Галчонок

Никакого сожаления от отказа волхвам Кощей не испытывал — только легкость. «Мое место здесь», — думал он, оставляя за спиной мрачного лицом Божена и растерянного Ярослава, — «Я слишком долго блуждал, чтобы теперь отказываться от дома», — юноша поднимает глаза на терем, и его губы сами расходятся в улыбке. Мстислав же, выдохнув, что Галчонок остался при нем, быстро собирается в запланированный ранее объезд по княжеству. Кощей наблюдает за этим с легкой грустью, оттененной пониманием неизбежности — свое право на власть нужно подтверждать мечом и силой, и дань сама себя не соберет. — Буду ждать вас, княже, — тихо произносит он, приходя в покои мужчины засветло в день отбытия дружины, — И пусть поход будет удачным. Ему отчаянно хочется просто и откровенно сказать — я буду так скучать по вам. Но то, что легко произносится ночью, при свете дня остается поцелуем, нежным касанием пальцев ладони. — К осени будем дома, — мимолетно улыбается Мстислав, чьи мысли уже убегают далеко, к землям, власть над которыми надо подтвердить, и тем, которых ему только хотелось завоевать, — Приглядывай за Людмилой, ее знахарка неплоха, но мало ли. И жди сокола, если что. Кощей кивает, слабо улыбаясь уголками губ в ответ — а после долго стоит, наблюдая, как воины скрываются за горизонтом. «Значит, одинокое лето», — резюмирует он после, устраиваясь на крыльце и подпирая подбородок руками, всматриваясь в двор, что теперь выглядит опустевшим и тихим, — «Что ж, ничего, будет много работы». Грядущая разлука огорчала его, но уже куда меньше — в сердце нетленным огоньком полыхало чувство, подпитываемо воспоминаниями о жарких касаниях и драгоценных словах. Но порой, когда он размышлял о том, ласкают ли Мстислава в этом долгом походе иные руки, эта опора, укорененная в нем, слегка пошатывалась. Однако Кощей отгонял все прочь, примиряясь с сущностью возлюбленного, прощая ему всякое тревожное сновидение, в котором юноше чудились очертания родного тела с чужим, списывая это на свою разыгравшуюся фантазию и коря себя за неуместную, быть может, вообще надуманную ревность. Аппетиты князя тем временем росли — неделю от недели сокол прилетал с тем или иным поручением все чаще. Мстислав, распробовав уверенность, что дарует предвидение мыслей и планов соперников, отказываться от нее не желает, тут и там приказывая Кощею проникнуть в чей-то сон, разузнать, а иногда и направить намерение. А службу днем в тереме никто не отменял, и в какой-то момент это выливается в неприятные для лекаря последствия: — Так, вам нужно промывать два раза в день крапивой, а еще… — и юноша сам не замечает, как к концу фразы в глазах все темнеет и плывет. — Эй, Кощей, — очнется он уже от того, что перед его глазами кто-то щелкает пальцами, — Ты чего? Бледный как смерть, упал оземь ни с того ни с сего. — Ничего, все в порядке, — отмахивается он, потирая лоб запястьем и поднимаясь на ноги, — Голова закружилась, бывает. «Я очень часто это делаю…», — размышляет Кощей, возвращаясь от очередных захворавших в избу, — «Силы тратятся и восстанавливаются медленней, чем я снова их трачу. Но я ведь не умру», — хмыкает он, — «Так что все безопасно». — А как иначе? — произносит он, когда к нему, распластавшемуся на лавке, подходит лебедь и тыкается длинной шеей в руки, — Он на меня рассчитывает, я не могу его подвести. И Кощей приноравливается, научается утягивать человека в свой сон или проникать в его, сплетая нужную картину лучше и лучше, и с умножающимися поручениям князя разрастаются силы и способности его колдуна. Слабость телесную он компенсирует хитрыми сборами трав, сочетая то, что доселе казалось ему несочетаемым. Лето согревает теплом, и Кощей чувствует себя как никогда спокойно, можно сказать счастливо, тратя приличное время в лесу, вдали от шумного люда, запасая всего впрок на зиму, ощущая непривычное удовлетворение собой — силы его находят приложение, и все проходит гладко. Порой в его голову закрадывалось