Мальчик с выдуманным именем
14 февраля 2023 г., 15:16
Чувствует он себя ужасно — все тело болит, и тряска в повозке отзывается в каждой косточке и мышце ноющим, тугим чувством, которое приходится терпеть, сцепив зубы. Голова так же гудит, перед глазами все расплывается, в горле регулярно встает комок, не тошнит только от того, что он едва ли ел последние несколько дней.
Из разговоров становится ясно, что его продали, и перекупщики везут и его, и других рабов для перепродажи.
— Этого едва ли возьмут, — слышит он краем уха разговоры, которые заставляют сердце в тревоге сжаться, — Быть может, зря взяли?
— Да если выживет, отойдет, то может и продадим.
Товар из него действительно так себе — от природы хрупкий и щуплый, переживший голод, избитый мальчишка едва ли привлекает новых потенциальных хозяев. «Интересно…почему меня так поколотили», — думает он, сидя на земле, спустя две недели, когда все другие люди, что были с ним в повозке, уже сменились на новых, — «Наверное, сам виноват, сделал что-то плохое…»
Солнце светит ярко, принося испепеляющий жар, и воды ему едва дают, видимо, жалея на такой негодный товар, и от того в горле все время сухо першит. Он прикрывает глаза, погружаясь в размытое состояние между реальностью и забытьем, едва ощущая, как чья-то мягка рука подхватывает за подбородок и поднимает лицо к свету.
…Разговор слышится сквозь дымку — после долгого пути, наполненного тревогой и страхом, он сам не замечает, в какой момент не то засыпает, не то теряет сознание.
Он окончательно разлепляет глаза, садясь на чем-то достаточно мягком и приятном на ощупь. Над ним стоят две фигуры — женщины, первая моложе, совсем юная девушка, а другая более зрелая. Обе красивы, но совершенно по-разному — одна светлокожа, с легкими, пушистыми волосами цвета зерна, глазами такого оттенка, что бывает у слегка затянутого поволокой облаков синего неба. Тонкая, хрупкая, маленькая.
Вторая составляет ей оттеняющую противоположность — с темной, атласной кожей, лукаво поблескивающими золотисто-карими глазами, и жесткими, почти черными волосами, собранными в тугие жгуты.
Говорят эти двое между собой на языке незнакомом, хотя отдельные слова и похожи на те, что он использовал сам.
— И зачем тебе это чучело? — в одном из голосов, что глубокий и отдает хрипотцой и вместе с тем явно принадлежит женщине явственно слышно если не недовольство, то откровенное удивление, — Неужто просто пожалела?
— Во-первых, это не такое уж и чучело- сойдут синяки, откормим немного, и сама поглядишь. У меня есть вкус к толковым вещицам. Во-вторых, мне надоели девчонки слуги — за ними глаз да глаз, и только лишние конкурентки под боком. В-третьих, ты не представляешь за какой он бесценок мне достался! Можно сказать просто за так, — второй голос звучит звонко, отливаясь радостными нотами искреннего удовлетворения, — Жалко было не взять во всех смыслах.
— Повезет, если толковый будет…а ты чего молчишь? — по интонации мальчик понимает, что обращаются к нему.
«Не понимаю, что она спрашивает», — с волнением думает он, чувствуя, как внутри сразу поднимается буря тревоги — место, куда он попал, выглядит слишком хорошо, чтобы потерять его так быстро.
— Если он и говорить не умеет, то это даже лучше, — хмыкает светловолосая, — не будет разбалтывать лишнего.
— Да? С твоей любовью трепаться без собеседника никуда, — вторая выразительно сверкает взглядом.
— Я не немой, — торопливо произносит мальчик, интуитивно догадываясь о возможных к нему вопросах, — Просто…не понимаю вас.
— И как твое имя? — и говорящая с ним на удивление быстро переходит на знакомый ему диалект.
«Имя…опять спрашивают имя, черт…», — неловко улыбнувшись, мальчик проводит ладонью по лбу, силясь вспомнить его, но это приводит лишь к тому, что головная боль усиливается.
