Галчонок

Толпа частью расходится, а частью с любопытством, оттенённым тревогой, наблюдает за тем, как к лежащему на снегу княжичу быстрым коршуном подлетает лекарь, подхватывая его под локти. — Вы совершили ужасную глупость, — сердито произносит Кощей на ухо Мирославу, жестом призывая слуг — Помогите отнести его в знахарскую избу! И быстрее! — Я защищал свою честь, — сипло произносит тот в ответ, окидывая собеседника расфокусированным взглядом. «Уже что ли началась горячка?», — Кощей укладывает ладонь на лоб, покрытый испариной, а после, поднявшись на ноги, вперед всех стремится к дому, распахивая дверь и бросаясь к столу. «Честь…лишь пустое слово, сотрясающее воздух!», — с досадой думает юноша, торопливо перебирая банки, — «О чем он вообще думал? Неужели действительно сам смерти искал?!». Подхватив один из последних готовых настоев от кровотечения, Кощей садится на колени перед лавкой, на которую уже уложили княжича. — Пейте, — подхватив юношу за шею, он пытается влить в него лекарство, кивком головы прогоняя всех лишних прочь. — Я умру, да? — едва слышно хрипит Мирослав, чувствуя, как холодеют руки и ноги, — Я думал, это будет быстро… Юный, не смотревший ни своей, ни чужой гибели в глаза до того момента, он испытывал подтачивающий, смыкающий душу в тиски страх. Каждое следующее слово давалось труднее чем предыдущие, а в глазах все плыло. — Это мы еще посмотрим, умрете или нет, — шипит лекарь, отбрасывая склянку в сторону и разрезая ножом одежду, стремясь как можно быстрее добраться до раны, что продолжает обильно течь. Кровь расползается алым заревом по ткани, напитывая ее, намереваясь скатиться дорожкой по лавке до пола. «Нужно сделать хоть что-то!», — Кощей бросает взгляд на лицо княжича, замечая, что тот уже и в сознании едва пребывает. Думать времени не остается — и юноша повинуется инстинкту, силе внутри, что в критический момент просто ведет за собой. Кощей закрывает глаза, укладывая руки на рану. А открывает уже лежа на полу с запекшейся кровью на ладонях. В собственном теле ощущается ужасная слабость, подобная той, что он чувствовал, когда прикладывал ладони к груди угасающего князя, только во сто крат сильнее. «Ох…черт», — он едва садится на полу, чувствуя, как перед глазами все расплывается. Еще несколько минут требуется, чтобы подняться на ноги. «Он…умер?», — думает Кощей, фокусируя взгляд на лежащем на лавке княжиче. Опустив пальцы на шею, он чувствует слабую, едва заметную, но все же пульсацию. «Живой…» — и это отзывается волнением, будоражащим кровь — быть может, в этот раз ему удастся? По крайней мере, первое сражение этой битвы он выиграл, пусть и ценой немалой для самого себя. Кощей, воодушевленный тем, что Мирослав вопреки всем ожиданиям не отправился вслед за отцом по Калинову мосту, находит силы пристальнее осмотреть рану — она кровит, но уже куда меньше, и почти запеклась. Взяв лоскуты ткани, юноша делает перевязку, тратя на это куда больше времени чем обычно, от того что руки едва слушаются. После, выйдя на крыльцо, он с облегчением видит под дверью личного служку княжича — тот смотрит на него глазами испуганными, большими, словно два блюдца. Лекарь-колдун скрылся в своей избе с его господином три часа назад, и если сначала был шум, то потом осталась лишь тишина, даже половицы не скрипели, а сейчас вышел — весь в крови, и с лицом таким, как будто сам чуть не умер, посеревший, осунувшийся, глаза, кажется, даже побледнели цветом. «Хорошо…», — Кощей опирается на дверной косяк, обхватывая плечи руками — дует промозглый зимний ветер, покалывающий кожу — «А то так пока сам бы дошел, докричался…». — Кликни слуг, пусть отнесут княжича в его покои. Я дам тебе травы, напоишь ими его, хорошо? Еще позови князя, скажи, что это очень срочно и важно. И Кощей, усевшись на лавку и укутавшись в несколько покрывал, наблюдает за тем, как избу входят