Галчонок

Из сумрака забытья его сознание вырывает неритмичный, слабый постукивающий звук. С глухим стоном Кощей раскрывает глаза, обнаруживая себя на полу. — Что я натворил… — едва шевеля губами произносит он, оглядываясь. Погром такой, словно по избе прошелся ураган, или целая орда воинов ее разнесла — пол усеян осколками, тут и там темные, уже высохшие лужи былых отваров и настоев, вся его нехитрая утварь так же перевернута и разбросана. «Ох, черт, как кружится-то», — поморщившись, Кощей садится, обхватывая гудящую голову руками и почти сразу сползает обратно на пол. Воспоминания о произошедшем вспыхивают в голове яркими, достоверными картинами, и никакого милосердия забытья его не посещает. «Все это не было кошмарным сном», — с горькой досадой хмыкает он, осторожно ощупывая руками разбитое лицо. Нос, кажется, вновь сломан, и по болезненной припухлости становится очевидно, что во всяком отражении Кощея встретят лило-синие переливы под глазами. Стук, вырвавший его из темноты, вновь повторяется. «Так лебедь клювом стучит», — приходит осознание в юношескую голову, и он таки поднимается на ноги, и отворив дверь дома, обнаруживает там нахохлившуюся, припорошенную снегом и явно подмерзшую птицу. — Это ты… Не ходи по избе, лапы поранишь, — тихо произносит Кощей, подхватывая лебедя с порога на руки, и осторожно ступает меж осколков обратно в дом. Птица, вытянув шею оглядывает помещение, а после тревожно взмахивает крыльями, но с рук не вырывается. — Да, выглядит плохо, знаю, — и его губы расходятся в призрачном подобии улыбки, — Подожди, давай сяду лучше… — от подъема на ноги перед глазами все плывет, и из глубин живота в горло пробивается тошнота, поэтому юноша осторожно сползает спиной по стене, — Я совершил такую большую ошибку, ты просто не представляешь, самую большую в жизни… «Как я мог так легкомысленно довериться ему?» — с глухой, пустой и одновременно бездонной тоской размышляет Кощей, скользя пальцами меж белых перьев, и знакомое ощущение на кончиках пальцев успокаивает, становясь ниточкой, удерживающей связь со здесь и сейчас, — «Почему подумал, что он скажет правду? Так глупо и наивно позволил разрушить все… Каждому своя рубаха ближе к телу, почему же я не учусь на своих ошибках?» Слез уже не осталось, и горечь оседает в горле сухим пеплом, мешающим вздохнуть полной грудью. «Быть может, не все еще потеряно?», — размышляет он, прижимая лебедя к себе плотнее, — «Он не прогнал меня, и не…убил, хотя мог бы. Как все выглядит с его взгляда теперь?», — сердце делает кульбит, сжимаясь в одну точку сплошной болезненности, — « Словно я все годы изменял ему, вел двойную игру… Любил на самом деле другого», — и этой мысли с его губ слетает нервный, почти истеричный смешок, — «Конечно, он в ярости». Лебедь начинает ворочаться на руках, привлекая внимание хозяина и намекая, что хватка тонких рук становится чересчур крепкой. — Надо тебе воды в корыто налить, — выдохнув, Кощей поднимается на ноги и вновь пронеся птицу через избу, аккуратно сажает ее в корыто: «Да и умыться было бы неплохо», — Сиди тут, ясно? За порогом он находит несколько горшочков с уже давно остывшей и замерзшей едой, которые не заметил, распахивая дверь для лебедя. Позаботившейся об том была Варвара — сгорающая от стыда и тревоги, силившаяся хоть крохой компенсировать свою ложь, исправить неисправимое. С недоумением нахмуриваясь, Кощей идет до колодца, набирая воду, и такое простое и мирское действие отчасти возвращает его в реальность. «Ладно, я все еще лекарь здесь. С этим разгромом можно справиться, хотя бы это я могу попробовать исправить», — думает он, вновь замирая на пороге избы, — «Уберу осколки, найду новую посуду. Все сухое соберу и переберу, свяжу в новые