразительно поднимая брови, а стряпчий только сплюнул на землю — да, с этим каши девка не сварит. Быстрее всего душевные терзания молодости надоедают Ратко, которому вид мающейся около лекарской избы по поводу и без девицы набивает оскомину. — Не хочешь по осени посвататься к Варваре? — в один из вечеров прямолинейно начинает лекарь, — Я чай не вечный, и за тобой и изба будет, и место при тереме, а она девка хорошая, с характером тихим, покладистая, и на лицо пригожая. Юноша от этого вопроса натурально давится, поперхнувшись ложкой похлебки и зайдясь в кашле. «Посвататься…с ума что ли сошел?», — рвется с его губ. Идея кажется безумной и абсурдной — последним на всем белом свете, кем себя Кощей видит, так это мужем красной девицы, а уж тем более и отцом раздражающе пищащих кульков. И по поднятым на себя глазам Ратко не без внутренней досады понимает, что нет, ни в жизни не пойдет юноша свататься ни к Варварушке, и с большой вероятностью, ни к какой другой девушке. «Ждешь его сам, как девица у окошка, а княжич то поди вообще забыл о том, что ты есть такой на свете», — хочется пробурчать ему, да только знает старец, что едва ли внемлет юноша. Тревожится сердце Ратко, волнуется, то ли предчувствуя нехорошее, то ли в принципе опасаясь за судьбу нелюдимого, порой что не от мира сего подопечного. — Сходил бы хоть раз гульнул с девкой, любопытства ради, — роняет старец спустя паузу молчания. В ответ Кощей лишь вспыхнув кончиками ушей, со стуком опускает ложку на стол и резко поднимается, со скрежетом отодвигая лавку. — Подобным любопытством не страдаю, — и все же, у самой двери юноша не выдерживает, оборачиваясь на Ратко и окидывая его выразительным, почти что сердитым взглядом. «Да как я могу вообще, когда…», — думает Кощей, выходя из избы, в которой за последние несколько минут ощутил себя странно душно, и устраиваясь на крыльце. Представить свои губы целующими кого-то другого, окромя Мстислава, кажется ужасно неправильным, хотя, едва ли бы княжич мог узнать о подобном, разве что только злые языки бы донесли. Приваживать девицу не хочется в принципе, не манят ни длинные косы, и розовые яблочки щек. Дни же бегут чередом, весна сменяется первыми жаркими днями лета. Сам Кощей вытянулся ростом, потерял часть угловатости, обменяв ее на стройную статность. Волосы его отрасли, даже длиннее, чем раньше, и он забирал их странным на здешний манер образом, скручивая в узел на затылке и втыкая в него деревянные палочки. — Ты это где такое подглядел? — хмыкнул Ратко, впервые увидав это. — Там, где раньше жил, делали так, — отмахивается юноша. — Ты никогда о прошлом не рассказываешь, — протягивает старец, опускаясь на скамью и наблюдая за тем, как подмастерье ловко орудует ступкой. Неопытный глаз Кощея этого не замечал, но зима далась Ратко не так просто — а не будь на его услужении молодых и энергичных рук, было бы и того хуже. — Прошлое на то и прошлое, — тихо произносит юноша, на долю секунды замирая над работой. — А родителей своих знавал? — решается-таки полюбопытствовать мужчина. — Нет почти — пожимает плечами Кощей, — Мать только, да и то, очень смутно, имени не помню даже…обычная рабыня была, кажется. Нас рано разлучили, я еще не говорил толком. Подняв глаза, он упирается невидящим взглядом в стену, пытаясь воскресить почти полностью утраченный образ. Какая она была, та женщина? Отчего-то казалось, что добрая, ласковая, где-то внутри смутно поднималось теплое, согревающее ощущение. Но на самом деле, припоминать Кощей его не любил — ибо сразу за ним шли темные, почти черные пятна, которые память хранила уже куда лучше. «Что ж, всякое бывает», — тем временем думает Ратко, сощуривая глаза, и всматриваясь в подросшего юношу. Нет, не рабская в нем была все же стать, да и редко у рабов, даже южных, была такая необычная внешность. Обычно темнее кожа, глаза другого цвета, иной раз черные словно угольки. Но не то цепляло Ратко — руки у Кощея были явно под стать знахарскому делу, быть может даже больше, чем у самого старца. Травы пели и раскрывались под ними, и с каждым днем юноша все легче пускался в собственные эксперименты, в большинстве случаев удачные. — Ты в эту мазь молока добавил? — протягивал Ратко с недоумением принюхиваясь к некогда знакомой склянке. — Да, с медом хорошо ведь сочетаются, и она мягче стала, мажется лучше. — А почему именно молоко, а не воду? Или отвар? — Да сам не знаю, — Кощей к этому относился легко, не видя в своей интуиции ничего особенного, в конце концов, были у него и неудачные попытки, кончающиеся испорченными травами. «И откуда ты такая птица, каким ветром судьбы тебя занесло на наши земли…», — размышлял порой лекарь, наблюдая за юношей. Лето же входило в свою полную пору — а дружины все не было. На молчаливую тревогу Кощея Ратко смилостивился и обронил, что гонцов и