Галчонок

Для меня не существует понятия времени. Бессмертие не что иное, как вечность, растянутая в нем — а вечность состоит из наблюдения за бесчисленным количеством нитей. Прошлое, настоящее, будущее — лишь линии, нити, что сплетаются, тянутся, разветвляются и перевязываются узлами друг с другом, порой разрываясь и расходясь в разные стороны. Большинство существ может лишь оглядываться назад и пытаться предугадать то, что грядет, силясь исправить настоящее, но я могу объять все это. Взгляд не с птичьего полета, но изнутри самой ткани этого потока. Сшить себя с Иглой Бессмертия означает подарить своей нити, в человеческом случае, весьма хрупкой и тленной, возможность сплетаться бесконечно. Это самое главное, но я могу больше, куда больше, все зависит от хозяина. Забавно, что все получилось именно так — он предложил мне себя, не зная ничего об этой силе. Будь у меня хоть какое-то подобие человеческих эмоций, я бы могла сказать, что это меня подкупило, слишком уж много повидала человеческих и не только душ, что алкали только власти и больше ничего. Тот старик в том числе — ловкий был мастер сплетать нити чужих судеб, да вот его оборвалась так глупо и незначительно. Едва ли бы у него получилось в любом случае, хотя, кто знает — трудно помешать чьим-то видам на себя, если в материальном мире ты безмолвный кусок металла, переходящий из рук в руки, силящийся столкнуться с тем, кто имеет хотя бы каплю представления о твоем истинном назначении. Люди уже едва ли хранят эту магию — столь древнюю, почти как сам этот мир, и так мало осталось мастеров, имеющих силы и знания столь значительные, чтобы перетянуть из мира потустороннего то, что оживляет металл и дарует ему невиданные возможности. Выгода — очень человеческая категория, и все же сокрытая во мне мощь прямо пропорциональная моему бессилию, если у меня нет хозяина, души, с которой можно сшиться. Иглы тянутся к силе, и я не исключение. У него уже была своя собственная — спавшая, забытая, но она была, и потому я смогла откликнуться на нее, а она — на меня. Мне хотелось приглядеться, но выбора он ни мне, ни себе не оставил — окропил своей кровью, сам не зная того, что предлагает душу. «Достаточно остро», — с удовлетворением думает юноша, и выдохнув, закатывает рукава рубахи, делая порез на внутренней стороне локтя. Кожу получается распороть легко, и окропив пол кровью рядом с головой Осипа, Кощей, едва заметно морщась от саднящих ощущений, поднимается на ноги, торопливо пряча предмет обратно в карман. В темноте ночи он совсем не замечает, что на острие не осталось даже самого малого пятна его крови — все будто впиталось, вошло в металл Кончик металла распарывает кожу, а на самом деле в то ушко, в которое в реальности едва ли можно продеть что-то, входит нить его жизни. И все ее разветвления приводили к силе, большей или меньшей. Почти все к темной, парочка к светлой, какие-то были слишком смешанными, чтобы сказать однозначно. В общем и целом, мне все равно. Тьма и Свет тоже не что иное как две стороны одной медали, и если довести и то, и то до предела, то различия сотрутся вовсе. Когда-то все было едино, но всякая хорошая ткачиха знает, что красивое полотно можно сплести только если взять разные нити — так и ожил когда-то покров мира. Для меня это не вопрос корысти — для Иглы сшиться с душой человека значит стать с ней одним целым и исчезнуть вместе с ней, если хозяин не убережет, с такими выборами ошибаться нельзя. Игла Бессмертия должна пропустить через себя все нити, принять все прошлое и окинуть возможные варианты будущего. Те три дня, что его сознание не могло вместить в себя, ушли на то, чтобы сшиться — просмотреть, как сплеталась и петляла эта нить в былом, пройтись стежком по каждому переплетению. Люди, череда имен и лиц, и со всеми ними его нить расходилась, нигде не завязываясь узелком. Череда случайностей. Людям мнится, что их судьбами управляют боги, но это не так — у тех лишь больше власти влиять на сплетения, сцепляя в одно или разрывая. Каждое «да», каждое «нет» человека может изменить направление нити, увеличить или уничтожить ее разветвления. На закате пятого дня становится абсолютно очевидно, что Зелла и Мими не вернутся. Тревога, что уже давным-давно сковала грудь, теперь расползалась в каждую частицу тела. «Они просто бросили меня», — думает он, сворачиваясь клубком и закрывая голову руками. Сердце судорожно бьется, разгоняя пылающее волнение в крови, каждый шорох и шум