Ребенок, забывший свое имя
27 января 2023 г., 21:10
Она сдерживает обещание и дает ребенку имя. Теперь он Рэн — так звали старшего брата Реи, которого, как и почти всякого юношу-невольника забрали в войско.
Из первого же похода он не вернулся, оставшись в воспоминаниях сестры истлевающей нежностью по безвозвратно утраченному.
Женщине кажется, что имя мальчику отчасти подходит — звучное, но не хлесткое. Словно быстрая трель птицы на рассвете. Но, конечно, простоватое и короткое, как и любое рабское имя.
— Твои родители назвали бы тебя куда красивее, — извиняющимся тоном ласково шепчет она, — Но нам с тобой теперь не стоит привлекать внимание.
Рея молит всех богов, которых знает, о том, чтобы им удалось сбежать и им удается. В обход разграбленного города и близлежащих поселений, настолько далеко, насколько можно уйти с младенцем на руках и без какой-либо провизии. У нее получается обменять свою одежду на проще и плоше, иначе слишком легко в ней узнают ту, что служила не абы каким господам. В конце концов, Рее везет: в очередной деревне она наталкивается на мужчину, что замечает плачевное состояние молодой женщины с ребенком на руках, выслушивает ее наспех придуманную историю о пожаре в доме, почившем муже и побеге из разграбленной деревни. В целом, это даже отчасти похоже на правду.
В доме, в который Рею приводит, прием оказывается не самый теплый — слуг и так достаточно, хотя земель для обработки, как и скота, тоже хватает.
— Будет продавать фрукты на базаре, — цедит сквозь зубы хозяйка, окидывая прибывшую с ног до головы скептическим взглядом.
Та не смеет возразить, что с ребенком ей бы лучше службу в доме, какую угодно, или на крайней случай, в поле. Оставлять Рэна одного на целый день не хочется, ровно, как и брать его с собой в суету и грязь торгового базара. В целом, она понимает — молодая женщина, которую привел в дом муж, вряд ли порадует любую жену. И Рея старается быть тихой и незаметной, не попадаться лишний раз на глаза и не оставаться с хозяином наедине. Тот, хотя и поглядывал на нее, был все ж таки робок, и опасался гнева супруги, что была тяжела и на руку, и на характер, и на деле имела решающее слово в управлении их обширным хозяйством.
Рея старалась не будить лихо — прикрывала плечи и ноги, кротко опускала глаза в пол, не перечила и не нарывалась.
— Мне повезло, что ты такой тихий, — с грустью говорила женщина, укачивая ребенка на руках, — Боюсь, если бы часто плакал, это бы злило хозяйку.
Мальчик в ответ, едва ощутимо ворошкаясь в пеленках, недовольно угукает. Вопреки худшим опасениям Реи, их жизнь достаточно быстро налаживается — есть еда, крыша над головой, и никто не пытается отобрать у нее сына. Они приноравливаются: сначала Рея, ловко обвивая шарф вокруг груди и спины ловко торговала с ребенком на руках. Потом, когда Рэн стал старше и любопытнее, и принялся сползать с рук, она стала устраивать его на покрывале под тележкой с фруктами. Рэн с любопытством разглядывал проходящих людей внимательным и пристальным взглядом маленьких лиловых глаз.
Ему нравилось играть с материнскими деревянными бусами, перебирать пальцами апельсиновые косточки. Нравилось разглядывать яркие цвета, но не нравилось слышать слишком уж громкие голоса и крики. Но больше всего Рэн любил, когда им с Реей удавалось выбраться к реке, где можно было плескаться в воде, вслушиваясь в тихую песню свободного журчания, пытаясь поймать ушло уплывающих рыбок.
— Сегодня у тебя день рождения, Рэн, — говорит мама спустя восемь месяцев, вкладывая в руки маленькую деревянную игрушку, выточенную урывками, — Ты родился в полнолуние, говорят это особый день.
Мальчик еще не понимает смысла сказанного, но улыбается в ответ на ласковый голос и теплую улыбку.
Почти три года проходят, пока не наступает день, в последствии изменивший все течение их жизни.
