Галчонок

В большой зале слышатся перешептывания, нелюди, в основном мужчины, кучкуются там и тут, бросая тревожные взгляды на высокие резные двери, ожидая, что они с минуты на минуту распахнутся, и войдет тот, о чьем появлении возвестили черные вороны, отправленные в каждый уголок нави. На балконе, нависающем над залой, стоит укрытая от глаз сумраком высокая фигура, с задумчивостью смотрящая на клубящуюся внизу толпу и мерно покачивающая в руках кубок. Твои подданные тебя заждались. — Разве они не ждали столетиями? — равнодушно пожимает плечами Кощей, отпивая вино, и окидывая стоящих внизу пристальным взглядом, — подождут еще немного. Ты просто боишься, верно? Кощей отмахивается от черного дыма, клубящегося меж ног, и следует от балкона прочь, вдоль длинных, запутанных коридоров. Тогда, почувствовав на языке сладкий, теплый вкус крови, он не смог остановиться до тех пор, пока не слизал с рук все до последней капли. Но и этого было мало — бездна внутри всколыхнулась в желании большего, и, подхватив из воды еще теплого лебедя, он раздирает когтями грудку, жадно вгрызаясь зубами в плоть. Кощей высасывает кровь, жадно глотая, издавая утробное, удовлетворенное урчание. В рот льется теплая кровь, и этот вкус кажется ему лучшим из того, что он когда-либо пробовал. Мы птицей не наедимся, тебе бы парочку людей сожрать, быть может, из тех, кто убежал в лес? К пограничью? — этот процесс прерывает звучащий в голове со всей бесцеремонностью деловитый голос. «Птицей…не наедимся?» — Кощей замирает, словно сбрасывая наваждение — и опустив глаза вниз видит в своих руках растерзанную тушку лебедя. На клыках — вкус крови и плоти вперемешку с птичьим пухом. Вздрогнув, он отплевывается, отбрасывая от себя труп, уже совсем не похожий на любимую, нежно выхоженную и лелеемую птицу. Гладь воды отражает перепачканное кровью лицо, расширенный узкий зрачок, затопивший лиловую радужку. «Черт!», — Кощей с громкими брызгами торопливо выбирается из озера, растерянно оглядываясь. Внезапно все чувства снова усиливаются — он слышит крики людей из городища, шуршание лесной живности смешивается в галдящую какофонию, запах крови бьет в ноздри, перемешиваясь с нотами влаги и сырости. Птичку жалко? Отбрось это, мы голодны, нужно хорошенько… «Хватит!!!», — и зажав голову руками, Кощей ощущает как сознание уплывает, контроль словно перехватывается, перед глазами все плывет, а руки и ноги становятся ватными. «Нет!», — и сам не помня себя, из последних сил он оборачивается птицей, памятуя, что в этой личине в голове было пусто и легко. Очнулся он уже перед этим самым замком — едва помня, сколько верст летел сюда и как, откуда узнал путь. Его встречают темные, уходящие высоко в небо своды, возвышающиеся колоссальной громадой. Высокие, тяжелые двери медленно распахиваются перед ним с громким скрежетом и скрипом, раскрывая мрачное и темное нутро замка. Кощей медленно переступает порог, оглядываясь. Запах пыли и спертого, долго не проветриваемого воздуха, ударяет в нос, завывающий ветер скользит в сумрачных глубинах. Это — сердце тьмы. Ее дом. «Мой теперь, получается?», — хмыкает он, — «Как-то запустело выглядит». И это говорит тот, кто жил в плешивой избенке? — с недовольством фыркает Чернобог — Коснись лучше стен. Кощей дотрагивается до шершавых каменных сводов, и в ответ зажигаются факелы, трещины в стенах стремительно зарастают, к побледневшему камню словно возвращается цвет. «Хм…», — Кощей отнимает ладонь от стены, всматриваясь в нее — острые когти, серая кожа и, очевидно, сила, пределы, которые ему еще предстояло исследовать. Из чистого любопытства он царапает когтем каменный свод — и серая крошка сыпется к ногам. Но замок сращивает эту небольшую трещину тотчас стоит ему отнять руку. «Интересно», — Кощей бросает взгляд в глубины, которые скрываются за поворотами и коридорами, — «Здесь, судя по размерам снаружи, можно днями бродить и едва все обойти». И он начинает осторожно двигаться вглубь, пока почти сразу не натыкается на длинные резные двери, что приводят его в широкое помещение с металлическим высоким креслом на постаменте. «Тронный зал», — резюмирует он без каких-то особых эмоций. И что, даже не подойдешь к нему? — кажется, в интонациях Темного Божества проскальзывает искреннее удивление. Кощей лишь равнодушно пожимает плечами — длинный зал с высокими потолками, мрачный