пучки. Мази тоже можно попробовать аккуратно соскрести, и надо поставить все настаиваться, что из долгого…» От задумчивой погруженности в методичный перебор травинок на полу его отвлекает скрип двери, знаменующий появления той, кого он в последнюю очередь ожидал увидеть на своем пороге. — Ты не приносил мне моих трав уже два дня, — медленно произносит княгиня, оглядывая помещение. Разумеется, Людмила была в курсе произошедшего, и отчасти любопытство толкнуло ее на этот визит — по лицу Мстислава было слишком очевидно, что и заикаться об этом вопросе не стоит. Но кроме того, ее служанка наотрез, почти до истерики отказывалась отправляться к Кощею сама: — Не велите казнить, госпожа, но я так боюсь идти к нему, говорят в тот день изба колдовская ходуном ходила! — тараторила побледневшая девушка. «Суеверная дура», — закатив глаза, думает Людмила, решаясь-таки дойти до лекаря сама, тем паче, что со слов слуг самому юноше в тереме было показываться то ли запрещено, то ли он сам не решался. — «Сожрет он ее что ли». — Да?.. Да, точно. Простите, — теперь рассеяно произносит Кощей, не имея сил удивиться, что княгиня сама явилась на порог его избы. «Черт, боже, о чем же я только думал вчера! Два дня? Получается, я так долго был без сознания», — тонкие губы вздрагивают в нервной усмешке, — « И что я тут с пола ей соскребу? Как мы теперь вообще перезимуем?! И если с ней что-то случится, Мстислав точно убьет меня!..». — Я…передам вам через служку к вечеру, хорошо? — торопливо произносит он, поднимаясь на ноги, — Или самое позднее завтра утром. У вас недомогание, жар в теле? — Нет, — женщина коротко мотает головой, — Тебе нужны слуги в помощь? «В помощь?..» — предложение Людмилы осознается им заторможено, смысл слов доходит с трудом. — Благодарю, — и внимательно всматривающаяся в лицо лекаря женщина замечает призрачную тень улыбки, — Я справлюсь сам с этим…небольшим беспорядком. Видеть людей Кощею было невыносимо, и будь у него сейчас возможность чувствовать, он испытал бы удивление от такого предложения из уст княгини, но все что сейчас хотелось — чтобы она поскорее ушла. Людмила, еще раз окинув избу пристальным взглядом, молча кивает. Еще совсем недавно разразившийся скандал доставил бы ей неимоверное удовлетворение, как и вид посеревшего, осунувшегося и потерявшего блеск в глазах юноши. Но теперь вид поверженного — да уже и не врага, слово даже ей самой было подобрать трудно, быть может, собрата по несчастью? — вызывал лишь опасливую тревогу. Что ж, угрозы Мстислава убить своими руками в случае измены оказались совсем не угрозами — и Людмила прекрасно понимала, отчего супруг в случае Кощея до конца не пошел, чай не слепая, прогуливаясь по саду, прекрасно видела летающего к лекарской избе сокола. «Первый сын, наследник, будущий князь…», — размышляя она, укачивая на руках мальчика с рыжим пушком на темени и зелеными, слава богам, ее глазами, — «Неужели ты будешь таким же, как твой отец? Будет ли у тебя выбор?» Само материнство, тяжелые и долгие роды перевернули все внутри. Не жаждала она больше супружеского внимания и любви, словно спала пелена с глаз. Не было больше сцен и претензий — богатые подарки на рождения сына она приняла со спокойной улыбкой на устах. «Перебесилась», — с удовлетворением думал Мстислав, принимая охлаждение за успокоение. «Ни к кому он не знает пощады», — размышляла женщина, шагая прочь от избы лекаря, ощущая при мысли о супруге тревожную неприязнь, — «Да и не верится мне, что тот изменял, так не сокрушаются лишь об открывшемся обмане… Не чисто дело». Кощей, оставшись один в избе продолжает свою работу, стараясь не позволять мыслям убегать далеко от того, чем были заняты руки: «Сейчас нужно сосредоточиться на