Накануне ребенок плохо спит, устраивая невиданную ранее истерику, плачет, канючит и капризничает, что совершенно нехарактерно для него. Такое было разве что, когда у малыша резались зубы, да и то, гораздо тише и спокойней.
«Быть может, заболел?», — с тревогой размышляет Рея, ощупывая лоб и живот сына. Жара нет, но несмотря на все попытки матери успокоить его, Рэн остается непреклонен, заливаясь слезами и буквально мертвой хваткой вцепляясь в ее юбку.
На самом деле он лишь не хочет, чтобы они шли сегодня на базар, зная, что этого делать нельзя, но не имея никаких сил объяснить иначе. Но, разумеется, Рее надо идти, работа сама себя не сделает.
— Маленький, ну чего ты? — она целует на прощание красное от слез лицо, и снимает с груди простые деревянные бусы, надеясь, что привычная игрушка займет и утешит ребенка, — Вернусь вечером, принесу тебе фрукты, если останутся…
Рэна, обессилившего от истерики, наконец удается отлепить от материнской груди. Рея просит приглядеть за сыном рабынь, что следят за кухней и домом и с тяжелым сердцем отправляет прочь от дома.
Рэн засыпает тревожным, нервным сном и спит до самого вечера. Но вечером мама не приходит. Он сидит на крыльце дома весь следующий день, молча и упрямо отказываясь сходить с места, неотрывно всматриваясь в горизонт.
— Мама? — робко произносит он, просыпаясь от того, что кто-то теребит его за плечо.
— Она не придет, — на ходу бросает хозяйка, недовольно поджимая губы и впихивая в его ладони какую-то еду.
«Не…придет?», — он пытается осознать значение этих слов, но они словно слишком большие и громоздкие, слишком тяжеловесные. Мальчик до конца не понимает, что именно это значит, но чувствует, что ничего хорошего. Совсем ничего хорошего.
— Мама? — голос дрожит, Рэн оседает на пол, роняя из рук тарелку и всхлипывая.
— Кто-нибудь, успокойте его, а! — недовольно окрикивает женщина, уходя прочь.
Эта неблагодарная рабыня сбежала, как пить дать, оставив своего приблудыша, мало поводов для радости.
— Ладно, ладно, не плачь, — торопливо журит его Иен, тоже мальчик-раб, только уже достаточно подросший, чтобы работать в поле.
Рэн поднимает глаза, вцепляясь мертвой хваткой руками в его плечи.
Потом, спустя несколько дней, он начинает понимать, что значит — мама не придет. Это значит, что его больше никто не берет на руки. Не целует в лоб и темя. Не играет в выкроенную, буквально украденную свободную минуту в прятки. Не рассказывает на ночь историю о звездах. Не гладит по голове. Не протягивает украдкой сладкий финик, что залежался на прилавке. Не щекочет за бока. Нет больше человека, которому есть дело, ел ли он сегодня, и который будет искать деревянный мячик, если он по неосторожности закатился в угол.
Это означает, что его бросили.
Спустя несколько дней ему снится сон. Он идет по какому-то темному коридору, вокруг все серо и туманно, страшно, но отчего-то Рэн знает, что дойти очень важно, поэтому продолжает путь пока наконец не открывает среди множества дверей ту, что ощущает нужной.
— Мама! — он бросается к знакомой фигуре, окутанной сумраком, — Это не…ты не тут, — с горечью произносит мальчик, тем не менее вцепляясь в ткань туники на груди женщины. Она грязная, в красных пятнах, пахнет чем-то металлическим, — Не тут.
— Я не могу быть тут, милый, прости, — знакомые руки обвивают, прижимая к себе, но вместо привычного тепла он ощущает лишь холод.
— Зачем ты ушла? — обиженно канючит Рэн, пытаясь поднять наверх голову и разглядеть материнские черты.
— Тсс, не смотри мне в лицо. Не смотри, — она быстро и торопливо целует его в темя.
— Почему? — с недоумение переспрашивает он, утыкаясь лицом в грудь, пытаясь вдохнуть знакомый, обычно успокаивающий запах, но ощущая лишь нечто затхлое и чуждое.