в опустившимся мраке ночи кажется предвестником дикого крадущегося зверя, топотом стражи, что схватит и обезглавит, — «А как же я? Как я буду один?!» В груди встает комок, и каждый следующий вдох дается тяжелее чем другой, — «Я что-то сделал не так? Сказал? Обидел их?!» Мысли путаются, в ушах нарастает гул, он еще плотнее сжимается в комок, силясь вдохнуть, почти задыхаясь, пока наконец с кашлем и хрипом не делает судорожный, рваный вдох. «Они просто ушли без меня… Зачем тогда нужно было вообще забирать из дворца?!», — слезы скатываются из глаз, падая на землю и моментально впитываясь в песок, и влага на щеках парадоксальным образом возвращает его в реальность, позволяя выровнять дыхание. «Плакать глупо, плакать бесполезно…», — он вытягивается на земле, замирая, — «Быть может, я действительно не заслуживал того, чтобы следовать с ними? Я же просто слуга, надо — при господах, не надо — бросили… А может, с ними все-таки что-то случилось? Кажется, я уже никогда не узнаю, все это не важно, итог-то один. И я один…» — с горькой печалью размышляет он, всматриваясь в потолок, через дыру в котором видно небо. Спустя несколько глубоких вдохов и выдохов становится чуть легче. «В любом случае, никто мне не поможет, никто не придет, и мне нужно научиться выживать самому», — жестко резюмирует Илио, торопливо смахивая из уголков слезы, что вновь норовили скатиться по лицу. Поднявшись с земли и отряхнув одежду от песка, он подходит к углу, в который аккуратно сложил свои крохотные пожитки. Ткани, в которых они бежали, фляга для воды, кинжал, серьги и пара монет. Вот оно — все его наследство. Вода и еда кончаются достаточно быстро, но если с первым ему помогает колодец на городской площади, к которому он украдкой, преимущественно днем пробирается, то с пропитанием приходится туго. Он закладывает серьги, но выручает совсем немного — а на робкое возмущение ростовщик, ухмыльнувшись, интересуется откуда они у него и приходится соглашаться на то, что дают. «Мне бы найти работу», — размышлял мальчик, — «Но как я объясню кто я и откуда?.. Да и что я умею? Волосы заплетать, одежду приводить в порядок, красить женское лицо, убираться? Готовить, да и то немного… Но смогу научиться быстро, если будет нужно». На следующий день Илио, выстирав в море одежду, отправляется по лавкам и домам в поисках лучшей жизни. Но едва ли складывается удачно: внутри точит страх, что каким-то неведомым образом все узнают о том, что он беглый слуга из дворца, и местами ему не хватает сил врать уверено. А там, где хватает, то не нужны работники, то задают слишком много вопросов. «Ладно, мне еще повезет», — вздыхает он, уже собираясь отправиться обратно к своему заброшенному подобию дома, как его окликает женский голос. — Подойди ко мне, — мягко произносит сидящая под навесом незнакомка с длинной трубкой в руках, прикрытая красивым, глубокого синего цвета платком. Илио замирает, всматриваясь в ее лицо. «Не стоит», — думает он, предчувствуя нечто нехорошее, хотя, казалось бы, черты говорившей с ним расслаблены и дружелюбны, — «Женщина, одна, без сопровождения? При этом на служанку не похожа…». — Подойди, не бойся, — повторяет она, выдыхая дым в воздух. — Извините, госпожа, я не могу говорить с вами, мне нужно выполнять свои поручения. И торопливо поклонившись, он уходит с базара прочь, ощущая, как сердце колотится в волнении. «Надо не попадаться на глаза лишний раз и вообще быть осторожнее», — размышляет он, добредая до развалин, которые за несколько месяцев уже успел обжить, украв старые тюки и тряпки, соорудив из камней подобие стола. Но когда спустя пару дней он вновь предпринимает попытку найти хоть какую-нибудь службу, цепкие малахитовые глаза снова выхватывают его из толпы. — Какой слуга мается без дела по базару день ото дня? — усмехается женщина, цепко хватая его за запястье, — Кто твои хозяева и есть ли они у тебя вообще, а? — Пустите, — тихо шепчет он, дергая руку на себя, но ногти больно царапают запястья, и привлечь слишком много внимания и шума тоже опасно, — Пожалуйста. — Я просто хочу поговорить, если обещаешь не брыкаться, отпущу, — незнакомка улыбается, но Илио думает, что это выражение лишь делает ее больше похожей на кобру. Поджав губы, он молча кивает, чувствуя, как каждая частичка тела остается в напряжении. Женщина же еще шире улыбается, садясь под навес и взглядом указывая на место рядом. — Ты ведь голоден, верно? — и не дожидаясь ответа она запускает руку в сумку