этом», — твердил он себе, вынося из дома гору черепков, — «И слезами и стенаниями горю точно не поможешь, быть может, спустя какое-то время Мстислав остынет…». Перебор утраченного и сохраненного только множит тревогу Кощея — если сухие травы он с горем пополам скрупулезно собрал с пола, выцарапывая из всех щелей в половицах, то с мазями было хуже, а про жидкие настои и отвары и говорить нечего было, даром что сохранилось пара банок на самых высоких полках. «Нужно постараться найти все, что только возможно», — думает он, собираясь в лес на следующий день. Однако перед воротами, ведущими за забор терема, сначала к городищу, а потом и лесу, двое дружинников, сторожащих выход, смыкают перед его носом копья. — Не велено пускать тебя, — сухо роняет один из них, отводя глаза в сторону — мало ли колдун задурит голову, а его потом за нарушение приказа в лучшем случае высекут. — Не велено? — с недоумение переспрашивает юноша, отступая на шаг назад. — Да. Князь запретил, — твердо произносит второй мужчина. Замерший на месте Кощей еще несколько минут осознает произнесенные слова, а после, молча кивнув дружинникам, уходит в сторону терема. Ему приходится ждать несколько часов, прежде чем двери в приемную залу распахиваются. — Что, уже собирался за любовничком вслед, да не вышло? — широко и остро усмехается Мстислав. Голову Алексея он с плеч не сложил — много чести было бы за раба лишать жизни того, с кем раньше не один бой выстоял плечом к плечу. Но и оставаться при дворе, дружинник, разумеется больше не мог. — Ты сегодня же уйдешь прочь из моего княжества, — ледяным тоном произносит Мстислав, когда бывший соратник является по приказу, — Можешь взять своего коня и все, чтобы духу твоего здесь не было более. И тот, поколебавшись мгновение, молча кивает, опустив голову, потеряв последний шанс развернуть ситуацию иным образом. «А ведь он сказал, что я больше никогда ее не увижу», — и в груди мужчины болезненно колет, — «Значит, уже сбывается?». «Надеюсь он сдохнет где-нибудь по пути прочь от княжества», — с болезненной, на грани невыносимого яростью думал Кощей, разузнав позже о судьбе Алексея, — «Ничего не стоила его доброта ко мне, и кончилась, как только появился свой интерес». Но сейчас от хлесткой фразы Мстислава Кощей искренне теряется, ощущая как сердце уже в который раз падает вниз, словно бы и нет дна у этой дыры. «Он…думает, что я собираюсь сбежать? Что я хотел бы бежать с ним?» — с болезненной горечью мелькает в его голове, — «Хотя, с его точки зрения, это наверное закономерно». — Нет, это не так, я… «Они наверняка сговорились», — мрачно размышляет князь, — «Обрадовались, что не лишились жизни и мнили, что могут обвести меня еще раз». — О, разумеется, — сразу перебив, хмыкает Мстислав, тоном язвительным, в который раз демонстрирующим, что ни единому слову колдуна он не верит, — Я запрещаю тебе покидать территорию двора. — Но мне… действительно нужно ходить в лес, — все же, рискует настаивать Кощей, — Пока снега совсем не легли еще, выкопать некоторые коренья, собрать хвойное. Я же лекарь, иначе никак. «Я так и сгубил четверть, а то и половину запасов на зиму», — сглотнув в пересохшем горле, думает он, — «Мне бы вообще хоть что-то там найти». — Один ходить не будешь, — сверкнув глазами, жестко резюмирует князь, спустя паузу размышления, — С тобой всегда будут двое из дружины. И гривну железную обратно на шею оденьте ему, — бросает напоследок Мстислав страже у дверей, прежде чем повелительным жестом отослать растерянного Кощея прочь. И на следующий день ему действительно позволяют выйти за границы терема, под обещанным строгим конвоем. Юноше трудно настроиться, и два ошивающихся за спиной дружинника только ухудшают положение. То, в чем