— Я…я не помню, — признается он спустя минуту бесплотных попыток, — Меня…сильно избили за что-то, наверняка провинился, быть может, поэтому не могу сказать.
— Твою новую хозяйку зовут Мирамисцелла, — женщина с мягкой усмешкой кивает на с любопытством вслушивающуюся в ее речь блондинку, — Но называй её Мими. Это гораздо большее соответствует…
— Зелла! — возмущенно произносит та, — Не порть моего слугу! Значит так, если у тебя нет имени, я назову тебя сама… Придумаю его, почему бы и нет, — склонив голову, она всматривается в лицо своего приобретения, — Ты на рыбу похож, худую такую, в которой скелет да плавники. Будешь Илио — это рыбка с моего родного языка.
Стоящая за спиной Зелла фыркает — что ж, прозвище вполне в духе ее подруги.
Он же молча кивает — имя как имя, какая разница, если свое забыл. «Илио», — думает мальчик, приноравливаясь к этому звучанию.
Спустя три недели, когда синяки окончательно сходят, Мими, подхватив его за подбородок с удовлетворением крутит лицо в разные стороны, рассматривая на свету.
— Откуда глаза у тебя такие? — протягивает она, внутренне резюмируя, что купленный товар соответствует ее ожиданиям.
Ей нравились вещи красивые и необычные — такие же, как она сама, поэтому окружала себя девушка придирчиво выбранными тканями, украшениями, цветами и предметами интерьера. Илио же в ответ лишь пожимает плечами. И хотя он почти не помнил, чем занимался до того, как очнулся в повозке, где и кем служил, почему его продали, мозоли на руках и загар на коже подсказывали, что работал на улице, скорее всего в поле.
Служба же у Мими была сколь разнообразная, столь порой странная. Он бегло схватывает новый язык, спустя месяц уже понимая его так же хорошо, как и родной.
Привыкает к новой обстановке — богатому и большому дому главного военачальника, что был приближен к здешнему правителю настолько, что мог позволить себе содержать с десяток женщин. Мими из них была самая любимая, все ее желания исполнялись, и именно благодаря этому никто не сказал слова против, когда девушке взбрело в голову помимо новых тканей прихватить с базара грязного и едва живого рабчонка не то в слуги, не то в игрушку, не то в будущего верного компаньона, которого можно было вырастить под себя.
Илио все было в новинку, и ему приходится учиться многим вещам — осторожно расчесывать волосы, заплетать их в прически, ухаживать за разнообразным гардеробом наложницы, быстро запоминать ее предпочтения во вкусах, цветах, и запахах.
Но все это кажется легким, словно он не трудится, а играет в некую простую и легкую игру, когда сортирует по цветам многочисленным платья хозяйки, или когда седьмой раз на дню раскладывает разбросанные по комнате вещи на свои места.
«Мне очень-очень повезло, что она меня купила», — размышляет мальчик, болтая ногами в бассейне, располагавшимся прямо в комнате примыкающей к покоям наложницы, — «Здесь так красиво, сыто кормят, и никто меня не обижает…».
Вместе с тем характер у Мими был непростой, порой склонный к истерикам: в один из дней проснувшись с утра она потребовала принести из сада лилию. Илио сбился с ног, принося один за другим бутоны к постели проснувшейся не с той ноги девушки.
— Простите…но… это все цвета, которые растут в саду — с тревогой и волнением произносит мальчик, когда очередной цветок отвергают, — И я уже принес все самые большие! Остальные хуже, правда!
— Все не то! — дрожащим от подступающих слез шипит Мими, — Неужели я так много прошу?! — и злобно зыркнув, она хватает с постели подушку, швыряя в слугу.
Илио, мгновенно и рефлекторно закрыв голову руками, в ужасе пятится назад. И пусть память не стремиться к нему возвращаться, где-то внутри засел глубокий, оплетающий все тело острыми и холодными клешнями страх, а прилетевшая подушка отзывается дрожью с головы до пят, будто не мягким пухом ударили, а тяжелым камнем дали по голове.