писем с дурными вестями не было, да только тоски юноши, перемежающийся с тревогой, это едва ли умаляло. «Ох, не хочет девку, нашел бы молодца себе уже», — с досадой думал Ратко, дивясь тому, как верно оказалось юношеское сердце, — «Упрямый, сил никаких нет». — Не хочешь пойти на гуляние? Сегодня большой праздник, — произносит старец в один из дней. — Нет, делать там нечего, — пожимает плечами Кощей. — Не хочешь отдыхать, значит будешь работать, — хмыкает Ратко, — Забыл, что значит Купала для травника? Надо много всего собрать. — Так к утру и пойду, — юноша покладисто берет в руки холщевый мешок, но лиловые глаза блестят упрямством. — Сейчас пойдешь, — безапелляционно возражает Ратко, — Утром поздно будет. И чтобы до зенита солнца в избу не возвращался. «Ну вот чего он ко мне привязывается с этим», — понуро думает Кощей, плетясь прочь от дома, — «Все хочет свести с кем-то. Не хочу я на этот праздник, в хороводе плясать, по лесу бегать… Все равно не верю в этих богов». Никакого желания присоединяться к празднеству у него нет, особенно с учетом того, что посвящен он грядущему урожаю и плодородию, а по совместительству поиску или выбору суженного или суженой. И все эти хихикающие девицы, кидающие лукавые взгляды из-под длинных ресниц на хорохорящихся молодцов, готовых ловить их по лесам, вызывали прилив досады. Ведь его любовь была затаенной и одинокой — впрочем, как и он сам. — А для чего венки плетете, лишь для украшения, али обряд какой? — все-таки спрашивает он стайку девиц, что расположились на поле за городищем. — На суженого или лЮбого ворожим, — звонко отвечает одна из них- Если поплывет по воде, то хорошо все, потонет, дурно дело. «На любого…», — думает Кощей, нахмуриваясь и отходя в сторону, подальше от общей массы людей. И сам не замечает, как его руки срывают первые растения, предназначенные совсем не для снадобий. «Пусть вернется уже наконец княжич», — думает юноша, пока длинные пальцы срывают колосья, скручивая меж собой, переплетая в кольцо, — «И стало бы все по-прежнему». Тонкие губы расходятся в улыбке, подхватывая желтые одуванчики, вплетая оранжево-лиловый цветок Иван-да-Марьи. И мелькают в голове воспоминания — теплые, согревающие, и замылились, забылись в них тревоги и боль, которые так же ему случалось испытать рядом с Мстиславом. Ложится стебель к стеблю, сплетается соцветие с соцветием, пока в сердце тянутся тугие жилы нежности, уходящие корнями в страсть, обрамленную томной горечью разлуки. Оставшись удовлетворенным получившимся результатом, Кощей осторожно подходит к берегу, и замирает на мгновение, воровато оглядываясь. Не хочется, чтобы лишние глаза увидели его таким: размягчившимся лицом, обнажившим свои затаенные чувства, отринувшим сомнения и неверия в традиции и обычаи этой земли. И чтобы посыпался насмешливый гогот и вопросы — мол, для кого сплел, а? На какую любовь надеешься, колдун? — тоже совсем не хочется. Убедившись, что находится на приличном расстоянии ото всех, юноша заходит в реку по колено, осторожно опуская венок на воду и легонько подталкивая вперед. Течение подхватывает цветочный обод, и он начинает быстро плыть. Лиловые глаза смотрят на него долго, неотрывно, пока венок наконец не скрывается за поворотом берега реки. На душе Кощея становится легко и спокойно — и теперь даже гогот и гомон, раздающиеся со стороны праздника, не кажутся ему раздражающими. С улыбкой он возвращается на поле, оставаясь поодаль, наблюдая за праздником со спокойным любопытством, дожидаясь нужного часа для сбора травы. Спустя несколько семдниц, аккурат к началу серпеня , слуги начинают активно прибирать терем, смахивать пыль с княжеской гридницы, суетиться тут и там. «Со дня на день стало быть», — думает Кощей, ощущая, как от этой мысли кончики пальцев начинают покалывать. Так и происходит — в один из солнечных, жарких дней дружина входит сквозь ворота городища. «Наконец-то!», — думает Кощей, выскакивая из избы, обхватывая деревянный столб руками, и сердце его бьется быстро, словно птица, что наконец оторвется от земли и взлетит ввысь. И быстро сбегает с крыльца, становясь в ряд с прочей челядью, что почтенно склонив головы приветствует вернувшуюся дружину, что выхаживает на двор гордо, принеся на родную землю победу и множество даров и дани. Так хочется Кощею поднять голову, впиться глазами в Мстислава, разглядеть жадно, но смиренно стоит подле других, подобных себе, чувствуя, как в груди все прыгает и перекатывается. Видит ли его княжич в толпе? Ищет ли взглядом? Наконец подняв глаза, юноша всматривается в спину мужчине, что спускается с коня и поднимается по ступеням парадного входа к дверям терема, где его встречает великий князь. «Вернулся!», — думает Кощей, склоняя голову и прикладывая ладонь к трепещущему от радости сердцу. На толпу челяди княжич не оборачивается.