он в самый печальный день мог найти отраду и расслабление превращается в действие скорее изматывающее и мучительное. Мало того, что в холодной и покрытой первым снегом земле в принципе сложно что-то отыскать, так и присущая ему интуиция отказывает в помощи. Он ощущал это еще в избе, когда пучки скручивались далеко не с такой безмятежной легкостью как раньше, словно замолчали теперь травы под его руками, и приходилось полагаться на память, выуживая что и как он комбинировал раньше чуть ли не глядя. «Что-то не так», — с тревогой думает юноша, — «Я намного хуже чувствую лес». Раньше ему стоило лишь подумать о необходимом растении, и ноги сами несли в нужную сторону, руки с легкостью раздвигали кусты и находили самый затаенно растущий корешок. «Ладно, я справлюсь», — твердо приказывает он себе, отгоняя подступающую холодом в кончиках пальцев панику, — «У Ратко вообще никаких сил не было, и он был отличным лекарем! И не могли же они просто пропасть, Божен говорил, что сила не уходит. Быть может, все это из-за проклятья? Сбудется ли оно вообще?..». Он бродит меж деревьев до самых сумерек, игнорируя недовольные цоканья и бурчания замёрзших дружинников, набирая-таки чуть больше половины из того, что надеялся найти. «Разве ты не должна помогать мне?», — размышлял Кощей уже в избе, когда разложил коренья на столе и привычным жестом достал из пучка волос Иглу, — «Или я разочаровываю тебя не меньше, чем Мстислава?». Ночь приносит ему еще одно разочарование — попытка наведаться в княжеский сон, разузнать чувства и мысли, оборачивается мутным, невнятным нечто, в котором он даже не может понять, снится ему чужое или свое, и различить конкретных образов, не то что уж попробовать вложить нужное себе. «Это плохо», — с тревогой думает юноша, растирая ладонями лицо поутру, — «Раньше так легко получалось… Это от того, что я недостаточно сосредотачиваюсь? Надо стараться лучше? Или пока вообще не пробовать, поберечь силы? А князь ведь даже говорить со мной не хочет…», — и от этой мысли на груди холодной змеей сворачивается клубок нервной, отравляющей ядом тревоги. А спустя еще день Кощей выходит из кузницы с новым металлической гривной на шее. «Вот мне и кулон новый», — с горькой усмешкой думает юноша, касаясь пальцем тяжелого обода, лежащего на ключицах, очередного позорного свидетельства его падения в глазах Мстислава и иерархии княжеского двора. Он уже совсем отвык от этого чувства — предыдущую сняли, когда он пошел в подмастерья к Ратко, не гоже было лекарю при тереме, даже с его происхождением, ходить с рабской гривной. Юноша знал, что терем тут и там гудел осиным, роем, и все сдавленным шепотом обсуждали случившийся скандал. Кощей-то понятно, басурманин, колдун, но как Алексей мог так поступить с князем, тем, с кем рос еще отроком, бок о бок точил мечи в первых битвах? …Он их обоих соблазнил… Да как пить дать… И почему князь не казнил его?..И как он мог вообще посметь, как опорочить доверие… Иноземцам никогда нельзя доверять… «Хорошо, что они боятся меня», — отстранённо думал юноша, когда всякий раз проходя мимо группы людей он приносил за собой шлейф давящего молчания, — «Иначе совсем тошно было бы». Он чувствовал себя растерянным, опустошенным и обессиленным — едва находя себе место в рухнувшем настоящем и с трудом представляя туманное будущее. Мыслей о побеге в его голове не было — но не от того, что с каждым днем все глубже залегали снега, и не от того, что за ограду терема его по прежнему выпускали только с сопровождении двух воинов, и даже не от того, что предусмотрительно было бы не рисковать, затевая столь опасное предприятие, не чувствуя уверенности в ослабших и нестабильных силах. На дне расколотого сердца теплилась надежда, что не