— Она отходчивая, — снисходительно произносит Зелла, находя его расстроенным и растерянным, уныло осевшим за дверью госпожи — вдруг еще что понадобится, и разозлить девушку еще больше ожиданием совсем не хочется, — Капризная, и порой взбредет дурь в голову, но не злая.
Словам женщины с каждым днем находятся новые подтверждения:
— Хочу, чтобы мне читали на ночь, — многозначительно протягивает Мими в один из вечеров, пока он медленно и осторожно расчесывает длинные волосы, чтобы после нанести масло и заплести их в косу для сна.
— Но я…не умею читать, — растерянно произносит в ответ Илио.
— Попроси Зеллу научить, — пожимает плечами Мими, отправляя в рот очередную ягоду, — Она умеет, но ее не допросишься.
И, преодолевая смущение, он действительно просит.
— Сама значит учиться ленится, — недовольно бурчит Зелла в ответ, — Ладно, так уж и быть, научу…
— А разве рабам можно читать? — на самом деле закорючки на страницах его весьма привлекают, и тревога смешивается в Илио с искренним азартом любопытства.
— Такое- можно, — не без нотки презрения фыркает женщина, окидывая пустую по ее мнению книгу в дорогом переплете, — Так, сказки, легенды, Мими любит легкую чушь.
Чтение ему удается освоить быстро — и спустя несколько недель легкого недовольства медленным темпом складывания слогов в слова, он удовлетворяет свою госпожу простыми историями о далеких и сказочных странах, в которых все так, как в реальности не бывает.
А Мими и сама была легкой — грациозно и изящно танцевала, заливисто и звонко пела. Едва перешагнувшая порог девичества, она любила все, что касалось удовольствия и наслаждения, умела впитывать его в себя и искриться радостью во вне, от того и была так мила своему господину. Игривая по природе, порой она вовлекала и своего слугу в совсем ребяческие забавы, что у Илио вызывали с одной стороны чувство радости, а с другой — неловкость, ибо вопреки возрасту всякое несерьезное занятие отдавалось в нем угрозой быть наказанным, и вытравить это чувство из себя едва ли удавалось.
Но постепенно он привыкал — и к новой обстановке, и к новому образу жизни. Илио нравилось рассматривать мелкие, красивые детали — росписи стен, резьбу мебели, тонких прожилки на бутонах невиданных раньше растений. Его взор, ранее неизбалованный яростью красок и разнообразием форм, жадно впитывал все вокруг, стремясь отпечатать в памяти каждую деталь.
Украшения Мими ему тоже нравились — в его обязанности входило чистить их от пыли и натирать до блеска. Это дело с одной стороны доставляло радость, с другой — пронизывало смутной тревогой, причину которой он так и не смог разобрать в себе.
«Так переливается…красиво», — размышлял он, осторожно касаясь гладкого и холодного золота, посвящая уходу за драгоценностями куда больше времени, чем было положено. Разумеется, это не могло остаться незамеченным, и в один день от этого занятия его отвлек хлопок двери.
— П-п-простите, — замерев, шепчет он, обернувшись к госпоже, вошедшей в комнату, и заставшей его на своем кресле напротив зеркала, — Я просто…
— Ах ты маленький проказник, — не замечая откровенного ужаса на лице собеседника Мими с легкой улыбкой подходит к столу, — Балуешься, значит?
Мальчик, прикусив губу, опускает глаза.
— Я ничего не забираю! Только чищу…и рассматриваю иногда.
— Да знаю я, — отмахивается девушка, — Красота создана, для того чтобы любоваться, — подхватив со столика тяжелую серьгу с аметистом, она подносит ее к уху Илио, — Под твои глаза подходит, у тебя проколоты уши?
— Нет, откуда бы… — он всматривается в их совместное отражение — глаза девушки блестят ярко, она явно в хорошем расположении духа, а вот он выглядит словно испуганная мышь, которую поймали на кухне за воровством хлебных крошек.