несколько мужчин, что с тревогой смотрят сначала на него, потом на княжича. — Аккуратно несите его… — сиплым, севшим тоном он раздает указания, — На покрывале, не трясите, что бы рана не открылась сильно. Покои его протопите… И еще принесите сюда с кухни ведро воды теплой. И лебедя не затопчите моего… «Так странно…», — думает Кощей, наблюдая за тем, как все его указания исполняют, — «Сначала забивают камнями, а теперь и вопроса лишнего не задают». Когда дверь наконец захлопывается, он откидывается затылком на стену, прикрывая глаза и погружаясь в смутное состояние между дремой и беспамятством. Из него Кощея вырывает еще один хлопок двери, дуновение холодного воздуха и скрип половиц, возвещающий о прибытии князя. «Пришел…», — юноша разводит губы в слабой улыбке, не находя сил подняться со скамьи. — Что ты бледный как смерть? — нахмуривается Мстислав, обхватывая его лицо ладонями, и осматривая сначала с одной стороны, потом с другой, — На том базаре в сто крат лучше выглядел, чем сейчас. «Ох, неужели действительно так плохо?», — с досадой думает Кощей. — Простите, княже, — тихо начинает юноша, ощущая, как в груди тревожно прыгает и клокочет тревога, — Я…виноват перед вами, очень виноват, — он укладывает руку поверх ладони, лежащей на своей руке, ощущая насколько его пальцы холодны по сравнению с теплом мужчины. — Да знаю я, отец говорил что-то там про какую-то его болезнь, — поджимает губы князь, — Так что стряслось? Почему ты весь в крови, словно с поля боя пол дружины на себе вынес? «Значит…он знал?», — юноша на мгновение замирает, всматриваясь в глаза напротив. Но Мстислав не выглядит взволнованным, встревоженным, или уличенным в чем-то. «Наверное…отец не объяснил ему всей серьезности», — резюмирует Кощей, машинально поглаживая кончиками пальцев держащие его руки. — Мирославова болезнь на самом деле очень серьезная. Ему даже царапину получать опасно, а то ранение, что нанесли вы… Для другого человека оно так, неприятно, был бы шрам, но затянулось и все, плоть глубоко не ранена, все внутри цело… Но ваш брат… Для него это смертельно, — Кощей с тревогой замечает, как карие глаза мрачнеют, приобретая тот самый оттенок, не сулящий ничего хорошего, — Простите, княже, моя вина, — он постепенно сползает с лавки на пол, под ноги мужчины, — После смерти князя я должен был вам все рассказать, но в суете дел…замылилось, я и не думал… Простите. Лепет Галчонка в Мстиславе вызывает смешанные чувства — вид изнеможённого, перепачканного кровью, слабого до нельзя любовника, что еще пару часов назад был румян щеками и полон сил, отзывается тревогой, а вот слова его вызывают большие вопросы. И когда к нему прибежал, запыхавшись, посыльный мальчишка и поклонившись в пол, молвил, что дескать, лекарь просит прийти к себе, Мстислав был весьма удивлен — с чего это? Если что было нужно, Кощей прекрасно мог найти его сам. Но суета в коридорах и встревоженные взгляды тут и там подсказали, что действительно стряслось нечто серьезное. Вся эта показательная битва должна была стать уроком, последним указанием непокорному и своенравному княжичу — Мирославу следует подчиниться и склонить голову перед силой, что стоит над ним по праву. Убивать брата Мстислав, вопреки всему раздражению, не собирался — это было бы просто смешно и пустило бы множество пересудов, уронило бы его в глазах и дружины, и служилого люда. Как бы не был ничтожен Мирослав, в битву насмерть пристало вступать равному с равным. Так что младший, по мнению князя, должен был отделаться легким испугом, умерить свою гордыню и наконец принять новое положение дел. — Так что ж он не умер, если смертельно? — шумно выдохнув, протягивает князь. — Я…я думаю, это из-за моих сил, я постарался залечить, как мог, — Кощей отводит взгляд в сторону, — И он лишь сейчас не умер — я не знаю, выкарабкается ли дальше. «Он злится», — с