все еще потеряно, что раздробленную на осколки любовь еще можно собрать, сшить по стежкам, залечить и выходить. И в этом отречении от господской милости Кощей еще острее ощущал болезненно-высасывающую привязанность своего сердца — каждый случайный взгляд на Мстислава причинял боль, но не было ничего, чего бы он жаждал сильнее, чем увидеть родные черты хотя бы мельком. Длинные зимние вечера превращались в бесконечную агонию памяти — как княжеские руки обнимали его, как уложили на его вечно мерзнущие плечи шубу, обвили шею драгоценным подарком, как в самом начале взмахом меча спасли от гибели, перерубив рабские путы. «Он любил меня, пока я все не испортил, у нас ведь все было хорошо», — сглотнув, думал Кощей, сворачиваясь калачиком на лавке и прижимая исхудавшие от постоянных тревог ноги к груди — аппетита у него не было совсем, — «Я просто не смог сберечь это, а значит…все заслужил?». Ненависть и злость к Алексею и княжне осели на дно души, оставив после себя лишь печаль отчаяния, вины перед самим собой — если бы он не был столь наивен, столь доверчив, ничего бы не произошло. «Он поверил им, а не мне», — размышлял Кощей, всматриваясь через отражение мутного зеркальца на свое лицо, с которого постепенно сходили синяки, — «Значит ли это, что я делал что-то не так? Что у него были основания не доверять мне? Хотя что тут доверять, он просто поверил своим глазам…», — тот злополучный день отпечатался в его сознании в мельчайших деталях, и порой он возвращался к нему, с болью пересчитывая упущенные шансы. А что же сам князь? Разумеется, воздержанием Мстислав себя не мучил, но все случайные связи не насыщали. Они были неплохи, вполне сносны, эти мужчины и юноши, что без всякого сопротивления, а с большой радостью чтили за честь лечь под князя, но то подобострастие, с которым они смотрели на него не могло сравниться с тихой, искренней улыбкой уголками губ, с ласково-выжидательным взглядом лиловых глаз исподлобья. Проблема была в том, что каждый из них не был Кощеем — с его тонкими запястьями и щиколотками, длиной шеей, что так послушно изгибалась под губами, длинными ногами, которые юноша закидывал на его бедра — не мягкими и рыхлыми, как женские, а сухими и поджарыми. Не было у них и гладкого водопада длинных, черных волос, что так приятно было сгрести рукой, заставляя спину с выпуклыми позвонками изгибаться сильнее. Все иное все равно было не то — и это не то совсем не замечалось, когда в череде случайных связей для разнообразия он возвращался в руки нежные и всегда ждущие, знающие и угадывающие его желание лучше, чем он сам. И что же выходит, все это на самом деле не принадлежало ему? Было ловким, искусным притворством, сыгранной наивностью, ложным трепетом мнимой верности? И он оказался здесь обыгранным, обведенным вокруг пальца дураком? Никогда доселе Мстислав не думал о своем полюбовнике — уже, очевидно, что бывшем- так много, прокручивая в голове то один, то другой момент былой близости, что теперь раскрывались для него совсем с другой стороны. Робость и стеснение первых дней теперь мнились ему насмешливой игрой, каждое признание казалось расчетливым, продуманным шагом — неблагодарный Галчонок никогда не принадлежал ему и только ему, а всегда был слугой двух господ. «Вот же тварь, не лезет из головы», — с досадой цокал князь, в раздражении сплевывая на землю, — «Правда привораживает, что ли». На дворе он порой помимо воли сталкивался с Кощеем взглядом — и тот все с отчаянием ловил его, силясь найти в карих глазах хотя бы крошечный отблеск былого. Потеплело ли хоть на маковую росинку? Может ли он бередить свою душу надеждой? Спустя несколько недель эти переглядки кончаются тем, что Мстислав, намереваясь, как и все дни до этого