— Просто не смотри, — вторит Рея, закрывая ладонью детские глаза, — Я люблю тебя.
— Если бы ты меня любила, ты бы не ушла, — произносит он, сам удивляясь тому, как получилось сказать такую длинную и сложную фразу, совсем как взрослому.
— Прости, — продолжает шептать материнский голос, пока не становится тише и не растворяется в сумраке, — Прости.
Просыпаясь на утро, Рэн сон почти не помнит, он слишком сложен, чтобы отложиться в голове ребенка.
Осталось только ощущение, смешанное из покоя и горечи, печали и примирения, тоже, пожалуй, слишком большое для его маленького сердца. Теперь он перестает сидеть у входа в дом, всматриваясь в горизонт в ожидании увидеть знакомую фигуру в цветастой юбке. Плакать тоже перестает, совсем, разве что только когда падает и сильно ударяется. Урок, который Рэн выучивает полубессознательно, усваивая его крепко: есть какая-то неведомая ему сила, мощная и властная, и она не спрашивает, она просто приходит и берет то, что хочет.
Чуть позже он узнает, что она зовется смертью, а пока просто привыкает жить без матери, от которой у него осталося лишь пар шарфов, которые не растащили прочие слуги, да нитка повешенных на шею бус.
— Это просто еще один лишний рот, — с недовольством цедит хозяйка, когда вечером третьего дня становится окончательно ясно, что Рея не вернется, ровно как и выручка за день торговли.
И это еще не весь ущерб — слуги, отправленные на базар, докладывают, что тележка с фруктами так же разграблена, а саму рабыню в тот день вроде бы видели, но что именно произошло никто сказать не может.
— Не выкидывать же его на улицу, — пожимает плечами мужчина, — Подрастет, будет работник.
— А сейчас что с ним делать?
— Да другие слуги приглянут, вырастет как-нибудь, — отмахивается рукой хозяин.
Рэн и растет как-нибудь, словно дикий сорняк, несуразный, но живучий. Не считая оставленной в наследство от Реи печати недовольства хозяйки, сообразительный и шустрый мальчик находит если не отклик, то снисхождение у остальных рабов. Его подкармливают, как-никак одевают.
И у него есть Иен. Вцепившись тогда в его плечи, Рэн так и не отцепляется, увязываясь за старшим мальчишкой неизменным хвостиком. Тот и пытается сопротивляться, но это было почти бесполезно, и в конце концов смиряется с приобретенным не то другом, не то младшим братом. Они оба живут жизнью, в которой слишком много тяжелой для маленьких, детских рук работы. Но в ней так же есть и игры украдкой — простые и незатейливые, побеги в ночи к реке, удачные и неудачные попытки покорять деревья, порой опасные шалости в виде подложенной неядовитой змеи на женскую половину дома.
Пока не случается голодный год, когда весна не приносит дождей, реки не разливаются, и обширные и широкие поля и плантации, разведенные хозяевами в последние удачные годы, стоят бесплодными и сухими.
Рэну уже почти шесть, Иену — девять. Хотя годы трудно считать, никто не отмечает и не считает их.
Им уже выдали их еду на сегодня — скудные крохи, половина маленькой миски похлебки на каждого, которых едва хватает чтобы заглушить голод. После господ сначала кормят рабов-мужчин, потом женщин, после скот, а им достается то, что достается, если достается вообще.
— Дам тому, кто сможет победить другого в драке целых две лепешки, — хмыкает погонщик, старший сын хозяев, приставленный к ним, чтобы никто из рабов не вздумал убежать с поля или урвать часть незрелого, и так скудного урожая себе.
Ему просто кажется забавным поглядеть, сцепятся ли эти двое до грызни в надежде получить лишний кусок.
С этим погонщиком у Рэна, что обычно был спокоен и послушен, и хозяевам не перечил, отношения вообще не сложились с самого начала.
— Что ты носишь бусы как девка? — нахмурился как-то он, выцепив мальчишку за локоть.
— Это мамины, — потупив глаза, произнесёт Рэн.