нарастающим отчаянием юноша разворачивает голову в бок, касаясь руки пересохшими губами. — Простите, княже, если бы вы знали, если бы я вас предупредил…Но я не успел, — он прикрывает глаза, ощущая, как сильные эмоции отбирают последние крохи сил, что и так уже на дне, — Я…я совсем немного отдохну и постараюсь сделать все… — Значит, он подставить меня вздумал? — резко перебивает Мстислав, и открыв глаза, Кощей видит, как множится гнев мужчины, — Знал, что может умереть и под мой меч полез?! Отцеубийцей сделать не вышло, решил на меня другое ярмо навесить, ничуть не лучше?! — Я не знаю, почему он так поступил… — едва слышно отвечает Кощей, — Говорит, честь защищал… «Да какая там у него честь!», — отняв руки от лица лекаря, Мстислав окидывает его раздраженным взглядом сверху вниз, — «Это уже переходит всякую границу!». — Ты свой долг выполнил справно, Кощей, — но эта похвала отчего-то в юноше отзывается не теплотой, а холодом по позвоночнику, — Но не смей больше…не знаю, что ты там делаешь, какое колдовство наводишь, но силы на него запрещаю тебе переводить, понял?! — голос княжича звучит зло и сухо, — Лечи как обычно, как Ратко бы лечил, много других есть, кому твоя помощь пригодится, а Мирослав того не заслуживает. «И силы твои мне ещё пригодятся », — думает Мстислав, укладывая ладонь на осунувшуюся щеку, — «А то переведешь все на этого… Любой дружинник ценней его!». — Княже… — Кощей покорно склоняет голову, чувствуя, сердце тревожно и учащенно бьется. — Ты понял меня? — лишь малость смягчившись тоном, Мстислав подхватывает подбородок юноши, вынуждая смотреть на себя. — Да, — сглотнув, юноша кивает, наблюдая как князь покидает его избу шагом тяжелым и решительным, несущим гнев и раздражение. «Мне надо…поспать», — Кощей же заползает обратно на лавку, и сил не находится даже на то, чтобы умыться. Он почти сразу проваливается в сон, тяжелый и глубокий. И падая в темную бездну сновидения, окутываемый его мягкими и тягучими объятиями, в один момент он раскрывает глаза в совсем другом месте. «Я уже был здесь?», — думает Кощей, оглядываясь вокруг. Кажется, что это тот же зимний лес, который он видел перед княжеской охотой. И тут юноша чувствует себя хорошо, словно бы и не отдал половину жизненных сил на спасение княжича, тело не ломит и голова не болит. Опустив глаза вниз, он видит дорожку алых следов. Капли, смешанные с отпечатками лап, ведут куда-то вглубь, и повинуясь этому зову, Кощей идет по следу, внимательно прислушиваясь, всматриваясь в окружающую обстановку. «Странно…нет никаких звуков», — юноша невольно поеживается — впервые он осознает свой сон так хорошо, и вместе с тем так отчетливо ощущает тревогу и беспокойство. Даже снег не скрипит под ногами, и эта пронзительная тишина словно опутывает липкой паутиной. Спустя неопределенное время цепочка кровавых пятен на белом покрове становится все ярче, и Кощей выходит на поляну, на которой замечает яркое рыжее пятно. Сощурив взор и приглядевшись, он различает большого лиса с пышным хвостом. И он не один — под ним есть еще одно животное, такое же рыжее. «Так, лисы? В том сне тоже они были…», — Кощей делает несколько шагов, желая рассмотреть, что происходит и тут лис оборачивается. Юноша видит широкий оскал, клыки, пасть, из которой идет кровь. Кровь, которую лис выгрыз из горла своего собрата, что жалобно поскуливает, дергая лапками на холодном снегу. «Черт!», — Кощей отступает на шаг назад, не желая разозлить дикое животное. Смерть не любит, когда у нее берут в долг Он слышит этот голос не то в своей голове, не то зыбким, холодным шепотом на ухо. Резко обернувшись, Кощей видит на голых ветках деревьев стаю воронов, что резко распахнув крылья, с громким карканьем взлетают ввысь. Испугавшись, что птицы сейчас набросятся на него, юноша отступает на шаг назад, прикрывая лицо руками, но ничего не происходит. Вновь