размышление о том, как далеко он мог бы зайти, выбери отправиться вместе с Боженом и Ярославом, но оно почти сразу рассеивается. «Я все равно так или иначе научаюсь, нащупываю сам», — думает он составляя хитрый яд, что отправляет через сокола князю в виде порошка с подробнейшей инструкцией как и что заваривать — пузырек птица могла бы разбить. К середине осени довольный Мстислав возвращается с дружиной, и вслед за ними тянутся большие тюки с данью: пушнина, зерно, скотина, и прочее. В этот день Кощей ощущает куда больше тревожного волнения, чем радости — из глубины памяти, точно жалящие змеи, выползают смутные воспоминания о том, чем обернулась поначалу встреча после долгой разлуки в прошлый раз. И пусть в записках по сути дела он время от времени робко приписывал внизу вопрос о том, как здравие и дела самого Мстислава, и с большой радостью порой получал ответные вопросы о себе и состоянии терема, тревога о том, что связь меж ними ослабла, клокотала в груди долбящим дятлом. Поэтому никакого особого приглашения он не дожидается, отправляясь тем же вечером к князю сам. — Что, соскучился, Галчонок? — с мягкой усмешкой произносит Мстислав, завидев его на пороге. А он даже не отвечает, быстро преодолевая расстояние от двери до мужчины, укладывает ладони на его лицо, прижимаясь и вовлекая в поцелуй. — Я тебе привез тут кое-что, — произносит князь, когда Кощей наконец отрывается от губ лишь из опасения задохнуться. — Потом, — отмахивается юноша, вновь целуя, полыхая изголодавшимся по ласке телом, желая как можно скорее получить подтверждения того, что меж ними все по-прежнему. «Прыткий какой», — думает Мстислав, смыкая ладони на спине любовника. — Все прошло удачно, да? — уточняет Кощей после, устраиваясь на груди мужчины и внимательно всматриваясь в лицо напротив, подмечая тонкие морщинки в уголках глаз, которых раньше то ли не было, то ли не замечал. — Да, — удовлетворённо произносит Мстислав, — Все осталось при нас. Кто-то пытался диктовать свои условия, но быстро успокоились, признав мою власть. «И хорошо», — думает Кощей. — Я хотел бы большего, — задумчиво протягивает князь спустя паузу. — Большего? — Да. Соседние с нами княжества достаточно слабы… Учитывая силы дружин всех наших поселений, мы могли бы подмять их под себя. «И мои силы, да?», — с улыбкой думает Кощей, но это уточнение оставляет, прикрывая глаза и убаюкиваясь поглаживанием по спине. Он чувствует себя нужным, и никакого холода от возлюбленного не ощущает — все в порядке, большего и желать нечего. Поутру князь опускает на его шею кожаный шнурок с аметистом размера с подушечку большого пальца. — Под цвет глаз, — и касается зацелованной, алой шеи губами. — Спасибо! — восхищенно произносит Кощей, чувствуя, как на сердце разливается сладкое тепло — значит, он думал о нем, он вспоминал, и тоже ждал встречи. Мстислав от этой пылающей радости в лиловых глазах испытывает прилив удовлетворения — Галчонок, как всегда, был куда более благодарен, чем его супруга, и одарить его было куда приятней. Но повод для тревоги у Кощея, что было расслабился, появляется спустя пару дней, когда в тереме закатывают пышный и богатый пир в честь возвращения князя с богатой данью. Все славят Мстислава, что выигрывал одну битву за другой, не ошибившись в своих решениях об осаде или нападении ни разу — и его лекарь с улыбкой наблюдает за широким выражением довольства на лице мужчины. Но на пиру присутствует и несколько воевод с ближайших к терему поселений вместе с дружинами — подчеркивая свою верность и преданность князю. И средь них незнакомый Кощею молодой дружинник, умудрившийся сесть близко к Мстиславу — пригожий лицом Остромир, с притягательно серым взглядом, который он то и дело косил на мужчину. Кощей ловит эти переглядки быстро, с тревогой замечая в карих глазах князя заинтересованность, на которую Остромир живо реагируют широкой улыбкой. И отяжелевшая, с большим круглым животом Людмила на женской части