— Твоя мать шлюха, — хмыкнул мужчина, — Говорят, ей на базаре предложили десять золотых и место наложницы, и она сбежала, сверкая пятками, а тебя бросила тут.
Рэн, чьи губы от этой фразы сжались в тонкую дрожащую нить, в ответ не сказал ничего — лишь бросился с кулаками. Резко, быстро, неожиданно, так, что обидчик не успел и глазом моргнуть. Прыгнул словно дикая пантера, вцепляясь ногтями в волосы, вгрызаясь зубами в лицо.
Оттаскивали мальчишку половиной двора, а потом хлестали плетьми по спине за то, что смел поднять руку на будущего хозяина. После у Рэна начался жар, и качая головой, прочие слуги выхаживали его неделю, а Иен тогда здорово испугался.
Придя в себя, больше всего мальчик был расстроен из-за того, что в драке драгоценное украшение распалось, рассыпавшись бусинами, но старший быстро успокаивает его, протягивая часть тех, что ему удалось собрать.
— Будут теперь просто короче, — улыбается Иен, разглядывая полные столь редких слез лиловые глаза, — Новую нитку найдем и все.
— Ага, — шмыгает мальчик, утирая лицо локтем.
Но, к недовольству жены, хозяин и сына своего тогда отчитал — негоже раздразнивать, особенно сироту.
Так что, заточивший на рабчонка зуб, мужчина с удовольствием понаблюдал бы за тем, как ему достанется тумак от оголодавшего собрата.
«Драться?..», — с растерянностью мелькает в голове Рэна, — «Две лепешки — это так много, но мы же не будем…» — эта мысль обрывается вместе с тем, как сверкнув глазами, Иен набрасывается на него, сбивая с ног.
— Ты чего?! — вскрикивает Рэн, упираясь ладонями в плечи друга.
— Две лепешки! — цедит сквозь зубы тот.
Они перекатываются по земле. Не то чтобы один действительно с остервенением нападает, а второй действительно отбивается, происходит странное, невнятное копошение, но Рэн отчетливо видит в глазах напротив, что в любой момент все может перейти границу.
— Стоп, хватит! — и ему удается-таки залепить Иену отрезвляющую затрещину, что на долю секунды дает фору, — Можешь считать, что победил меня!
— Что?
— Он сказал победить в драке, так вот, можешь считать, что победил, — часто дыша тараторит Рэн, отползая в сторону.
Иен, нахмурившись, замирает. После поднимается на ноги, разворачиваясь погонщику. Лицо у него кислое, представление вышло явно не таким ярким и занимательным, как на то рассчитывали.
— Давай лепешки.
— За что? — фыркает погонщик.
— Я победил его, — твердо произносит Иен.
— Разве?
Рэн, оставшийся сидеть на земле, весь в пыли, утирает текущую из носа кровь,
— Ты не говорил, что значит победить, — хрипло произносит мальчик, окидывая собеседников взглядом исподлобья, в котором даже есть примесь насмешки, пробивающаяся сквозь напряженное ожидание того, как разрешиться ситуация, — И я считаю, что он меня победил.
— Хитрый сученыш, — шипит мужчина спустя паузу, — Что ж, о том какими будут лепешки, мы тоже не договаривались, — хмыкнув, он достает из корзины две самые худшие — мелкие, кривые, подгорелые и бросает их прямо в пыль на землю, — Жрите.
Разумеется, рабская дерзость просто так с рук не сходит — отходя в сторону, погонщик награждает Рэна достаточно сильным пинком в живот. «Ненавижу быть слабым», — со стоном думает мальчик, прикусывая губу, — «Синяки опять будут…».
Он старался не нарываться на побои, но порой избежать их было почти невозможно.
— Прости, — тихо начинает Иен, опускаясь рядом с валяющимся на земле другом, — Я…так накинулся на тебя сразу…
«Скверный из меня старший», — думает он со смесью печали и неловкой, глубокой досады. Сейчас, задним умом собственный поступок кажется ему гадким, но когда в голове возник образ теплого, ароматного хлеба…
— Две лепешки же, — хмыкает Рэн, вторя произнесенные ранее слова, и, поморщившись, садится на земле.