бросив взгляд в сторону стаи, он видит одного единственного ворона, что склонив голову смотрит прямо на него, сияя ярко-желтыми глазами. Отчего-то ему кажется, что тот усмехается, но это мысль утекает дальше в бездну сна. Все меркнет, утягивая его в глубокое и темное болото забытья. Да и разве птицы могут усмехаться? Кощей разлепляет глаза с большим трудом, чувствуя, словно у него вместо плоти- вата, а вместо костей — в лучшем случае тесто. Но сон возвратил ему часть сил, и собравшись, он отправляется сначала в баню, смывая с себя кровь, и с ней словно уходит и часть каменной усталости. После ноги несут его на кухню. — Думала, ты с голоду решил пухнуть, — пожимает губы Акинья, выставляя перед ним уже вторую миску с похлебкой — обычно клевавший по зёрнышку Кощей ощущает непривычный, зверский аппетит, — Так два дня на кухню носа не казал, — добавляет женщина в ответ на поднятые в удивлении брови. «Я что, так долго спал?», — думает Кощей, и быстро расправившись с едой, отправляется в терем, проведать больного. — Как вы себя чувствуете? — спрашивает он, осторожной поступью входя в покои Мирослава. Тот в ответ едва пожимает плечами. Чуть позже Кощей выяснит у слуг, что пока он спал беспробудным сном, княжич пришел в себя, и его посетил князь — но не с заботливыми вопросами о состоянии здоровья, а разливаясь гневным окриком. — О чем ты думал вообще?! — шипит Мстислав, заставляя стены комнаты содрогаться, а брата вжиматься в перину, — Ты что сделать хотел? Смерти искал от моей руки?! Не смог выставить отцеубийцей, так другой вариант нашел? — Ты… — слабый, едва пришедший в себя юноша почти не может возразить, и голос его тонет в раскатистом басе новоиспечённого князя. — Кем ты выставить меня хотел?! Воином, что убил слабого, немощного и больного отрока, да? — карие глаза мечут стрелы, что попадают в цель, добавляя к кровоточащей ране на груди Мирослава кровоточащее сердце, — Защитить свою честь, а меня опозорить?! — Никто…никто не знает о моей болезни… — О, ты выбрал отличный способ поведать всем вокруг! Это…да ты второй раз предал меня, и готов был отдать на откуп этому предательству свою никчемную жизнь! — ноздри мужчины раздуваются от гнева, — Как ты смел вообще согласиться на этот бой?! — Ты сам довел меня до этого! — срывается Мирослав, ощущая, как в глазах щиплет, — Почему ты просто не можешь… Почему его брат столь жесток и суров? Почему он так легко отошел от смерти отца? Неужели ему не больно? Неужели он не видит, как больно другому? Мирослав всматривается в лицо напротив и не видит ни мягкости, ни сочувствия, только злость и раздражение, и опора, которую он мог бы найти в близком по крови, оборачивается лишь давящей сверху силой. А ведь все, чего он потаенно хотел почти всю свою жизнь — быть как старший брат. Мстислав — сильный, широкоплечий, удалой воин, с собственной верной и преданной дружиной. Мирослав затаенно наблюдал за братом на пирах — всякий хотел быть рядом со старшим княжичем, его всегда окружали друзья и соратники, жизнь его была наполнена красками, которых младший едва ли мечтал увидеть. Мстислав был ярким солнцем. Мирослав же ощущал себя бледным, слабым лучиком. — Не завидуй ему, — презрительно ронял Осип, — Его храбрость и удаль — не что иное как безрассудство, он не умеет удерживать в узде эмоции и желания, все на что годен — мечом махать. Толкового правителя из него не выйдет. — Да, дядя… — потупливал взгляд Мирослав, робея сам подойти к брату и попробовать наладить связь. Откладывало отпечаток и то, что пока Мирослав рос, Мстислав точил меч о шеи недругов, собирал дань с племен, был руками отца, объединяющего вокруг себя земли. Да и Осип вечно следил коршуном, и старший княжич, вечно пребывающий с советником в противостоянии, не сильно жаждал сближаться с младшим, которого опекал под крылом недруг. Но лишь только в этом было