стола тоже замечает — и бросает в сторону Кощея острый взгляд, выразительно хмыкнув и подняв брови. Ревность, что и так была долго подавляема, что хоронилась в самых далеких глубинах, поднимается словно залегший, тяжелый ил со дна озера, бередя в юноше темное. «Любезничает с ним, в глаза заглядывает… Хорошо, хорошо…», — думает Кощей, и с холодным, отстранённым лицом покидает пир, и эту потерю едва ли кто-то замечает. Только вот идет не к себе — горевать, а на гостевую половину, с легкостью находя покои, что Остромир делит с другими членами своей дружины. Все на празднестве, и ему не составляет никакого труда обшарить постель юноши и собрать средней длины русые волосы. При том он чувствует не вполне свойственное себе злостное удовлетворение, словно дикий хищник, напавший на след. «Я не позволю кому-то встать между нами!», — думает он, возвращаясь в избу, планируя сделать нечто похожее на то, что сплетал, когда пытался убедить княжну разойтись в разные стороны. Но в этот раз Кощей разговорами ограничиваться не собирался. Ночью сон, что видится Остромиру, резко обрывается, и он оказывается в лесу — темном, мрачном. Деревья с причудливо искривлёнными ветками нависают тут и там, холод пробирает до костей. «Черт, говорили же мне…про этого колдуна», — думает он, сглатывая и пытаясь найти выход, — «Это ведь просто сон, верно? Проснусь и все, ничего со мной тут не случится». Меж деревьев ему видится причудливое создание, сверкающие лиловыми глазами — не то человек, не то птица о двух ногах, с длинной шеей, крыльями темными, украшенными длинными перьями, что в какой-то момент переходят в одежду. Кощей за лето отлично научился менять облик во снах, примеряя нужные лица, но сейчас выбрал нечто похожее на то, что когда-то видел в межмирье, близкое ему птицеобразное. Он позволяет Остромиру себя заметить — и тот пускается в бег, да только некуда сбежать, тут и там колдун пугает, загоняя шуршанием веток, рыком на самом деле несуществующих зверей, звуком молнии и грома. Дружиннику чудятся жаркое дыхание за спиной, руки, хватающие за лодыжки, когти, появляющиеся из тьмы и цапающие за ладони. В один момент жертва выбивается из сил, останавливаясь, и в тот же миг картинка меняется — Остромир обнаруживает себя в русле холодной, бурлящей реки, и единственно, что удерживает его от течения — это цепкие лапы неведомой твари. — Знаешь, был такой Никодор, на свирели играл, — медленно произносит Кощей голосом не своим, скрипучим и пугающим, обхватывая своими сейчас нечеловечески длинными пальцами лицо замершего в страхе соперника, — Играл, играл, тоже строил глаза князю. А ушел как-то в лес, пропал, и не видал его с тех пор больше никто… Так что держись подальше от Мстислава, если не ищешь бед. И после этой фразы Кощей резко опускает лицо в холодные потоки воды, заставляя соперника ощутить сдавливающее чувство удушение. «Надеюсь, этого предупреждения ему хватит», — думает юноша, раскрывая глаза и задувая свечу на столе. Кажется, что ночное приключение на дружинника оказало действие, и на следующий день Кощей его ошивающимся подле князя не видит. — Приходи вечером ко мне, — лукаво сверкнув глазами, между делом роняет Мстислав, проходя мимо на дворе, только укрепляя ожидания юноши, что со своей проблемой он разобрался. Кощей с удовлетворением кивает — только вот явившись привычным образом в покои князя, находит там того, кого совсем не ожидал увидеть. На постели, уже в одной рубахе восседает Остромир, окидывая его взглядом колким в своей выразительности. — Наш гость предложил попробовать что-то новенькое, — улыбается Мстислав, переводя взгляд с одного юноши на другого. «Вот тварь!», — оцепенело думает Кощей, замирая на пороге спальни, — «Значит так ты решил выкрутить!». Остромир же поднимается и подходит к Мстиславу, закидывая руки на шею и вовлекая в поцелуй. И Кощей наблюдает за тем, как ладони возлюбленного ложатся на чужое тело, сминая и поглаживая, а губы без всякого