и одновременно торжественный, звенел пустотой, и ничего здесь не привлекало его, и желания сесть на трон, покрывшийся пылью и паутиной тоже не возникло. — Он ведь меняется, верно? — эхо его никого голоса с хрипотцой разносится по длинным пустым коридорам, отбиваясь от стен. Да. Он всегда подстраивается под хозяина. Тебя принял весьма быстро… — А ты не недоволен? — устало усмехается Кощей, наобум толкая первую попавшуюся дверь. И оказывается в таком же большом зале, только совсем другого назначения — с темных стен в большую купель скатываются потоки журчащей воды, колонны обвивают лозы растений. «Да, это то, что нужно», — с удовлетворением думает он, проходя дальше и сбрасывая по дороге ошметки того, что некогда было одеждой. От купели исходит пар, и он с выдохом погружается в бурлящую, теплую, почти горячую воду, смывая наконец с себя кровь и грязь. «И что я теперь такое?», — думает он, окунаясь с головой и всматриваясь в мраморный потолок с мутно-серыми прожилками. А сам как думаешь? — на этот вопрос сразу отзывается голос внутренней Тьмы, отдающий одновременно и ехидством, и толикой раздражения. В ответ Кощей неопределенно хмыкает, вытягивая руку и всматриваясь в свою ладонь, увенчанную когтями. Выйдя из воды, он окидывает себя пристальным взглядом от макушки до пят. Тело тоже ощущается иным- словно даже ростом выше, уже не выглядящее таким худым и немощным, скорее жилистым и подтянутым, с проступающим сквозь серость кожи мышцами. Обернувшись, он бросает взгляд на спину, и перед его глазами — ровная поверхность, сетка побелевших от времени шрамов от плетей — следы его рабской, жалкой жизни — исчезли. — Почему этот остался? — медленно произносит Кощей, касаясь кончиком пальцев протяженного рубца, идущего от ключицы вниз, аккурат над сердцем. На долгую память — ехидно отзывается голос изнутри, — И его сделали особым клинком, покрытым особым ядом. «Такое не забудешь», — горько улыбается Кощей, и в уголках губ эта улыбка все больше походит на оскал, — «Никогда». Покидая купель, он исследует замок дальше, проходя вдоль многих комнат, большинство из которых пусты, но начинают меняться стоит лишь ему отворить дверь. Натыкается и на обеденную залу, длинную и широкую. Пройдя к столу, он замечает свернутую скатерть — и та в мгновение ока раскатывается, являя всевозможное разнообразие яств. Ароматная, сочная дичь и птица, свежие овощи и фрукты, пышный мягкий хлеб — раньше при виде подобного стола он изошелся бы слюной. Сейчас Кощей, склонив голову всматривается в еду, прислушиваясь к ощущениям, но едва ли что-то дергается внутри. Тебе не нужно больше есть в человеческом смысле, чтобы поддерживать существование. Но вкус ты еще чувствуешь. «Забавно», — коготь скользит по блюду с причудливым узором, — «Теперь могу вкусить все что угодно, только вот больше и не надо». Скорее от нечего делать подхватив румяное, наливное яблоко, он выходит из залы, и следующая комната, в которой он останавливается — круглое помещение, стены которые уставлены стеллажами с книгами. «А вот это уже интересно» — и впервые за все время, что он плутает по этому пустынному замку, в его глазах зажигается блеск. Раскрыв один из фолиантов, он сощуривает глаза, всматриваясь, в, казалось бы, незнакомое сплетение значков и символов, и через пару минут понимает, что они встают в стройный ряд, словно он всегда мог читать и говорить на этих языках. Это тебе не плешивый ведьмин лечебничек листать, — хмыкает Тьма внутри, — Можешь не благодарить. Кощеевы губы трогает тонкая, едва заметная улыбка — и он вытаскивает несколько томов с полок наобум, не выбирая и не вчитываясь, ощущая равный интерес и жажду поглотить все. В целом, все время он и проводит в библиотеке, едва покидая ее, не нуждаясь на самом деле ни в еде, ни во сне — листая книгу за книгой, раскручивая свиток за свитком. Но порой он обнаруживал себя в иных местах замка, но с трудом мог вспомнить почему и зачем явился туда. «Разве я был здесь?», — Кощей нахмуривается, растирая виски руками — голова время от времени начинает болеть, и эта боль размывает и застилает сознание. — Это делаешь ты? Что делаю? — голос внутри уклончив, и это только множит опасения. «Нужно больше понять о нем, и о том, что я с ним», — думает Кощей, и в ответ на эти мысли тьма внутри многозначительно молчит. Скоро здесь соберется много гостей — в