дело? Самый младший ребенок, поздний и долгожданный второй сын был окружен вниманием и заботой, и иной раз Мстислав ловил себя на уколе ревности, наблюдая за тем, как отец степенно и размеренно прогуливался с маленьким Мирославом по саду, ведя то одну, то другую беседу, подхватывая на руки и показывая птиц, что вили гнезда в кронах деревьях. Ловил, и эти чувства сразу прогонял, не высказывая ни лицом, ни словом — негоже мужчине ревновать к ребенку. Но все равно жило, скапливалось на дне души затаенной, толком не осознаваемой обидой, горечью по тому, что сбыться уж не могло. Словно бы самому Мстиславу приходилось доказывать, завоевывать внимание, любовь и отеческое признание, а на Мирослава, который едва ли мог послужить княжеству, все это падало в избытке просто так. Первенца Великий Князь любил ничуть не меньше, но действительно так не пестовал — не до того было в то время, нужно было сколачивать княжество, удостоверять силу. Внимание вечно занятого мужчины привлечь было непросто — от того Мстислав, что и матери лишился почти сразу, усердствовал в тренировках, стремясь скорее вырасти и догнать отца, проводя детство в гриднице и походах, засыпая в обнимку с мечом. А Мирославу детство досталось простое, холеное, пришедшееся уже на эпоху сытую и устоявшуюся. И он был ребенком слабым здоровьем, оттого тихим и робким, словно растение, которое с самого начала росло не вольготно в чистом поле, а вынуждено было утыкаться своими ветвями в расставленные со всех сторон стены. Мирослав покорно соглашался со всеми указаниями дяди — тот учил его языкам, письму, находил с разных концов княжества множество книг, старался брать на переговоры и пиры. И вместе с тем не подпускал к младшему княжичу близко никого иного, прочно привязывая к собственной персоне. — Надо бы подыскать тебе супругу, — с удовлетворением приговаривал старец, почесывая бородку. — Да? Зачем? Мстиславу больше положено и по статусу, и по возрасту… — неловко улыбался юноша, действительно едва ли к браку готовый. — Позже поймешь, — Осип разводил сухие губы в теплой улыбке, но мысли его явно были далеки от племянника, — А Мстиславу супруга ни к чему, — и взгляд советника сразу становился жестким, — От него наследников не дождемся. Мирослав отводил взгляд в сторону — хорошего слова о брате от дяди он не слышал, и слухи о том, что старший княжич предпочитает мужчин до него тоже доходили, а после стали не слухами, а вполне осязаемой правдой, к которой юноша сам не знал как относится. Со временем от дяди, который мнил княжича полностью себе подчиненным, Мирослав заимел свои секреты — к примеру тот, что и привел в результате к скандалу. Тайно, в ночи, княжич повадился порой ходить к гриднице, и утянув лук, тренировался в стрельбе. Ему было строжайше запрещено подходить к любому оружию, и вообще, ко всему острому. — Это все для твоего блага, — ронял Осип, а отец соглашался. «Ладно, меч, булава, или копье…», — насупливался внутренне юноша, — «Но лук, почему нельзя хотя бы лук!». Мирослав уже почти не помнил, но когда ему было всего три года от роду, он случайно порезался о кончик стрелы, которую потрогал из простого детского любопытства, пока отвлекшиеся няньки на прогулке не уследили. Тогда ребенок едва выкарабкался, и Великий Князь приобрел прочный страх потерять младшего сына, от того и не противился всем ограничениям Осипа. А Мирославу же хотелось быть сильнее, быть мужчиной, быть хоть на чуток, хоть на капельку как Мстислав. И быть может, это затаенное восхищение так же повлияло на то, что юноша отцу так ничего и не высказал, побоявшись и свою тайну раскрыть, и размеренную жизнь терема нарушить. Это не проросшее, робкое семя братской любви было расколото, когда Мирослав ощутил унизительные удары по лицу — при слугах, при дружинниках, когда его выволокли прочь. И дотоптано после — когда у погребального костра