сомнения и стыда отвечают на поцелуй, пылко и страстно. На мгновение юноше кажется, что земля уходит из-под ног — грудь резко пронзает уколом боли, и первое что ему хочется — убежать прочь, чтобы не видеть этой мучительной картины, представшей перед глазами. Но вслед за горечью приходит другое чувство — злость. «Я не дам этому сделать себе больно, я просто не могу», — сглотнув, думает он, сжимая ладони в кулаки, — «Хочешь втроем, Остромир, будет тебе втроем», — и выдохнув, усилием воли расслабляет напряжение в руках, натягивает на лицо безмятежную улыбку. После подходит к стоящим друг напротив друга, что уже разомкнули поцелуй и поглядывали на него, ожидая реакции. Кощей мягко касается плеча Мстислава, и только подрагивающие кончики пальцем могли бы выдать клокочущую внутри злость, смешанную с отчаянием. Он целует губы князя, чувственно, медленно, так, как делает это обычно, а после, отстранившись, оборачивается к Остромиру. И тот невольно поеживается — на губах лекаря улыбка, и выражение лица спокойное, только вот эти лиловые глаза смотрят совсем недобро. Кощей укладывает руки на его плечи, подталкивая к постели, решительно роняя на подушки и нависая сверху. Темное, злое бурлит в нем, и жадный, блестящий взгляд Мстислава, неотрывно наблюдающий за происходящим, только подстегивает. Поэтому, перекинув ноги через бедра юноши, он надежно прижимает его, вплетая одну руку в тонкие русые волосы, а другой резко дергая рубаху вниз. «А что думал, все по твоим правилам пройдет а я в сторонке постою, посмотрю?!», — думает Кощей, ловя настороженное недоумение в серых глазах. Он вгрызается в шею поцелуем, куда больше похожем на укус, ловя взметнувшееся запястье, вжимаясь телом в тело, заставляя свои губы спускаться по чужой коже, при всем едва ли ощущая возбуждение. Зато юноша отчетливо ощущает в воздухе звенящее желание князя, слышит его жарким дыханием на ухо. И княжеские руки ложатся на кощееву спину, оглаживая, спускаясь к ягодицам и сжимая их. «Если хочет он…захочу и я», — думает он, закрывая глаза и в свою очередь двигаясь ладонями к бедрам Остромира. На утро Кощей просыпается с взлохмаченной головой, разморенным телом, в котором тут и там потягивают усталые мышцы. И с недовольством находит себя с краю, а Остромира меж собой и Мстиславом. Благо тот хотя бы не лежит на груди князя, а спит, обняв подушку и уткнувшись в нее. Поморщившись, Кощей переползает через юношу, втискиваясь между, желая оказаться рядом с мужчиной. — Проснулся, Галчонок? — тот от шуршания рядом раскрывает глаза, сонно потягиваясь, — У тебя и такая сторона есть, значит — усмехается князь, — Не только мягким и податливым можешь быть. — Я могу быть разным, — и Кощей прислоняется плотнее, ревниво обхватывая торс любовника руками. — Понравилось тебе быть посередине? — протягивает Мстислав, прижимая его плотнее и выразительно поднимая бровь. Юноша в ответ моментально алеет щеками, зарываясь носом в плечо мужчины, желая скрыть стыдливое смущение на лице. То, что ночью проистекало одно из другого, осталось воспоминанием скорее подвергающем в смятение, чем приятным. Хотя в этом сплетении тел, он свое удовлетворение, умноженное кипящим в крови адреналином, тоже получил, открыв для себя, каково это — овладевать пылающим под собой телом, ощущать и на своей плоти мягкие и влажные губы. И все равно, это было удовольствие тела, смешанное с болезненным покалыванием в душе, всякий раз, когда он видел, как руки и губы любимого ласкали чужого, третьего, брали его с неудержимым желанием прямо на его глазах, когда ловил и подавлял тревожно-унизительное чувство от необходимости оглаживать и целовать княжескую плоть одновременно с соперником. — А чего теперь краснеешь? Сам же хотел, — усмехается князь, шутливо щекоча бока любовника. «Я…я лишь сделал то, что хотел ты», — думает Кощей, давя тихий вздох, — «Быть может лучше уж действительно так…чем просто где-то, с кем-то другим, или другими». — Я думал, вы