Дитя без имени
11 января 2023 г., 18:46
Примечания:
Все были увлечены параллелизмом лебедя и Кощея, и как-то упустили что он обронил пару слов о своих родителях.
Маленькая главка, раскрывающая нам тайны прошлого.
Две молодые женщины, с черными, как антрацит, глазами, и такого же оттенка волосами, расположились в тени раскидистого сада, скрываясь под деревьями от солнца и жара.
— Не понимаю твоего недовольства, Амая, — потягиваясь в мягких подушках словно кошка, певучим голосом протягивает одна из них, — Ходишь с лицом кислее свернувшегося молока.
Вторая, к которой была обращена эта реплика, скользит по своей сестре тяжелым взглядом.
— Так что сказал прорицатель? — хмыкает та, лениво подхватывая с подноса виноградину и отправляя ее в рот.
— Сказал, что его ждет длинный путь, — Амая в раздражении отмахивается руками, — И что на нем будет много выборов. Чушь полная, ничего они не знают.
Ей эта традиция казалась весьма нелепой. В колдовство и магию она верила слабо, как и в предсказание будущего, но раз было велено и принято, покорно понесла своего новорожденного в задымленную тлеющим пахучим деревом хижину.
Там, увитый тяжелыми ожерельями старец осторожно взял в руки кулек в тряпках и приказал матери выйти. Как ей говорили, дело было недолгое, меньше получаса, но женщине казалось, что она ждала куда больше положенного. Когда жрец наконец вышел и передал ей сына обратно, то выдал весьма бессодержательную реплику, чем еще больше раздражил Амаю.
Взгляд у него при этом был какой-то странный, женщине показалось, что он больше утаивает, чем говорит, но никакого любопытства ей проявлять не хотелось.
— Надеюсь, моему сыну нарекут быть великим правителем, — нахмурившись, протягивает словно подшпиливающая змея Арэя.
— Его пока вообще не наблюдается, — фыркает женщина, и получает в ответ выразительный пинок ногой, — Ладно, ладно… Прости.
Она знала, что сестру тревожит то, что ее чрево все еще пусто — и это же множило недовольство ее супруга. Порой она ловила на себе задумчивые взгляды вождя, вздрагивая под ними: не о том ли мужчина размышляет, что выбрал не ту из двух сестер?
Она и Арэя достались этому главе большого, богатого царства, затерянного в жарких лесах, окруженного пустынями, в знак мира, в уплату за мир. Их дом проиграл войну, и отцу ничего не оставалось делать, как выдать обеих дочерей трофеями и залогами грядущей покорности.
Амая знала, что царь выберет в жены Арэю. Она, пошедшая в мать, и лицом и фигурой вышла словно грациозная пантера, с большими, распахнутыми глазами и густыми шелковыми волосами. Сестру же ее нельзя назвать неказистой, но все в ней было мельче, плоше, и от того с повелительного взмаха господина ее передарили одному из его ближайших соратников.
— Твой муж хоть не господин здесь, а красивей, — с толикой недовольства хмыкает Арэя, которой всегда мало, — Я тут выяснила, что он его правая рука, — заговорщически продолжает она, закидывая ноги на стену, застеленную шкурами самых редких животных, — И что именно благодаря ему мой муженек выигрывает войну за войной.
— Ни разу не видела его с оружием, — фыркает Амая в ответ.
— Еще бы, — сестра понижает голос до притворно пугающего шепота, — Говорят, он темными делами занимается. От того и войско их так сильно.
Амая в ответ лишь нервно передергивается плечами: этот мужчина ее пугает. Высокий, с хищным и равнодушным взором редких лиловых глаз, со светлыми, невиданными ранее женщиной волосами, он казался ей существом непонятным, опасным в своей непредсказуемости несмотря на то, что обходился с ней вполне сносно.
— Нельзя сказать, что я желал брать жену, — задумчиво произносит он, снимая с новобрачной слои ритуальных тканей, — Но думаю, мы сможем сосуществовать в определенном согласии.