— Хм… — Мими сощуривает глаза, — Хочешь, проколем?
— Эм… — он заминается, колеблясь как ответить — протыкать иглой мочку совсем не хотелось, но, если его хозяйке что-то взбредало в голову, остановить ее было невозможно, — Мне…бусы нравятся больше, — смутившись, произносит Илио, желая перевести тему.
Порой он украдкой, воровато оглядываясь, навешивал на шею ту или иную нить, осторожно и медленно перебирал руками камни. Это порождало смутное и теплое ощущение в душе, и Илио старался вспомнить, о чем оно, но чем больше прикладывал усилий, тем с большей вероятность начинала болеть голова. Само же по себе чувство чего-то на груди успокаивало и расслабляло.
— Бусы так бусы, — улыбается тем временем Мими, подхватывая из ящика одно из своих многочисленных украшений и набрасывая его на худощавую шею, — Но этого мало для полного образа! — и Илио со вздохом наблюдает за тем, как унизанная кольцами женская рука тянется к кисточке и шкатулке с алым порошком.
— Ох, теперь ты совсем как девчонка, — смеется она, когда наконец оказывается удовлетворенной действиями своих рук.
— Девчонкой мне быть все же не хочется, — осторожно произносит Илио, переводя взгляд в зеркало. Госпожа явно старалась не сколько навести красоту, сколько побаловаться, и это выглядело куда менее аккуратно, чем на ее лице, зато куда ярче.
— И хорошо, — смеется Мими, — девчонок тут и так целый воз. Ладно, иди. Эту нитку можешь оставить себе, раз уж бусы нравятся — она простая, яшма да янтарь, невелика ценность.
Несмотря на всю взбалмошность характера, жадной Мими не была, скорее наоборот — в хорошем настроении с легкостью делилась фруктами и сладостями, могла отдать ту или иную надоевшую ей, но все еще красивую и пригодную к использованию вещь.
Уши она ему потом тоже проколет — чуть позже, решив, что хочет увидеть, как это будет смотреться. Илио мужественно терпит, только морщась, а после, вглядываясь в свое отражение с простыми позолоченными висюльками, со смущением едва ли признается вслух, что смотрится неплохо.
— Спасибо, госпожа! — а пока, коротко улыбнувшись, он кланяется, и выходит из покоев, задумчиво перебирая камни на нитке.
«Надо смыть все это…», — думает он, проходя к купели. Но водой все едва ли можно оттереть — получается только размазать, и поэтому Илио, поколебавшись некоторое время, обращается за помощью к Зелле.
— Мими любит перестараться… — хмыкает она, подхватывая лицо мальчика, — Ты теперь на макаку похож.
— Ага, — хмыкает Илио, кося взгляд на натертую до блеска медную вазу, мельком разглядывая свое отражение, — Но зато мы повеселились.
— Пойдем исправим это безобразие, — и подмигнув мальчику, она кивков головы указывает идти за собой, провожая до собственных покоев, которых делила еще с несколькими не столь популярными, но прочно обосновавшимися в доме наложницами.
— Вот так неплохо, — протягивает Зелла, когда на его лице остается только темная подводка из сурьмы, которую впоследствии мальчик начнет наносить сам, время от времени, — Глазенки твои подчеркивает.
— А разве мужчины ходят так? — с сомнением произносит Илио, нахмуриваясь.
— Тебе нравится?
— Ну… — он всматривается в свое отражение в большом овальном зеркале на стене, искренне задумываясь, — да… Думаю, что да.
— Тогда почему бы и нет? Знаешь, есть один народ, мужчины которого красят лицо, когда выходят на войну. Глаза, губы, щеки… Создают маску, чтобы враг не узрел истинного лика и не наслал проклятье во время боя на него…. Забавно, — пухлые губы искажает глубокая, даже жесткая усмешка, — что женщины так же красят лицо, только чтобы не пугать, а покорять врагов.