бы ревновали, увидев меня в руках другого, — задумчиво протягивает он, скользя пальцем меж острых ключиц, спускаясь к торсу. — Ну, в этом случае ты скорее держал в руках другого, — хмыкает Мстислав, облизываясь. Это была новая, до этого неиспробованная грань чувственного — увидеть, как его любовник, что всегда был ласков и нежен, послушно и угодливо раздвигал для него колени, теперь сам овладевает другим с не пойми откуда появившейся пылкостью на грани грубости. За той пылкостью стояла лишь злость, сублимированное намерение отомстить, быть может, даже сделать больно — но князь замечал лишь желаемое для себя сладострастие. — Да, измены я бы не потерпел… Но в таком формате, где я все контролирую, как разовая шалость может быть вполне возбуждающей, верно? — Верно, — слабо улыбается юноша, думая о том, что этой ночи полной разнообразия плотских удовольствий предпочел бы просто побыть с возлюбленным наедине. Он тянется к губам Мстислава, мягко целуя, желая оставить последним следом на них именно свой, а после выпускает мужчину из рук, наблюдая за тем, как князь собирается и уходит — все же, как бы не была приятна ночь, в тереме дел было много. Хлопок двери и скрип половиц вырывает из сна и Остромира. — Надеюсь, ты доволен, — сухо цедит сквозь зубы Кощей, наблюдая за тем, как его нечаянный любовник, дремавший до того момента, открывает глаза. — Надеюсь, доволен ты, — почти шипит в ответ Остромир, приподнимаясь на локте потирая шею, щедро украшенную укусами, — Думаешь, у меня большой выбор был? Когда князья изъявляют желания, им не оказывают, — и он окидывает юношу, лежащего на другом краю постели злым взглядом. Предупреждению Кощея он более чем внял — да только вот не меньше был страх разозлить Мстислава резким и однозначным отказом, особенно после того, как действительно сам отвечал на мужские заигрывания, — Мне что от тебя проклятье получить, что в княжескую немилость впасть, а вы еще та парочка, стоите друг друга. Откинув покрывало, Остромир быстро облачается в одежду, покидая покои с громким хлопком, оставляя Кощея еще в большем смятении и душевном раздрае. Вздохнув, он поворачивается на другой бок, захватывая руками покрывало, на котором недавно лежал Мстислав, и прижимает к себе, утыкаясь носом. «Когда князья изъявляют желание, значит…», — с тоской думает он, бросая взгляд на раскуроченную постель, — «Неужели ему всегда будет недостаточно только меня одного? Быть может, мне стоит смириться с этим?.. Как с какой-то неизбежностью, и тогда будет не так горько? И пусть желает многих, но любит-то меня одного… И это конечно было…странно, никогда не думал, что мне вообще придется делать это…так? Но я сам захотел? Под Остромира бы я лечь не смог, слава богу, Мстислав этого не попросил…», — и длинные пальцы сжимаются на покрывале, утягивая мятую ткань в объятье. Кощей невольно морщится — подгоняемый возбуждением своего любовника, кипящей в крови ревностью и злостью, он действительно узнал о себе за ночь куда больше, чем планировал, и это знание физически осело на теле липкой испариной непрошенной страсти. Но так или иначе, спустя пару дней гости терем покидают, и постепенно будни входят в привычный и устоявшийся ритм, который для Кощея и не только прерывается в одну из ночей, когда юноша просыпается от того, что кто-то со всей силы трясет его за плечо, стягивая с лавки. — Что случилось?! — напротив него — горящие тревогой карие глаза. Сам князь в его избе с волосами взлохмаченными, искрящийся тревогой. — Людмила не может разродиться никак! «Уже?.. У нее же срок через пару недель», — рассеяно думает Кощей, поднимаясь на ноги, припоминая, что этим вечером княгиня действительно ушла в баню со своей повитухой. — А она подпустит меня к себе- то? — хмыкает он, подходя к столу и прикидывая, что может пригодиться. Хотя Людмила его к себе не подпускала, подобное развитие событий юноша прогнозировал, потому с необходимой для лекаря предусмотрительностью и