«Как будто меня спрашивали», — думает Амая, давя внутри раздражение. Незавидная судьба — коротать свой век в чужой стране, скреплять собой унижающее родину перемирие.
И все ж таки, от нареченного ей не достается ни грубости, ни жестокости, но нет меж ними и нежности или искры страсти, хотя все формальности соблюдаются. Иной раз она получает в подарок украшения и одежды, подходящие к ее темным глазам и волосам. Принимает Амая их с ровной, граничащей с равнодушием благодарностью, впрочем, равно как и дарятся они более из чувства долга, нежели желания угодить.
Порой она с определенной долей удивления наблюдала за сестрой и ее властвующим супругом: Арэя была ревнива и горяча на характер, и спустя некое время, очаровав мужчину, позволяла в сторону царя шумные скандалы, которые порой заканчивались слезами, а порой бурными примирениями.
Ее же брак, в отличие от союза сестры был похож не на вулкан, а на стоящее в глубине пустынного оазиса озеро, в котором вода едва колыхалась. Отстранённое уважение, уходящее корнями в равнодушие.
«Что ж, в этом даже есть определенные преимущества», — задумывалась Амая порой, — «И сосуществовать мы действительно можем».
Даже скорая беременность не вносит тепла, хотя после сообщения об этом супруг с улыбкой касается ее живота ладонью.
— Думаю, будет мальчик, — задумчиво произносит мужчина, — Это хорошо.
«Да, всяко лучше девочки, за которую потом всю жизнь волнуйся, кто как ей распорядится», — с раздражением думает Амая, молча кивая.
Носит она легко, не без помощи супруга, которая, к слову, ее скорее раздражает, а иногда и пугает. Порой ему достаточно приложить ладонь ко лбу, чтобы ушла головная боль, а сон был спокойным и крепким. И взгляд слишком уж глубокий, пронзительный, смотрел всегда так, словно знал все затаенные думы.
— Меня не будет. Достаточно долго, — роняет он, когда ее живот уже округлился настолько, что отдавался болью в пояснице, — Береги себя, ладно?
И мужчина замирает в дверях, вглядываясь в расположившуюся на тахте женщину, что отекла и отяжелела от носимой ею ноши. Он отчетливо ощущает смутное, нехорошее предчувствие. Не стоит им идти в очередной поход, и так много земель вокруг завоевано, но его господин неумолим, и поэтому они оставляют дом, оставив лишь небольшое количество воинов для защиты.
— Амая, — окликает ее супруг.
— Да?
— Когда я вернусь, хорошо бы нам было узнать друг друга получше, — произносит он, и Амая впервые видит в лиловых глазах нечто похожее не то на теплоту, не то на интерес.
Женщина в ответ слабо улыбается кончиками губ — что ж, быть может действительно стоит. Хотя бы попытаться.
— Без них, конечно, тихо, но слишком спокойно, — капризничает быстро заскучавшая Арэя, с тоской оглядывая пустующие без супруга палаты, — Пойдем до реки?
— Нет, не хочу, — Амая обмахивается тонким куском дерева, служащим подносом. Ей жарко, все время жарко.
Но роды тоже проходят просто, точно в срок. Мать, мутным взглядом окинув пищащий после рождения кулек, лишь махнула рукой на вопросы служанок об имени.
— Отец возвратится и наречет, — морщится она, когда дитя прикладывают к груди и новорожденный болезненно сминает одеревеневшие сосцы.
С одной стороны, в этом есть логика, вдруг супругу выданное имя не придется по душе. А с другой, за все время беременности она словно и не свыклась с ней, ощущая отчетливый прилив досады всякий раз, когда сестра с завистью оглаживала живот.
Пора давно было примириться с судьбой, тем паче, не так уж она и была жестока, а все ж таки тоска по оставленному дому, всему тому, что составляло ее жизнь прежде.
В родном селении женщины могли свободно ходить куда вздумается, иметь свой скот и утварь, торговать, здесь же весь ее удел сводился к украшению пространства. И пусть Арэя не переставала ее убеждать, что на деле им скорее повезло, удача бросила в их сторону кости выигрышной гранью, живут они теперь много богаче и легче, Амаю это не утешало, только множа сосущую тоску в глубине души.