— Ты много всего знаешь, — вздыхает мальчик, укладывая локти на столик и укладывая подбородок на них, мельком думая о том, что Мими по крайней мере врагом того, ради кого прихорашивается, не считает.
— Да, — коротко отвечает Зелла.
— А какие еще народы есть?
— Такой ты любопытный, рыбка, все тебе интересно, — вздыхает женщина, отходя от столика и опускаясь спиной на лежанку, — Есть тот, который вырывает и съедает сердца врагов, — спустя паузу хмыкает она, решая не то удовлетворить любопытство мальчишки, не то припугнуть его.
— Ого! — он оборачивается лицом к Зелле, — Прямо…из живых людей?
Он, конечно, всякую жестокость видел в жизнь, но в основном прагматичную: если убивали, то за еду, драгоценности или женщин, если наказывали или казнили — то за совершенные преступления. Стало быть, и в поедании человеческой плоти может быть смысл?
— Да, рыбка, прямо из живых, — Зелла улыбается, — В этом и смысл. Если съесть теплое сердце врага, что еще бьется, то к тебе перейдет его сила. И даже оставшиеся его дни жизни.
«Суеверное поверье», — нахмуривается мальчик, — «Хотя, если так делают, то может и правда…»
— А ты сама из какого народа? — решается спросить он то, о чем давно подтачивало любопытство.
— Не важно, — спустя паузу задумчивости глухо произносит наложница, прикрывая глаза, — Иди, Илио, найди своим рукам занятие, за время твоего отсутствия Мими наверняка успела заскучать.
Он понимает, что вопрос его собеседнице не понравился, поднял наверняка воспоминания неприятные и тяжелые. «Ее дом наверняка завоевали и взяли всех женщин в рабство, ее продали, и вот она тут…», — рассуждает мальчик, выходя из комнаты и достраивая цепочку событий жизни наложницы логичным для себя образом, — «Но это ведь можно считать везеньем, попасть в такой красивый дворец и жить такой красивой жизнью…»
Скудный опыт Илио, не знающего истинной свободы, с жизнью Зеллы, конечно, был не соизмерим, и от того мальчику казалось, что судьбы лучше, чем быть здесь, выпасть и не могло. Но несмотря на эти внутренние рассуждения, он со своей вкрадчивой внимательностью замечал, как порой темные-золотые глаза женщины наполнялись тоской.
Тонкие чувства, не все из которых Илио понимал, но многие ощущал: не любила Зелла быть наложницей, и жизнь во дворце скорее терпела, и никаких благодарностей к небу за свое положение не возносила. Из всех прочих наложниц, живших на женской половине этого большого дома и сбивающихся в стайки, Зелла снисходила до общения только с Мими, что в определенной степени так же выделяло ее и подчеркивало некоторую особенность.
— Зелла почти никогда не бывает с хозяином, — осторожно интересуется мальчик, пытаясь разобраться в хитросплетениях отношений, окружавших его, — Но ее не делают обычной служанкой, как других, кто ему надоедает.
— Еще бы, — фыркает Мими, пожалуй, даже без ноты ревности, с которой относилась ко всем прочим наложницам, — Она же его трофей. Должна быть все время на виду.
Илио хочется спросить, чем же она отличается в таком случае от Мими — разве не все женщины трофеи? Но увидев в голубых глазах напротив зарождающееся недовольство, свое любопытство он сдерживает.
Случай узнать подробней предоставляется сам собой: когда ему поручают отнести свежих цветов в купальню и он случайно застает там Зеллу.
Мальчик за обнаженное тело глазами толком и не зацепился бы — вид для него не нов, он часто помогал собираться Мими и женская нагота его уже не смущала, однако взгляд замирает на выразительной особенности. В платьях этого было незаметно, учитывая, что наложница предпочитала оборачиваться в несколько слоев ткани, скрывающих истинные изгибы фигуры. Илио замирает, и Зелла с легкостью этот взгляд перехватывает, разводя губы в выразительной усмешке.