и достает лепешку, протягивая мальчику. Во рту сразу собирается слюна — хлеб горячий, теплый, еще и посыпанный сверху орешками и сыром. Он старался есть совсем немного, растягивая свои не столь большие средства, и после целого дня поиска работы живот сводило от голода. «И что ей надо? Не просто так же такая добрая…», — думает Илио, всматриваясь в незнакомое лицо, которое сейчас выглядит открыто и дружелюбно. — Бери-бери, угощаю, — и он, поблагодарив, действительно берет, не в силах сопротивляться этому манящему запаху, но остается есть стоя, игнорируя прохладу тени под навесом. — Сколько тебе лет? Высокий, тринадцать есть ведь, верно? Быть может, даже старше? — спустя паузу, когда он уже откусывает несколько кусков, продолжает словно невзначай расспрашивать незнакомка. Илио лишь неопределённо пожимает плечами — У меня есть для тебя работенка, — улыбается она, поднявшись с земли и обходя его кругом, — Непыльная, будет крыша над головой и еда. — У меня есть работа, — он разводит губы в неловкой улыбке. — Правда? Мне показалось, ты как раз ищешь ее, ходишь от одной лавки к другой… Как тебя зовут? — Илио, — выдавливает он из себя, невольно вдыхая тяжелый аромат масляных духов, исходящий от женщины. — Красиво имя, — и вторая ладонь мягко ложится на его щеку, — И лицо тоже, глаза такие необычные. Женщина на мгновение сощурив взор, цепким, оценивающе- хищным взглядом пробегается по его лицу и телу, а после вновь мягко улыбается, но Илио успевает уловить эту секундную перемену в лице. И тут в его голове озарением складывается что именно за работу ему хотят предложить. — Пойдем, у меня не будут тебя обижать, — голос женщины обволакивает, словно тягучий и липкий мед, — Мне нужны хорошие слуги в дом. «Ага, я лучше буду самые грязные на свете казаны драить», — замерев, думает Илио, а после резко разворачивает голову и кусает ладонь, лежащую на своей щеке, а затем что есть силы бросается прочь, слыша, как в спину бросают раздраженное шипение и окрик, привлекающий внимание половины торговцев. Как бы ни было прискорбно, здесь ему показываться больше не следует. Его нить проскальзывает дальше, ко всем другим дорожкам и путям, оставляя эту позади. «Если я останусь тут, то просто сдохну от голода», — думает он, сглатывая в пересохшем горле и бросая мутный взгляд на дверь сарая. Один побег уже был, совсем недавно — весьма неудачный, бесславно закончившийся, едва он пробрался за забор этой большой плантации. Его схватили, высекли, и бросили в подвал на неделю — а быть может чуть больше или меньше, считать дни в полной темноте тяжело. Зато многое можно узнать — что без света слух обостряется, и, если быть достаточно проворным, можно свернуть шею крысе, вместо того чтобы дать ей покусать свои ноги. «Интересно, жизнь всегда это выбор между мерзким и отвратительным, или просто я такой везунчик?», — он даже не пойми откуда находит силы на смешок, всматриваясь привыкшими к тьме глазами в очертания трупа грызуна. Тогда он впервые подумал, что быть может, совершил ошибку, не приняв то приглашение, сулившие будущие весьма туманное, но быть может, более благополучное. Проведя кончиком языка по пересохшим губам, юноша вытягивает руку вперед, всматриваясь в свою исхудавшую, поцарапанную ладонь, — «А если убьют по ходу дела… Так может и к лучшему, тут день ото дня все невыносимее». А началось все не так плохо — удирая с этого базара, прочь от центра города, к вечеру он набрел на поселение с большими землями вокруг, где всегда не хватало лишних рук. Конечно, это было ужасно далеко от того, как он жил раньше, и каким блаженством беззаботности теперь вспоминались капризы Мими, и даже та служба на кухне, куда его отправили после того, как госпожа впала в немилость. Теперь приходилось спать на циновке среди прочих слуг, с которыми он почти не говорил, опасаясь и сболтнуть лишнего, и в целом больше не желая привязываться к кому-то. Илио здесь по имени почти никогда не называли, мол, слишком вычурное наречение для раба, просто окликая «эй ты», и он даже порой забывал созвучие букв, на которых раньше отызывался. Когда долго не слышишь своего имени, в какой-то момент кажется, что и сам ты, и твоя жизнь словно не по-настоящему. «Ладно, прошлого больше нет», — думал он, запрещая себе расстраиваться, прогоняя все тоскливые воспоминания об утраченном, — «Это лучше, чем ничего, хозяева приняли, даже не выпрашивали особо откуда и что я…». Но рано он радовался добродушным хозяевам — они едва появлялись на полях, и всем заправляли надсмотрщики над рабами и слугами. Полтора года все шло сносно, мужчина, занимавший эту должность, был строг, но не перегибал, и, в общем и целом, жизнь текла мирно, пока его место не занял другой. Весьма склочный и злобный, который и в трезвом состоянии духа был тяжел на руку, а уж с пьяных глаз так вообще расходился будь здоров. И выпить он любил. Но хозяева не замечали — бывали редко, и к их приезду управляющий приводил себя в достойный вид, а запуганные слуги, коим было весьма прямо разъяснено, что будет с теми, кто скажет лишнее слово, всегда опускали глаза в землю и молчали. Юноша и к этому привыкает, и старается не нарываться, хотя от запаха алкоголя просто выворачивало, особенно в совокупности с гневными окриками за самую малую, а то и надуманную провинность. Большой провинностью с его стороны становится случайно разбитая бутылка с брагой, и после этого жизнь становится невыносимой, а после попытки побега почти невозможной. Серые, безрадостные дни, текущие вязкой массой, в них было так трудно найти и удержать даже самую мелочную радость, вроде ярких лучей солнца или пения птиц на деревьях «С каждым днем все хуже и хуже… В конце концов, можно попытаться добраться до города, или до другого поселения. Здесь оставаться — медленно умирать или от голода, или быть забитым им». Нужно было только пробраться мимо того, кто сторожил выход. Глубоко выдохнув, он поднимает с земли камень — достаточно увесистый, и прокрадывается к выходу из сарая. Он делает выбор, один из многих. Удивительно необычная нить, столько было мест, чтобы порваться — и все равно каждый раз она увиливает в сторону, расходится множеством разветвлений, не позволяя силам случайности обрубить себя. Есть души слабые, а есть те, что вопреки всему тянутся к жизни — его из таких. «Фух, вроде оторвался», — думает, ныряя под полог какого-то шатра и забиваясь в угол. Здесь много рабов, можно выдохнуть, слившись с обстановкой, — «Надо дождаться вечера, украсть что-то, что снимет ошейник с шеи и найти еду…». Из мыслей вырывает чья-то рука, что резко поднимает с земли и вытягивает его на свет. Какой-то старик громко, на неясном языке что-то раздраженно говорит мужчине с рыжими волосами и бородой. Он пытается дернуться, и лиловые, распахнутые в страхе глаза сталкиваются с карим взглядом, наполненным удивлением. «Это конец», — мелькает в его голове, когда с шумом за спиной показываются две фигуры, преследовавшие его. Завязывается ругань, одни руки тянут его ошейник на себя, другие — за веревку к себе. Но через несколько секунд все заканчивает звон меча в воздухе, он оседает на землю, завороженно наблюдая как в руки преследователей падает звенящий кошель. Этого более чем достаточно, чтобы перестать преследовать худого и слабого, дважды беглого раба. Мужчины коротко переговариваются на незнакомом ему языке, и все что остается — затаив дыхание наблюдать. Пара реплик, и наконец, этот нечаянный спаситель, кажется, обращается к нему. Слова так же неясны, но он считывает суть по мягкой улыбке. И более того — ему протягивают руку — ему, какому-то рабу, мальчишке без рода и племени? Не волокут силком, а предлагают пойти за собой? «Я же ничего не знаю о нем, кто он и откуда… Одежда дорогая, явно знатных кровей, господин, раз смог, не моргнув глазом, выложить кошель золота! И по мне видно, что я совершенно не стою такого, за столько берут троих, а то и четверых! Неужели…просто хотел спасти меня?! Так великодушен и добр… Может быть, в этот раз все будет иначе? Может быть, наконец, я найду свое место?..» Он всматривается в карие глаза, открытую улыбку, поднятые в вопросительном жесте брови. И отринув последние колебания, юноша вкладывает свою ладонь в протянутую руку. Вот где его нить наконец переплетается с другой, завязываясь узлом. Старик недовольно поджимает губы, сплевывая на землю. «Сдохнет по дороге этот рабчонок, как пить дать… И какой из Мстислава наследник, одно самодурство, ясно, зачем ему этот мальчишка», — хмыкает Осип, опуская руку в сумку и поглаживая стенку небольшой шкатулки, стоившей прилично для невнятности ее содержимого. Но вообще-то — вещь бесценная, хорошо, что этот глупый торговец едва понимал, что разменивает. «Еще немного времени, быть может, пара лет, найти нужных людей… И все изменится», — тонкие, ссохшиеся от лет губы расходятся в глубокой усмешке. И совсем скоро одна нить оборвется, а другая навеки свяжет себя со мной.