И сын стал лишь еще одной печатью безвозвратности ее жизни.
Зато сестре возиться с младенцем нравилось — Арэя любила щекотать его за бока, мягко щипать за мочки ушей. Но только играть, пеленки и прочую возню всегда оставляла служанкам.
— До смерти затискаешь же, — хмыкает Амая, наблюдая со стороны без ревности и каких-либо других ярких чувств.
«Это мой ребенок и я должна любить его», — с тяжестью думала она, всматриваясь в смиренно лежащего в подвешенном коконе из тканей младенца.
Но все эти мыслительные потуги не давали никакого эффекта — взяв на руки сына, женщина ощущала, что чувствует в самом буквальном смысле ничего. И ведь не самое несносное дитя, большую часть времени молчал, смотря отцовскими лилового цвета глазами, сосредоточенно посасывая кончик пальца. Но даже самый короткий плач раздражал Амаю, а после затоплял бессилием, смешивающимся с затаенной злобой и виной.
И этой ночью ситуация повторяется. Сын начинает капризно канючить, привлекая внимание.
— Рея! — с раздражением цыкает женщина, подзывая стоящую у дверей девушку, — Забери его. Он сыт, пусть будет с тобой до утра.
— Да, госпожа, — опустив глаза, служанка послушно подхватывает ребенка из люльки.
«Красивый ведь такой малыш…», — с нежностью думает служанка, поглаживая шелквистую кожу почти сразу успокоившегося и безмятежно уснувшего на ее руках ребенка, — «От отца и матери все лучшее взял. Глазки как светятся, будто камни драгоценные, и волосы темные, словно ночь без звезд».
Она всегда с тщательно скрываемой радостью забирала младенца от своей госпожи: рабыням своих детей запрещалось иметь под страхом изгнания и смерти в пустыне, а сердце и душа ее в затаенных глубинах желали материнства.
И от того она с радостью укачивала крохотного мальчика, пела ему те песни, что когда-то сама слышала в далеком и почти забытом детстве. Ей ребенок улыбался, смеялся, когда Рея украдкой позволяла себе немного поиграть с ним.
— И что ты возишься больше положенного, — бурчит на нее старшая рабыня, что ее саму помнит еще такой же маленькой девочкой, — От нежеланного союза, нелюбимый ребенок, у таких судьба плохая, беды будет притягивать.
— Глупые суеверия, — шипит она в ответ.
«Что ж он, виноват в это всем что ли…», — думает служанка, нахмуриваясь. И несмотря на определенное, утаенное собственничество к ребенку, в глубине души она желала, чтобы и госпожа оттаяла к своему дитя. Поговаривали, что порой после родов женщины занемогали от неясной хвори, больше духовной, нежели телесной, но к году жизни ребенка это часто проходило.
Девушка тихой поступью уходит вглубь длинных коридоров, к маленькой личной каморке, что появилась у нее как у рабыни госпожи, второй после жены царя.
Рея устраивается на постели, взяв ребенка с собой. Этого делать было не совсем положено, но пока никто не видел, почему нет? Под теплым боком малыш спал куда лучше, чем в одиночестве. Она ласково поглаживает носик мальчика — конечно, лица детей часто меняются, но эту черту, кажется, он все же унаследовал от матери.
Спустя некоторое время Рея засыпает, сном спокойным и безмятежным, почти таким же, каким спит рядом с ней дитя. К утру нужно будет отнести его матери, чтобы покормила. Эту свою обязанность ее хозяйка тоже выполняла без особой радости, морщась и кривясь, когда младенец хватал за чувствительную кожу и сосцы слишком сильно.
Их сон прерывает громкий шум, похожий на звон битого стекла, смешанный с глухими ударами. За этим следуют крики. Вздрогнув, Рея торопливо подходит к двери, пытаясь понять, что происходит. Отворив ее, она обнаруживает снующих людей, на лицах которых отчетливо застыла паника.
— Тссс! — шипит на нее другая служанка, заталкивая обратно в комнату, — На поселение напали, и лучше нам отсидеться тут.