— Любопытно, что случилось с моей грудью? — поднявшись из воды, она набрасывает на плечи халат.
Илио в ответ краснеет, пожимая плечами. Длинный шрам на правой стороне, знаменующий собой плоскость, сильно контрастирующий со стороной левой его внимание действительно привлекал.
— Представь в моей руке лук, — произносит она, вытягивая одну руку вперед, в другой словно оттягивая невидимую тетиву, прижимая локоть к той части, где вместо упругой округлости зияла пустота.
— То есть, чтобы было удобно стрелять? — с удивлением уточняет мальчик, всматриваясь женщину, что становится в позицию, явно отточенную годами.
— Да.
— И ты сама отрезала?
— Да. Все женщины на моей земле, достигшие четырнадцати лет, делали это.
— Значит, ты воин… — задумчиво протягивает Илио, окидывая тело перед собой взглядом куда более внимательным чем ранее.
Да, действительно — ведь плечи Зеллы чуть шире и мускулистей, чем большинства наложниц здесь, а кожа скрывает под собой крепкие мышцы.
— Умеешь делать выводы, рыбка, — усмехается она, -Что, не кажусь тебе красивой? С одной-то грудью?
— Эм….нет? — неуверенно произносит Илио, не желающий обидеть женщину.
В целом, он с этой позиции наложниц не оценивал, и таком совершенно не задумывался — мог вполне искренне оценить, подходит Мими тот ли иной наряд или прическа, или поискать с недовольной хозяйкой неприятные черты в новоприбывших в дом девушках. Но красота женщин для него немногим отличалась от красоты расписных золотом гобеленов или выхаживающих по саду павлинов: он лицезрел ее со стороны, признавая достоинства, но едва ли ощущая в душе каких-то смутных позывов.
«На самом деле она сильная и опасная», — делает вывод Илио, подмечая так же, что за трапезой стража следит, чтобы в руки Зеллы не попадали острые предметы, — «Могла бы убить охранников и сбежать. Или просто перелезть через стену ночью, если ей здесь не нравится… Хотя, куда бежать-то? Снова бы поймали и взяли в плен».
Как бы то ни было, Зелла никаких попыток изменить свое положение не предпринимала, а Мими была более чем довольна собственным, и то же самое можно было сказать о нем самом.
Несколько лет проходят спокойно — и он вытягивает ростом, набирает немного веса, но все равно остается худощавым, постепенно позволяя смутному и тяжелому прошлому размываться в памяти. Дни текут спокойно и размеренно, но постепенно в них словно песок сквозь трещинки начинают проникать предвестники грядущих бед.
Сначала Мими все больше вечеров и ночей проводит в своих покоях — скучая и канюча, скрывая свою тревожность за капризами, и этого не унимают ни мягкие насмешки Зеллы, ни покладистость слуги. Затем Илио замечает, что у госпожи становится меньше подарков — и украшений, и нарядов. Порой он видит голубые глаза заплаканными. В один день они переезжают в другие покои- куда меньше и проще.
«Плохо дело», — с досадой резюмирует он, наблюдая как Мими с каждым днем мрачнеет лицом, теряя радость и отказываясь от ранее любимых вещей, таких как безмятежная прогулка по саду или догонялки во внутреннем дворе.
— Я никак не могу родить ребенка, и поэтому он меня разлюбил, — со злостью и обидой произносит она спустя долгий и вкрадчивый взгляд в стену, подхватывая со столика чашку и отправляя ее в стену, — И он нашел себе новую, а меня больше не хочет!
— Госпожа, не стоит расстра…- он пытается сказать хоть что-то, чтобы утешит Мими, но это только разжигает злость и отчаяние.
— Пошел вон! — и следующая чашка летит уже в Илио, который ловко увернувшись, выскакивает за дверь.
«Надо сказать Зелле», — думает он, отправляясь на поиски женщины, — «Она-то придумает, что сделать».
— Мими очень расстроена, — Илио окидывает собеседницу многозначительным взглядом, — По-настоящему расстроена.