— Да…
И все же, Иену было стыдно. Сейчас он ловил себя на мысли, что даже если бы Рэну предложили три, он бы в драку не полез. По крайней мере, против него.
— Ты умно придумал, — вздыхает мальчик, протягивая обе лепешки, — Та, что больше, сильнее подгорела, но она все же больше, а та другая меньше, но не такая горькая будет… Какую хочешь?
— Горькое не люблю, — улыбнувшись, Рэн берет меньшую, откусывая кусок.
— Ты как будто меньше голод чувствуешь, — протягивает Иен, плюхаясь рядом и жадно вгрызаясь в подгорелое, почти сгоревшее тесто.
— Я…уговариваю себя не чувствовать, — спустя паузу произносит Рэн, — стараюсь не думать о нем. Представляю, что его нет.
— И помогает? — вздыхает Иен, — Я все время есть хочу…если снится, то только еда.
— Чем больше думаешь о еде, тем больше голодный, — пожимает плечами мальчик.
— А о чем тогда еще думать? — в этом вопросе чувствуется искренне недоумение.
Он почти порывается рассказать другу, как порой ему удается в свободную минуту, лежа на земле с прикрытыми глазами и ощущая на коже палящее солнце, представлять, что можно насытиться самим этим светом.
Или о том, что так же закрыв глаза, он воображает, что находится не здесь. Иных мест и пейзажей он не знал, лишь плантация, базар, господский дом, и, порой, когда удавалось урвать ничтожные крошки свободного времени, река с бурным течением, опоясанная скудной растительностью истлевающего с каждым годом оазиса.
«А вдруг все только и есть, что в моей голове?», — пришла как-то ему мысль в голову, но он почти сразу отмел ее, не озвучивая никому, посчитав странной, — «И если решу, что буду сыт, то так и будет…».
Разумеется, живот все равно регулярно скручивало от голода. Но порой это убеждение помогало, принося странную легкость в теле и приток сил, в, казалось бы, совсем немощное и хрупкое тело.
— Как ты думаешь… — прикончив свою лепешку, Рэн обхватывает колени руками, укладывая подбородок сверху и всматриваясь в бескрайние поля, — Мы всегда будем жить так?
Иен в ответ морщиться, словно сама постановка вопроса во многом бессмысленна.
— Станем старше, быть может, дадут работу получше и кормить будут сносно, — произносит он, поднимаясь на ноги.
«И все?», — с долей досады думает Рэн, но эту мысль другу не озвучивает. В конце концов — сносно есть это уже не мало.
Минует еще год, и боги дарят им дожди, голод отходит, забирая с собой напоследок треть рабов, но им обоим удается выжить.
Все идет своим чередом, пока Рэн не просыпается посреди ночи в тревожном, нервном предчувствии и вскочив с места, не бросается к постели старшего.
— Сегодня будет песчаная буря, — насупившись, произносит он, дергая Иена за рукав, — Не ходи с хозяином.
— С чего ты взял вообще?! — бурчит мальчик, садясь на своем настиле, брошенном прямо на земле.
Рэн молчит, упираясь в него своим пронзительно лиловым взглядом. Иен именно этот взгляд не любил, он словно всматривался в самую душу, так змеи обычно смотрели.
— Просто знаю, — произносит он, нахмурившись и продолжая теребить ткань.
Это с ним случалось, порой просто ощущения, порой смутные картины, приходящие во сне. Не всегда понятные, обычно иносказательные, порой, казалось, что вообще бессмысленные. О большинстве из них он и не рассказывал, опасаясь прослыть странным, но внутри иной раз подмечал соответствия между тем, что привиделось и тем, что случилось позднее. Увидел рассыпанные алые плоды, что размазанной кашей валялись на полу, а после Иен, торопливо бежавший по коридору оступился и распорол руку, залив все кровью.
В этот раз он проснулся в холодной испарине после того, как разглядел в сумрачной тьме засыпанную песком одежду хозяина и лучшего друга, которого в последние дни все реже отправляли работать в поле.