заготовил пару лишних пузырьков, припоминая те самые страницы лечебника ведьмы, посвященные повивальному делу. — Да кто ее уже будет спрашивать! — и эта реплика князя совсем не воодушевляет его, явственно подсказывая, что дело явно двигается скверно. «И что я сделаю-то? Женское изножье вблизи даже не видел ни разу в жизни», — с сомнением думает Кощей, но уверенного выражения лица не теряет — слишком растерянно- тревожным выглядит идущим на шаг впереди Мстислав. Крики жены, разносящиеся от бани по всему двору до самого терема, подняли в нем похороненный в глубине воспоминания о той ночи, когда его отец потерял супругу, второго ребенка, а сам он — мать. Тогда он, встревоженный ее отсутствием, пытался украдкой пробраться к роженице. — Куда собрался? — но во дворе его ушло ловит за локоть советник отца. — Все в порядке? — робко интересуется маленький Мстислав, и в этот момент воздух осеняет еще один крик, от которого все внутри содрогается. «Мама!..» — и мальчик пытается дернуться в сторону бани. — Успокойся, — однако держат его крепко, не дав возможности увидеть то, чего он видеть не должен, — Тебя тут вообще быть не должно, — жестко произносит Осип, возвышаясь над ребенком, — Ты же мужчина, будущий князь, ты не можешь быть плаксой. Тебе нужно быть сильным. Мальчик быстро утирает вставшие было в глазах слезы, с тревогой косясь в сторону бани, в которую его матушка вошла чуть ли не двое суток назад. — Ты понял? — уточняет дружинник. — Да, — коротко произносит Мстислав, навсегда запоминая преподнесенный урок — плакать нельзя, ровно, как и бояться или показывать слабость. Но страх, испытанный в ту ночь, беспомощность перед этим загадочным и таинственным процессом явления нового человека на свет, навсегда отпечатался в нем, заставляя сейчас ощущать себя тревожно и растеряно. Не любил князь супругу, она многим раздражала его, но смерти ей он не желал, тем более такой, что кроме всего прочего могла лишить его наследника. Когда Мстислав вместе с Кощеем входит в сени бани, роженица едва ли оказывается рада. — Стравит он меня, — шипит Людмила, в изнеможении поднимаясь на локти, — Пусть уходит прочь! «Вот делать мне нечего», — с раздражением думает Кощей, сдерживая порыв закатить глаза. — Не глупи, Людмила, — морщится князь, подходя к жене и оглаживая спутанные, влажные волосы, — Если тебе кто и может помочь, то только он. «Дурно дело», — размышляет юноша, окидывая взглядом княгиню — бледная и одновременно с пылающими щеками, с лихорадочно блестящими глазами, а повитуха рядом с ней выглядит ничуть не лучше, измотанная долгими схватками. Поджав губы, Кощей отводит Мстислава в сторону, подальше от роженицы. — Княже, я сделаю все, все что смогу, клянусь вам, — шепчет он, аккуратным, незаметным движением касаясь ладонями рук мужчины, — Но может быть так, что придется выбирать, — и он видит, как взгляд напротив мрачнеет, но тем не менее продолжает, ибо вопросы жизни и смерти, это не та область, где можно быть самонадеянным, — И в таком случае, кого? — Если не смогут выжить оба… — на плечо ложится тяжелая ладонь, ухо опаляет горячий шепот, — спасай ребенка. И хотя Людмила слышать этих слов не может, но наблюдая за этими перешептываниями обостренной интуицией понимает, о чем разговор — и побелевшие пальцы сжимаются на вспотевшем покрывале. «Я ничего для него не значу, и никогда не буду значить», — отрешенно осознает она, откидываясь на спину, — «Лишь скотина для вынашивания его наследников, все его волнение только об этом… И ради этого вся моя жизнь?..» Кивнув Мстиславу, покидающему баню, Кощей возвращается к повитухе и роженице. — Выпей все, что я принес, для начала, — он кивает на ряд баночек на полу, где отвары для размягчения тканей, облегчения боли, и те, что должны помогать при кровотечениях. — Да? Чтобы сразу богам душу отдать? — фыркает Людмила, тут же срываясь на громкий крик боли. — Если это не поможет, придется резать, — он произносит это смотря прямо глаза