пройти мимо, вместо этого бросает на юношу особенно злой взгляд, под которым тот невольно вздрагивает. Кощей торопливо отводит глаза, ощущая, как руки моментально холодеют, а все остальное тело бросает в жар. Дальше — скрип снега, и несколько размашистых шагов князь подходит к нему. И в первую секунду Мстиславу кажется, что он хочет лишь бросить очередную колкую и едкую фразу — найти к чему придраться, отчитать. Но само касание к суховатой от холода коже запястья моментально заставляет кровь вскипать, ровно как и часто вздымающаяся от волнения грудь юноши, бледное как снег лицо в смешении с пылающие совсем нездоровым румянцем щеки. Алое на белом — точно рябина на снегу, капли крови в молоке. Он ведь был виноват всем — и тем, что смел бросать на него взгляды, и тем, что порой не смотрел, был виновен своей покорностью, с которой принимал все наказания, выпадавшие на его голову, и так же был бы виновен всяким сопротивлением. Тем, что был так омерзителен и все равно желанен одновременно. Княжеские руки сильнее смыкаются на кощеевом запястье и поморщившись, он тянет его за собой. — Тебе же сырая конюшня всяко милее княжеских перин, — усмехается Мстислав, заталкивая юношу в помещение и захлопывая дверь. Кощей сперва оглядывается с растерянностью, сердце в груди колотиться, точно пичужка в клетке мечется, но князь быстро подсказывает ему, что нужно делать. — Твой лживый рот только на это и годится, — бросает он ледяным тоном, вцепляясь в юношеское плечо и принуждая Кощея опуститься на колени. Сглотнув, тот оледеневшими от тревоги ладонями расшнуровывает пояс, но трясущиеся пальцы едва слушаются, только разжигая злостное возбуждение мужчины, что с рыком сдергивает свои штаны, утыкаясь головкой в побледневшие тонкие губы. Юноша послушно раскрывает рот, расслабляет горло, принимая плоть глубоко в свою глотку, не сопротивляясь размашистым толчкам. Попытка уцепиться за бедра Мстислава руками, чтобы найти хоть какую-то опору кончается тем, что мужчина с рыком шлепает его по ладоням, запрещая себя касаться. «Надо просто перетерпеть это», — думает Кощей, ощущая от всего процесса дискомфорт душевный куда сильнее физического, — «Он же не будет злиться вечно, верно? Мне нужно найти способ…вернуть его доверие». Вторая рука князя прочно и цепко держит за волосы, не давая отстраняться, натягивая до упора кончика носа в завитки рыжих волос на лобке, и от чувства удушения в уголках лиловых глаз встает влага. — Раздевайся, — хрипло произносит мужчина спустя пару минут, отстраняя голову Кощея от своего паха. На улице откровенно холодно, а в продуваемой, старой конюшне ненамного теплее, но он все равно хочет обнажить его, увидеть еще более хрупким и уязвимым. Подгоняемый скорее злостью, чем страстью, Мстислав испытывал бурлящее в крови, бездонное в своей глубине желание мести за уязвленное мужское самолюбие. — Боишься замерзнуть? Так я согрею, — усмехается он, и в сощуренных, потемневших карих глазах, Кощей, до сих пор стоящий на коленях, не видит и капли тепла. «Если он все еще хочет меня, то быть может, все не так плохо?», — думает тот, утирая слюну с губ запястьем и поднимаясь на ноги. Мысль о том, что другой обладал этим стройным, гибким телом, так же имел возможность зарыться носом в шелковую, блестящую копну, наблюдать тонкие изгибы, мог касаться тонкой, нежной кожи губами, приводила Мстислава почти в животное бешенство. Как и этой мысли продолжение — что юноша все время пускал пыль в глаза, жарко выстанывал в одной постели, и наверняка еще жарче и пылче отдавался в другой. Поэтому берет он его грубо, грубее чем когда-либо — не дожидаясь даже, когда Кощей полностью выполнит его приказ, хватает юношу за руку, резко разворачивая к себе спиной, разрывая