Галчонок

Моя любовь была выбором между бесконечным отчаянием и бесконечным унижением, и я предпочел первое, наивно полагая, что второе не придет следом. Она созрела медленно, я вырастил ее из воспоминания о том, чего никогда не было. Я закрыл глаза правде, и тогда она смогла сделать первый вздох. Она всегда приходила ко мне в алом покрове страсти и похоти, в которой ты облачил нас с самого начала, но я всегда мечтал видеть ее окутанной нежностью. Главным мечтам этой любви никогда не было суждено сбыться. На нее так часто смотрели с осуждением, презрением, страхом, недовольством, моя любовь нигде не могла быть принята, она скиталица и нищенка. Она всегда должна была быть позади, в тени, ей нельзя было гордиться, ее нельзя было выставить напоказ. Она мнила себя богачкой, подбирая с земли крошечные монеты твоего внимания. Моя любовь — храм, собранный из моих переломанных костей, его фундамент надежно скреплен отчаянием того, кого никогда не любили правильно. Моя любовь — жалкая побитая собака, которая ластится к руке, замахнувшейся на нее. Я был готов отдать ей все, я был жрецом капища лживого и пустого бога, но я бы вознес на алтарь весь мир. Моя любовь — маленькая и хрупкая бабочка, порхающая среди шторма, и она же уничтожающее все на своем пути дикое животное, готовое драться до последней крови. Но этой любви никогда не было достаточно того, что я мог дать, этого зверя невозможно накормить, ибо на другой стороне от этого чувства, там, где должны быть руки любящего, я всегда встречался с пустотой. Моя любовь — вечная погоня за ускользающей тенью, догнать которую невозможно. Быть может, нам надо быть лучше? Ты недостаточно стараешься. Нас с тобой всегда недостаточно — с тоской резюмировала моя любовь, но мы с ней никогда не сдавались. Она была моим маяком, моей путеводной звездой. Я верил ей больше, чем самому себе, и она завела меня во мрак. Но я бы лгал, если бы сказал, что это чувство заставляло меня видеть лишь лучшее в тебе. Мне не нужно было ни лучшего, ни правильного от тебя, ибо моя любовь была глупа и мудра настолько, что я был готов объять тебя во всей полноте тебя- от властолюбия до расчетливости. Моя любовь — драгоценная шкатулка, которую я лелеял, хранил бережно, сторожил как цепной пес, готовый разодрать каждому посягнувшему горло. На дне этой шкатулки всегда была пустота, и когда я открыл ее, это свело меня с ума. Моя любовь была нечеловечески сильной, и она уничтожала во мне человека. Я отдавал ей все, что мог отдать. С каждым глотком счастья, что давались мне, моя любовь принуждала меня выпить три глотка яда. Я глотал их с неистовой жаждой. Она истлевала, под шелковым покрывалом сгнивала ее плоть, но я отказывался сдернуть этот покров. Стой, подожди, давай попробуем еще раз — уговаривал я то ли мою любовь, то ли себя самого. Он же любит меня, кто будет любить меня, если не он? Тогда я еще не понимал, что любить так, как любил ты, намного хуже, чем не любить вовсе. Моя любовь всегда стремилась заглянуть в глаза твоей любви, но видела там лишь преломление твоего же отражения, она никогда не видела там нас. Она прощала все предательства и это делало ее бесконечным предательством самого меня. Она умирала так же медленно и мучительно, как я сам, высыхала по капле, пока я просто не мог поверить, что ты действительно обошелся со мной так. Это чувство стало торжеством моей глупости, наивности и безрассудства надежды. На пепелище этой любви, из почвы, сдобренной гневом, яростью, всеми чувствами, что рождаются, когда угасает последний светоч надежды, явился тот, кто о прошлом больше не жалеет, алча лишь крови. Моя любовь породила чудовище — но не была ли она сама им с самого начала?.. /// Мое чувство к тебе — вязкое и глубокое, терпкое и обволакивающие желание. Забродивший мед, стекающей медленной каплей по разгоряченной коже. Вспыхнувшее ярким пламенем при первом взгляде на тебя, это желание — опаляющее, слепящее солнце. Я хотел тебя так, как желают нечто