— Не так, как когда с рынка не приносят ее любимых сладостей? — губы Зеллы расходятся в привычной легкой, насмешливой улыбке, но глаза подсказывают мальчику, что принесенная им новость женщину встревожила.
— Угу, — кивает Илио.
Поджав губы, Зелла молча кивает, и поднявшись с места отправляется в покои подруги, напоследок мимолетно взъерошив волосы мальчика. Он проводит день, слоняясь по двору и комнатам, пытаясь унять и отогнать тревогу, а после решает заглянуть к хозяйке. Подойдя к покоям, в небольшую щель приоткрытых дверей он видит, как разморенная Мими лежит на постели. Зелла сидит рядом, на краю, у ее ног — несколько бутылок с вином, поднос с фруктами.
«Если Мими напилась, то завтра будет с больной головой еще злее, чем сегодня», — вздыхает Илио. Он уже хочет войти внутрь, узнать, улучшился ли настрой госпожи, как вдруг Зелла наклоняется над ней, замерев на мгновение. И Илио тоже замирает, наблюдая за тем, как рука женщины скользит шее Мими, опускаясь вниз, к распахнутым полам халата, и ложится на обнаженную грудь. Зелла наклоняется, касаясь губами губ, но поцелуй длится недолго — заворочавшись, Мими отталкивает, и дальше случается короткий обмен репликами, которой уши Илио не различают.
Зато он видит, как криво улыбнувшись, Зелла отстраняется, пряча лицо в ладонях. И в эту минуту обычно столь непоколебимая фигура видится мальчику непривычно поникшей, словно резко увядшее растение. Но длится это недолго — и спустя пару секунд женщина бросает взгляд на дверь, наконец замечая постороннего наблюдателя.
Столкнувшись с Зеллой глазами, Илио, отпрянув от двери, торопливым шагом уходит прочь, ощущая, что увидел нечто потаенное и интимное, то, что для его глаз совсем не предназначалось. «Она…поцеловала ее», — с удивлением размышляет мальчик, ощущая волнительно бьется сердце, и помимо этого в теле разливается будоражащие, незнакомое доселе ощущение, стекающееся странной истомой, — «Но разве…так вообще бывает? Так можно?».
На следующий день Мими ведет себя как ни в чем не бывало, как в прочем и Зелла, и наблюдая за обеими женщинами Илио приходит к выводу, что дневной свет уничтожает значимость ночных событий. Столкнувшись глазами с глубоким каре-золотым взглядом, что таит в себе опасную тяжесть, становится ясно, что лишних вопросов задавать не стоит.
Проходит еще совсем немного времени, прежде чем положение Мими ухудшается настолько, что ей вновь меняют покои, на еще более маленькие. Но с положением дел она смиряться не собирается:
— Мы убьем ее, его новую любимицу, — возвещает в один день Мими, показываясь на пороге его комнатушки, которую он делил с другими рабами: теперь личного слуги наложнице не положено, и Илио переводят работать на кухню.
— Убьем? — неуверенно повторяет мальчик.
— Да, мне нужна твоя помощь, — девушка торопливо подходит к нему, обхватив ладонями руки, — Когда все получится, я смогу снова пробиться к господину, и заживем как прежде, даже лучше! Подсыпь ей в еду!
Илио в ответ криво улыбается — что-то подсказывает ему, что надеждам Мими не суждено сбыться, но и отказать в его голову не приходит. Все же, он больше считал себя слугой девушки несмотря на то, что последние несколько месяцем занимался тем, что намывал посуду и обучался азам стряпни, тихо радуясь тому, что его вообще не вышвырнули на улицу.
— А если я попадусь? — с сомнением произносит Илио, прокручивая в руках протянутый ему пузырек, что наложница путем хитрых договоров и обменов получила с рынка.
— Твоя задача — не попасться, — фыркает Мими, — придумай, где спрятать емкость и до, и после.
«Интересно, знает ли об этой затее Зелла…», — с тревогой думает Илио, опуская яд в карман.