— Напали? Отсидеться? — растерянно переспрашивает она, переводя взгляд на все еще безмятежно спящего на постели малыша.
— Тех, кто бросился защищать хозяев, просто перебьют, — ответ звучит мрачной, но жестокой правдой, — А так, мы, рабы, быть может, обойдемся лишь тем, что сменим крышу над головой.
Рея, заторможено кивнув, подходит к кровати, всматриваясь в укутанный в ткани кулек. Маленький, беззащитный. Хрупкий.
«Не могу я отсиживаться», — думает она, решительно поднимая из подушек ребенка. Тот, чудом не разбуженный шумом, начинает ворочаться, приоткрывая сладко слепленные со сна глаза.
— Тс-тс-тс, — шепчет она, прижимая палец к губам, — Молчи, маленький, молчи, — Затем оборачивается к товарке по несчастью, — Я сбегу через окно.
— Ты что, из ума выжила?! — мгновенно шипят на нее, — Так тебя точно убьют!
Рея с мрачной решительностью переводит взгляд на металлические ставни. Здесь не столь высоко, есть вероятность сбежать через сад.
«В то, что он мой ребенок, вряд ли поверят, а если и поверят, то все равно убьют — кому нужна рабыня с младенцем, такой обузой?», — думает женщина, взвешивая внутри возможности и риски, — «Так будет хотя бы шанс».
— Это мы поглядим, убьют или нет, — произносит она, подходя к тюфяку с вещами и доставая длинное, тканное полотно.
Быстро оборачивает его вокруг шеи и спины, прижимая к себе ребенка. В этот момент в воздухе раздаются истошные женские крики, и Рея с содроганием узнает в них голоса своей госпожи и ее сестры. С большой вероятностью, ни матери, ни тети у ребенка в конце этой ночи не останется.
— Они и нас убьют, — тихо произносит она, оборачиваясь к мрачно наблюдающей за ней девушкой.
— Кто убивает сносные рабочие руки? — фыркает та, но лицом бледнеет.
Распахнув ставни, Рея перебрасывает ноги через стену, всматриваясь в зеленую поверхность земли.
«Была не была», — думает она, спрыгивая вниз, неловко и болезненно приземляясь на колени. От того кулек, прижатый к ее груди, начинает капризно похныкивать, не понимая, почему его ночной сон был столь резко и грубо прерван.
— Пожалуйста, молчи, — молит она, поглаживая младенческую спинку, нервно и судорожно целуя в лоб, а после накрывая уста ребенка ладонью — Молчи, если хочешь выжить!
Оглядевшись, она обнаруживает, что в саду никого нет, по крайней мере, на первый взгляд. Зато в воздухе виден черный дым, полыхающий тут и там огонь, слышны крики, и Рее даже кажется, что если глубоко втянуть ноздрями воздух, можно услышать запах крови.
«Если добрались до нас, значит и все вокруг уже разграблено, бежать в город нет смысла, да и кто меня там укроет с ним», — размышляет она, ползком добираясь меж раскидистых кустов.
Если поднять голову и бросить взгляд вправо, через окна можно увидеть, что сейчас происходит внутри, но Рее слишком страшно.
В крови пульсирует адреналин, все внимание и силы сосредотачиваются на простой и одновременно почти невозможной задаче. Ей удается добраться до высоких стен и ворот, что сейчас распахнуты и украшены лежащими под собой трупами охраны. Те, кто их убил, видимо пока слишком заняты грабежом.
Ребенок вновь начинает плакать, и служанка в тревоге останавливается, начиная торопливо укачивать и поглаживать по голове. «Боже, а чем я буду его кормить…ладно, не важно», — думает она, всматриваясь во влажный лиловый взгляд, — «Придумаю что-нибудь».
— Если выберемся, назову тебя сама, — ласково обещает Рея, дивясь тому, как ее голосу удается почти не дрожать.
Мальчик смотрит на нее серьезно, так, что ей почти кажется, будто бы понимает, что она говорит.
Примечания:
А дальше узнаем, скучал ли княжич так же, как его галчонок хехехе