диковинное, незнакомое и чуждое, что приятно приручить и сделать своим. Я хотел тебя так, как остро заточенный нож всем своим существом тянется оставить глубокий рассечений порез, что может зажить только шрамом. Я хотел тебя своим бунтом, торжеством своей властности, торжеством права не скрывать своих желаний — какими бы они не были. Я хотел тебя своей победой. Я хотел тебя трофеем удачной охоты, как зверь хочет вдохнуть сладкий запах прижатой к земле дичи. Я хотел тебя приходящим в свои руки добровольно. Мне многое правда нравилось в тебе — тонкость черт, податливость и пылкость, гладь волос, острота ключиц, умение держать нос по ветру. Мне до сладкой судороги в челюсти нравилось обладать тобой. Но больше всего прочего мне нравилось то, как ты смотрел на меня, как касался меня, и, хотя всегда можно было найти иное, оно лишь оттеняло силу твоей преданности. На самом деле порой я искал других, лишь чтобы не утопнуть в своем желании — показать и доказать себе, что ты не овладел моими мыслями полностью, что я всегда могу выбирать. Я хотел тебя как свое оружие, ценное, уникальное, неповторимое и безжалостное к врагам. Как то, что возносит меня самого на недосягаемую высоту. Я хотел тебя поражением других. Я хотел тебя как тихую гавань, пристанище, что всегда меня примет, перед которым можно не держать лица. С тобой так легко было чувствовать себя идеальным, лучшим, единственным. Мое желание было сильно, и но сослужило мне дурную службу. Но моя ли вина в том, что все это оказалось иллюзией? Моя ли вина, что это ты предал мое доверие? Что ты испортил все тогда, когда я подпустил к себе так близко, как никого раньше? Ты сам разрушил все тогда, когда я, уложив на твою шею драгоценный камень, я ощутил терпкое и сладкое удовлетворение от твоей радости? Моя ли вина, что по своей природе ты оказался опасен, чужероден нормальным людям? Я поддался на искушения, позволил этим лиловым глазам задурить себе голову, я проглядел угрозу. Еще в тот день, когда правда о твоей сущности раскрылась, и тебя приволокли, бросив к моим ногам, я должен был избавиться от тебя, но ты смотрел так пронзительно и жалостливо, ты разжигал во мне злость, досаду и все то же поцарапывающее душу чувство. Этот взгляд снизу-вверх, и язык, касающихся моих пальцев на твоем лице. Слабый, со следами крови на коже, такой неумолимо покорный, просящий, все в тебе — бурлящее в крови сладким огнем вожделение. Мое желание к тебе было слишком сильным, чтобы я мог отказаться от тебя — и ты знал это, разве не так? Разве не ты был тем, кто лгал мне с самого начала, водил за нос, использовал, чтобы занять невиданное для твоего происхождения положение? Это оружие вышло из-под контроля — и быть может, кто-то мог бы обвинить меня в том, что я не разглядел опасности раньше, что не понял, с чем имею дело с самого начала. Мое желание обернулось смертельной прогулкой по острию наточенного ножа — один неверный шаг и ты соскользнешь в пропасть. Смешно, что самое страшное, что я услышал за свою жизнь — не звон мечей над шеей, не стоны моих поверженных воинов, которых я своей же рукой привел не туда. Твои губы, говорящие мне слова любви — самое ужасающе из того, что со мной случалось, потому что никто в здравом уме не захочет подобного. Любовь, что превратилась в удавку на моей шее, в угрозу всему, что у меня есть, она обещала запереть меня в клетку, из которой нет выхода. Твоя преданность, обернувшаяся предательством, обвивала душащей змеей, готовой сломать хребет при всяком неверном движении. Ты, как я и желал когда-то, приходил в мои руки по своей воле, но оказалось, я приручил смертельно опасного зверя. За сладостью меда всегда скрывался яд. Все лучшее в нем лишь скрывало пелену тьмы, и я совсем не разглядел этого, привороженный блеском твоих глаз, мнимой невинность, ложной податливостью. Я позволил себя обмануть, и часть меня желала тебя, даже когда увидела правду, но… Но моя ли вина в том, что ты оказался чудовищем? Чудовищ любить невозможно.