— Не говори глупостей, — жестко отрезает Иен, переворачиваясь на другой бок и намереваясь доспать крошечный остаток времени, — Я очень много сделал, чтобы хозяин наконец взял меня на охоту, и я не будут отказываться из-за такой глупости.
Рэн в ответ криво улыбается, ощущая как в кончиках рук все холодеет. Смутное чувство узнавания — откуда? Словно он уже пытался удержать, предупредить, но ничего не вышло.
И сейчас не выйдет.
«Я просто придумываю, потому что странный какой-то, и мысли у меня странные», — отгоняя клокочущую тревогу, думает он, — «Все будет хорошо».
Но в глубине души знает, знает, что не будет, и поэтому раздражает своего друга тем, что все утро бродит хвостом, молчаливым, отчаянным взором моля прислушаться.
От того прощание выходит скомканным, и Иен уходит, явно сохраняя в сердце раздражение на младшего.
«Наверное, так просто всегда бывает», — думает Рэн, когда наконец наступает время ночи, и на горизонте уже маячат пыльные облака, предвестники бури, — «Ты привязываешься к кому-то, а потом он тебя оставляет…», — чувствуя ком в горле, он сглатывает, не желая позволить ему вылиться слезами, — «Мама, Иен… Быть может, это во мне дело?.. Приношу несчастья?..».
Свернувшись калачиком, он прикусывает ребро ладони. Теперь ему снова нужно научится жить без того, к кому можно прижаться холодной ночью. В этот раз он переживает потерю с большим смирением, словно приучаясь к факту того, что всякое ценное может быть в любой миг утрачено.
Лишившись же мужа, хозяйка, казалось бы, скорее холодная и равнодушная к своему остывшему браку, становится еще суровей и строже к слугам, срывая на них боль утраты.
Рэну удавалось до поры до времени этого избегать: он давно понял, что госпожа его не любит, и не важно, хорошо он собирает плоды или плохо, лучше просто не попадаться ей лишний раз на глаза, и тогда проблем и не будет.
Но порой проблемы приходят сами собой, словно холодный ночной ветер, загребающий песок под шиворот. Накануне ему снится сон: чья-то тонкая рука бросает на него зеленую змею. Она тонкая и холодная, склизкая, ползет по телу и юрко обвивает горло, начиная душить. Он пытается стянуть ее с горла, но ничего не выходит. «Интересно, к чему это», — нахмуривается Рэн поутру, — «Может, надо быть аккуратнее в поле?». Понимание приходит куда раньше, чем обычно: его и остальных трудившихся на улице гонят обратно ко двору посреди дня, когда до конца работы еще многие часы.
Поднимается суета, всех прочих рабов выгоняют из сараев и хижин, выстраивая шеренгой. Среди перешептываний мальчик различает слова о том, что их вещи обыскивают, потому что в доме случилось воровство.
Рэн стоит спокойно, думая о том, что это его не касается, пока взлохмаченная от гнева хозяйка не останавливается напротив него, залепив сильную затрещину.
— Ты! — шипит женщина, подзывая рукой погонщиков.
— Я…я ничего не брал! — кричит он, упираясь в землю ногами, пока его резко и быстро подхватывают за локти, — Ничего! Я не крал!!! — страх накрывает с головой, паника разбегается по телу дрожащими мурашками.
«Это…это ложь!», — хочется крикнуть ему, но стоит лишь открыть рот, как один из тащащих встряхивает за локоть, словно порванный лоскут ткани, а после отвешивает болезненный удар по лицу.
— Молчи! — его швыряют посреди двора, в воздухе уже раздается хлесткий звук плети, — Это нашли под твоей лежанкой!
Подняв глаза, Рэн замечает, как второй погонщик трясет длинной ниткой нефритовых бус хозяйки. Он и видел-то их второй или третий раз в жизни, и готов был поклясться, что не брал.
— Я не крал, — в еще одной попытке оправдаться хрипит мальчик, за что получает размашистый пинок в живот, заставляющий согнуться в болезненном вскрике.