отца мужчина одарил его весьма выразительной угрозой. «Быть может, Осип и был прав?..», — с болью думал Мирослав, всматриваясь в полыхающие пламя, пожирающий укрытое дорогими тканями тело. Мирослав ощущал себя маленьким кустиком, у которого обламывались ветка за веткой, какие-то едва слышно, какие-то с громким звуком. Раз — удар по щеке. Два — дружинники, стоящие у дверей, чувство страха, тревоги, умноженное на темное, сосущее душу горе от смерти любимого родителя. Три — а все живут как и раньше, вещи отца выносят из его покоев, запирая в сундуки. Веточки тонкого куста трескаются одна за другой, оголяя хрупкую и ранимую сердцевину. — Слезы — удел девиц, — теперь с презрением прерывает его брат, не дав и шанса попробовать оправдаться, объяснить, какой тугой комок сложно сплетённых чувств роится в груди, — Ты сплошное разочарование, Мирослав, я с трудом могу поверить, что у нас с тобой один отец. Четыре, пять шесть — Отца здесь больше нет. Здесь есть только моя воля. — Я тоже, — сдавленно сипит юноша, отворачивая голову в сторону, не желая наблюдать за тем, как Мстислав, презрительно поджав губы, покидает его комнату с выразительным хлопком двери. Быть может, эта кровь смоет твой позор Много ли еще осталось, чтобы доломать до конца? Лекаря, что является на его порог юноша встречает с равнодушием, что больше не несет за собой бунта, едва приподнимаясь на локте из подушек. — Позволите посмотреть? — Кощей подходит к постели и осторожно приподнимает лоскуты ткани. Рана даже и не думает затягиваться, но и не сильно кровит, заставляя княжича пребывать в пограничном состоянии. «Я правда очень много сил отдал сначала на его отца, а потом на него самого, удержав от смерти. У всего есть цена и это…обходится мне дорого», — поколебавшись, юноша руки одергивает, подходя к столу и начиная подготавливать перевязку, — «Да и Мстислав не велел больше… Надо попробовать справиться так». Мирослав этот жест замечает, и трактует вполне верно, но лишь разводит губы в слабой, горькой улыбке. — Жаль, у вас не получилось так с отцом, — только и роняет юноша, а после не произносит и слова, покорно, но равнодушно принимая все лекарства и позволяя сделать перевязку. После Кощей с тревогой окидывает свои полки — трав, что лечат кровь осталось мало, до весны может не хватить, особенно с учетом того, что отпаивать княжича надо регулярно и много. И сам больной своему лекарю не помогает — часто отказывается от еды, смотрит пустым взглядом в никуда. Его навещает сестра, однажды даже зашла молодая княгиня, и это внимание приносило короткий всплеск радости, после которого парадоксальным образом становилось тоскливей и тяжелее. — Вам нужно хорошо есть! — спустя две недели, Кощей чувствует, что отчасти теряет терпение и начинает сердиться, — Особенно мяса! Если вы не будете есть, откуда у вас возьмутся силы, чтобы выздороветь? — А зачем мне выздоравливать? — произносит Мирослав, повернув голову к собеседнику и окинув его тусклым взглядом, из которого ореховые глаза смотрели сосущей пустой и безнадегой. Кощей в ответ поджимает губы. В нем борются два чувства: с одной стороны он понимает, что подтачивает юношу не только боль в груди от раны, но и череда свалившихся одна за другой горестей. «Ратко говорил, что бывают не только хвори телесные, но и душевные…», — рассуждает лекарь, пытаясь составить очередной хитрый сбор, — «Он не выздоравливает, а только угасает, медленно… Но второе так просто не вылечишь, он должен хотеть жить, стремиться к этому». А вместе с тем в Кощее живы воспоминания о своих худших днях — когда из последних сил он цеплялся за жизнь, даже тогда, когда смысла в этом будто бы и не было, когда пора уже было сдаться. «Он просто никогда не ловил голыми руками крысу», — думает юноша, с досадой наблюдая за тем, как княжич ковырял мясо коровы — роскошь, зимой почти никому не доступную.