в глаза, без всякой мягкости милосердия, — А это верная смерть. Так что пей и соберись с силами, тут два пути — либо в смерть, либо жить, и чтобы по второй дорожке пойти надо очень постараться! — Я не могу родить сама, — в изнеможении произносит Людмила, и зеленые глаза помимо воли наполняются слезами, — Я просто не могу, неужели ты не понимаешь?! И травки твои не помогут. — Помогите ей выпить все, — Кощей кивает повитухе, что смотрит на колдуна с нескрываемым опасением, — Надо смочь, — твердо добавляет он, в сторону княгини, — У тебя получится. — Она уже почти сутки разродится не может, крупное дитя… «Надо родить, значит родим», — с мрачной решимостью думает Кощей, устраиваясь за спиной Людмилы и укладывая руки на ее плечи, — «Мстислав очень ждет этого ребенка!». — Давай, тужься, — произносит он, прикрывая глаза и сосредотачиваясь, — Через минут пятнадцать подействуют травы и станет легче. Легче ей действительно становится — то ли от отваров, то ли от прохладных рук на своих плечах, то ли от неслышного шептания лекаря, совмещенного с мягкими уговорами повитухи. Она, уже почти терявшая сознание, проваливается в странное безвременье. Хотя глаза и видят очертания женщины меж ног, сруб стен вокруг, реальность размазывается, утягивая ее в пограничное состояние. Схватки усиливаются, княгиня вновь ощущает шевеление ребенка, наконец начавшего движение. В какой-то момент Людмила сама нашаривает ладони, вцепляясь в руки Кощея, сжимая отчаянной хваткой, ухватываясь будто тонущая за спасительную соломинку. Лекарь сжимает ее руки в ответ, и княгиня чувствует, как прибавляются силы, словно перетекая от юноши к ней. — Давай, еще чуть-чуть, уже головка показалась, — подбадривает повитуха. Спустя еще полчаса, на последнем, отчаянном крике, Людмила ощущает, как ребенок наконец покидает ее тело. — Мальчик — произносит повитуха, подхватывая дитя, что сразу заходится криком, — мальчик! «Слава богам», — думает взмокший Кощей, выдыхая, и отстраняясь от княгини — «Мстислав будет доволен». — Займитесь им, — он кивает женщине, — И доложите князю. Людмила же в изнеможении поднимается на локтях, окидывая своего непрошенного лекаря тяжёлым, болезненным взглядом. Пока она держала руки колдуна, то почти не чувствовала боли и изнеможений долгих родов, а теперь она разливается по всему телу, мысли путаются, едва ли есть силы пошевелить хоть пальцем. Кощей тоже окидывает Людмилу пристальным взором: «Да, дело конечно скверно… Вот тебе и узкие бедра». Бледное лицо, почти зеленое, испарина на лбу, горящие огнем, покрасневшие глаза. Окровавленное месиво между ног. Нет, тут даже при желании смаривать не нужно было бы — сама отдаст предкам душу, если только не… «Хм…рождение сына, похороны супруги…», — задумчиво размышляет юноша, укладывая ладонь на голову женщины и встречаясь с пламенем горящего жара. Лихорадка уже началась. «Расстроился бы он, стал ли оплакивать?..» — думает Кощей, невольно вдыхая терпкий металлический запах, стоящий в покоях, — «Нет, не думаю… Посетует конечно, но что делать, такова женовья доля», — и тонкие губы трогает усмешка, но куда больше печальная, нежели злорадная. Людмила пытается дернуться, отвернуть лица, да и это не выходит. Славно было бы колдуну стать для возлюбленного утешением в момент тяжелой потери, верно? Отомстить той, что способствовала его унижению? Слаба, ничтожна в руках врага, беззащитна, едва удерживающая сына, что повитуха пытается уложить на ее грудь. Рука Кощея соскальзывает на щеку, задерживаясь минуту, чтобы затем отстраниться от горячей и липкой от испарины кожи. И он, поднявшись, уходит прочь, провожаемый тревожным взглядом повитухи, не решающейся остановить колдуна. Спустя пол часа дверь отворяется и в нее вновь втекает высокая, худая темная тень — но не предвестницей смерти. — Этим отваром опаивать как можно чаще, — Кощей подходит к столу и опускает на него емкость с темной, почти черной жидкостью, — Останавливает кровь. Это, — он