нижнюю рубашку прямо на теле. — Что, Лешка был понежнее? — рычит он на ухо Кощею, грубо раздвигая ягодицы и с плевком вторгаясь внутрь, — Или он под тебя ложился? Ты то, как выяснилось, по-всякому можешь! — и рык движется дальше, к шее. Укус, совершенно не претендующий на чувственность — глубокий, сильный, такой, словно бы мужчина хотел перегрызть ему горло. С уст Кощея в ответ слетает только короткий вскрик глубокой боли, который тут же давится в прикусе ребра ладони. Он больше не пытается переубедить, опровергнуть и от того, что знает, что всякое отрицание будет только разжигать злость князя, и от того, что горло сдавливает комок. «Такая ревность и ненависть… Это самый худший из всех способ чувствовать, что ему не все равно» — юноша, покрывшись испариной, упирается лбом в отсыревший, старый сруб конюшни, на самых грубых и сильных толчках вцепляясь ладонями в дерево, врезающееся под ногти саднящими занозами, — «Но это лучше, чем ничего?..». Из этой клетки не сбежать — в спину вжимается разгоряченное, злое тело, вбиваясь в него до вспышек перед глазами, одна княжеская рука смыкается кандалами на выкрученных запястьях, другая — крепко оттягивает волосы. Нет никакой необходимости держать его так сильно — Кощей не брыкается, не вырывается из цепкой хватки, лишь тихо терпит. Боль разливается по телу тут и там яркими всполохами, хлесткими вспышками, и если меж сомкнутых кощеевых губ и слетает стон, то он бесконечно далек от тех звуков, что Мстислав имел обыкновение извлекать из него раньше. Да и сам князь от происходящего едва ли получает удовольствие. В постели ему нравилось ощущать от партнера искреннее, неподдельное желание, ловить в глазах напротив восхищение и пылкое, растущие из достоверной страсти вожделение, и потому он едва ли понимал смысл овладевания силой, считая это низким, варварским признаком, и в дружине своего подобного тоже не поощрял. Однако и насыщения внутреннего происходящее князю тоже едва ли приносит — словно не вычерпать никаким ведром бездонный колодезь этой злости. Сжав ладони на теле еще крепче, Мстислав ускоряет темп, остервенело вбиваясь в юношу, все же упрямо намереваясь довести творимое до конца. «Это просто боль. Она пройдет», — вздрогнув Кощей, слизывая металлический привкус с искусанных до крови губы, ощущая, как спустя несколько минут меж бедер стекает горячее и влажное, — «Какая бы не была боль, она всегда кончается». О том, что у него останется, если и боль уйдет, юноша себе думать не позволял. — С такой шалавой, как ты, и удовольствие едва ли получишь, — цедит сквозь зубы Мстислав, отстраняясь от покрытого испариной тела. — Что мне нужно сделать, чтобы вы простили меня, княже? — тихо произносит он, оборачиваясь на мужчину и натягивая на заалевшие и посиневшие плечи рубаху, позволяя себе только едва заметно морщиться от саднящей боли в пояснице и руках. — Во-первых, не смей больше называть меня «княже». А во-вторых, с чего ты решил, что я собираюсь когда-либо тебя прощать? — зло и устало усмехается Мстислав, — Надеюсь, хватает ума понять, почему ты до сих пор при дворе, — сощурив взгляд, он подхватывает его подбородок, поднимая голову к свету. «И связался же», — морщится князь, — «Теперь не прогнать от себя прочь, ценный слишком, и смотреть на него невыносимо» — И тебе следует очень, очень, — мужчина выделяет эти слова особой интонацией, — постараться, чтобы не разочаровать меня еще больше. — Да, княж… князь, — едва шевеля губами отвечает Кощей, опуская голову. «А что будет если…у меня не будет больше получаться? Если силы пропадут совсем?..», — с множащейся в тревогой, пробивающей в груди свистящую дыру, думает он, провожая взглядом уходящего прочь Мстислава, — «Что будет со мной тогда?».