«Это…кто-то из них подкинул», — думает Рэн, обводя мутнеющим взглядом остальных слуг и рабов, что столпились кругом на почтительном расстоянии над грядущей расправой.
Грубые руки стягивают с тела одежду, не забывая отвесить лишний удар ногой.
— Тебя, ничтожного щенка, столько лет кормили в этом доме, давали крышу над головой, и чем ты отплатил?! — грохочет над головой гневный голос, прежде чем на спину опускается первый удар плети.
Рэн вскрикивает, вцепляясь ногтями в землю, пытается судорожно отползти в сторону, и это лишь злит смотрителя, который отвешивает следующий удар ногой уже по лицу.
В голове всплывает сновидение — зеленая змея, белые прожилки. Нефрит. Тонкие лодыжки, мелькнувшие во сне, убегающие прочь — кто-то из домашних рабов, да кто сейчас думать нет ни времени, ни сил. Все складывается один к одному, но слишком поздно.
Он пытается прохрипеть обвинение, крикнуть что-то в свое оправдание, но это кончается лишь еще одним пинком по лицу. Удар хлыста сыпется за ударом, пока боли не становится настолько много, что кровь застилает глаза, а сознание постепенно начинает уплывать. Милосердие небытия укутывает его в свое темное объятие спустя седьмой или восьмой удар.
Виновница всего произошедшего, девчонка, утянувшая хозяйские бусы, в отличии от остальных слуг, неотрывно наблюдающих за экзекуцией, отвернулась в сторону, закрыв глаза руками. Каждый вскрик Рэна отдавался в теле холодной дрожью, но признаться значит было бы быть забитой так же, почти до смерти. Ей просто захотелось поразглядывать красивые камушки, она собиралась вернуть их обратно в шкатулку. Кто знал, что хозяйке именно сегодня придет в голову в кои веки перебрать свое добро?
Она знала, что пуще остальных возможных пороков рабов ее госпоже было ненавистно воровство. Потому, заслышав в комнате возмущение, она стремглав выбежала на улицу и бросила украшение на первую попавшуюся циновку, в страхе и панике желая лишь избежать наказания и боли, что сейчас без меры и края сыпалась на голову невиновного.
— Украл один раз, украдет еще раз, — цедит сквозь зубы хозяйка дома, когда бессознательное тело подхватывают слуги, — И воровал он не просто так, явно надеялся сбежать с этим. Если не ценит места, на котором его держат, то и не нужно.
— Хотите продать его? — протягивает погонщик, едва заметно усмехаясь.
— Да, — сжав губы в нить, утвердительно произносит женщина, — Сегодня же.
— За битого много не выручишь, — резонно возражают ей, — Лучше подождать, пока побои сойдут.
— А много выручать и не надо, — пренебрежительно фыркает она, разворачиваясь и уходя вглубь дома, — Избавьтесь от него, так или иначе.
Этот приказ выполняют, несмотря на то что с точки зрения хозяйства поступок не самый рациональный.
…Он приходит в себя, не имея никакого представления ни где находится, ни сколько времени прошло, от того, что сквозь вязкую пелену небытия проклеиваются какие-то слова:
— Эй, парень, очнулся?
Мальчик обхватывает голову, ощущая как во всем теле разливается боль, каждая мышца и кость заявляют о своем существовании саднящим покалыванием, ноющей тяжестью, трескающейся коркой кровоточащих ран и ссадин.
Ситуация усугубляется тем, что к горлу подступает тошнота, вокруг все трясется и качается, и земля опасно рискует поменяется с небом местами. На самом деле это лишь движение повозки, в которой его избитое тело вместе с еще несколькими рабами везут куда-то.
— Звать-то тебя как? — вновь произносит незнакомый голос, и чья-то рука осторожно разворачивает его лицо к свету, что слепит глаза, — Немой что-ли?
«Я…», — он пытается собрать мысли в целое, но они разбегаются, отталкиваясь от висков тупой болью, ровной нотой гудения, звенящей в ушах, — «Имя… Имя… Я…Я? Как меня зовут? Где я вообще…».
— Я не помню, — одними губами шепчет он, даже не слыша собственного голоса.