кладет туда же, пучок трав, — Пусть жует, как закончится, принесу еще. Кормить только теплым и жидким, но это вы и сами должны знать. И мазями, что остались, намажьте. И после, он встречается глазами со своей извечной соперницей — и, хотя в этом едва ли сталкивается милосердие с благодарность, они смотрят друг на друга как два воина, что пережили плечом к плечу битву и расходятся в разные стороны с молчанием, хранящем им двоим ясную глубину. Кощей в последний раз за день покидает баню и плетется в сторону своей избы, только сейчас ощущая как руки и ноги наливаются свинцовой усталостью, принесенной бессонной ночью и отданной женщине силами. Добравшись до лавки, он падает в нее, проваливаясь в беспробудный сон без сновидений. В другой части двора служанки бережно омываются и переодевают в чистое новоявленную мать, протягивая ей кощеевы травы. Та морщится, кривится, и стоят в зеленых глазах злые, болезненные и печальные слезы — но пьет Людмила, глотает горькое лекарство и вместе с каждым глотком нечто неотвратимо меняется в ней. Князь же пирует и празднует, щедро льются вино и мед — у него родился наследник. Кощей, проснувшись только на следующий день к вечеру, поразмышляв некоторое время, является на служилую часть терема: — У нас есть отяжелевшая корова? Или коза, овца, на худой конец. — Да…была вроде? — чешет в затылке Еремей, косясь на Кощея с подозрением. — Надо зарезать. — Что, прямо с теленком?! — Да, прямо с теленком, — твердо произносит юноша, ловя во взгляде напротив нотки страха, — И приготовить, раздать люду. «Надеюсь, посчитается уплаченным», — думает он, спустя несколько дней наблюдая за тем, как на следующий день закалывают животное и мысленно обращая эту жертву и к смерти, и к тем богиням, что отвечают за приход новой жизни, — «Все ж таки, она по грани проходила… Но лучше перестраховаться». И к княгине лекарь приходит исправно — отпаивает отварами, спустя месяц правит таз, вручает мази от разрывов плоти. Людмила принимала все с лицом равнодушным, в прочем, с таким же говорила со служанками, не отбивалась больше и не кляла, но и благодарности не высказывала, не сколько из остатков ненависти и злорадства, сколько из отсутствия сил и звенящей, терзающей изнутри пустоты. — Скажи мне…зачем? Тебе ничего не стоило дать мне умереть, — бесцветным тоном вопрошает женщина в один из дней, когда на землю уже оседает утренняя изморозь, — Он бы и глазом не моргнул… А ты отомстил бы. Кощей в ответ молчит. Стоило ли объяснять эту долгую и сложную историю? Что помимо обещания, данного Мстиславу, есть у него враг куда более давний и вражда меж ними куда глубже, чем соперничество за мужчину? И что наблюдая за побледневшей, находящейся на грани княгиней, чьи силы ушли в вынашивание и роды, он действительно испытал нечто неопределённое, похожее ни то на жалость, ни то на сочувствие — чадородие такой труд, а ведь она нелюбима, нежеланна князем, не найдет утешение, в теплых и сильных руках, в отличии от него? — Или просто хочешь показать, что лучше меня? — добавляет женщина спустя паузу, — Что ты выше мести? Или что я так ничтожна для тебя, что даже ее не стою? — Я не хочу всего этого заново, — в конце концов сухо роняет он, поднимаясь с края постели. — Всего этого? — с недоумением, наконец оттеняющим бледное лицо хоть какой-то эмоцией, переспрашивает она. — Одну княгиню хоронят — другую сватают, — Кощей, обернувшись у порога, все-таки произносит самое понятное для Людмилы объяснение. — Точно… — тихо вторит женщина, растягивая губы в горькой улыбке и прикрывая глаза, — Одну хоронят, другую сватают. «Зима вот вот начнется…», — думает Кощей, выходя на крыльцо терема и замечая мелкие крупинки, падающие с неба, — «Надеюсь, хоть эта пройдет спокойно. Княгиня разродилась, выжила, младенец тоже здоров. В этот раз у меня получилось. Пусть бы и дальше без бед». Холодные ветер обдает его щеки покалывающей прохладой, сумерки раннего вечера опускаются на терем.