один момент притихший было глас Чернобога врывается в мысли с интонациями настойчивой требовательности. — Зачем? — спустя пару минут вопрошает Кощей, перелистывая очередную страницу. Как зачем? Приветствовать своего князя. На твоем месте я бы внимательно посмотрел, кто явился в первых рядах, а кто задержался, а еще… «Боже, почему он просто не может умолкнуть», — с досадой морщится Кощей, растирая лоб рукой, — «И откуда они узнали? С чего он решил, что я собираюсь говорить с кем-то?» Ты сам их созвал, забыл? И что ты собираешься делать? — Тьма внутри перекатывается в бурлящем недовольстве — Сидеть здесь вечность в гордом одиночестве? Ты обещал своему князьку сжечь явь в огне, а мне- служить нави. Думаю, получится отлично совместить. — Хватит уже лезть в мои мысли, — с раздражением произносит Кощей, поднимаясь на ноги и подходя к столу и деля когтем короткую зарубку, — А ты обещал мне мести. И ты солгал мне. Спорный тезис. Твоя месть в твоих руках. — Знаешь же, что нет, — и лицо мужчины искривляется в глубоком гневе, смешанном с горечью, — Он будет жить дни Варвары, он будет жить мои дни… Хотя всегда есть вероятность, что снесут голову мечом в бою. «Но надеяться на это так мелочно», — с горькой досадой думает он, окидывая взглядом висящую на стене большую карту с потрепанными краями. Нынешняя граница земель нави — сжавшаяся в убогий комок на топких болотах и лесной чащобе. И былая — широкая, простирающаяся вдоль нынешних цветущих княжеств, в том числе и мстиславого. — Как вышло, что ты потерял все это? Долгая история, — огрызается голос внутри, — Былое уже значения не имеет. У тебя достаточно сил, чтобы выпихнуть людишек с земель, что по праву принадлежат мне. — И кто именно должен явиться? — спустя паузу протягивает Кощей, постукивая когтями по столу. Те, о ком ты прочел уже пару десятков свитков, — хмыкает голос — Точнее те, кто от них остался. Главы кланов, больших семей… Здесь пульсирует сила, и к ней будут тянуться нелюди. Ты вообще заметил, что в замок уже вернулись домовые, смахивают пыль там и тут? Самое главное — не прогляди Темную Мать и ее дочерей. — Темная Мать? Да, та, что породила ведьм. Большая сила, с ней следует считаться. — Ясно, — сухо роняет он, «Стоит понять, как все обстоит на самом деле», — думает Кощей, бросая еще один мимолетный взгляд на карту, — «Все это наверняка устарело, и лучше бы мне понимать, что будет стоять за теми, кто явится». Обернувшись вороном, он вылетает из распахнутого окна, окидывая свои владения пристальным взглядом с птичьего полета. Скрытной тенью он подслушивает и подсматривает настоящую жизнь нави — разрозненные поселения, теснящиеся на маленьких клочках, и грызущиеся меж собой за то немногое, что еще осталось, кланы, утратившие былое величие. Мелкая нежить и нечисть, живущая в худших частях леса, русалки, плескающиеся в жалких болотах и страшащиеся выйти к чистым озерам. «Сплошное запустение», — резюмирует Кощей, возвращаясь в замок, — «Бедность, голод, дрязги…». Поджав губы и сделав легкое движение ладонью, он воспламеняет огонь в камине, опускаясь в кресло напротив. У тебя есть шанс сыграть на большой доске. — Имея в арсенале убитых пешек? — хмыкает Кощей, растирая виски руками, — Какой смысл, если я не могу стереть с лица земли одно чертово княжество, то, что действительно хочу уничтожить. Сыграй тонко. Ты сам связал свои руки этой клятвой, что теперь разводишь жалобы? У твоего князька репутация так себе, слухи идут далеко и быстро, а когда ты начнешь уничтожать удел за уделом, быть может, он сам не удержит власть. — Общий враг объединяет, — задумчиво произносит Кощей, всматриваясь в пляшущее пламя. Просто начни и все. Прольешь первую кровь- войдешь во вкус. — Думаю, торопиться не стоит. Так или иначе, черные ходят вторыми. Он ощущает, что этот ответ Темной сущности не нравится — но уперевшейся взглядом в одну точку внутри всполоха огня, Кощей отступать от собственных решений не собирается. И теперь, только спустя несколько недель он следует по коридорам своего замка почти готовый впервые увидеть тех, из которых соберет свое войско. Кощей идет от приемной залы прочь, и коридоры быстро приводят его к нужной комнате. Могу понять, но никто из них не знает, в какой грязи ты валялся. Оставим этот постыдный секретик меж нами. Однако второго шанса на первое впечатление не будет, не смей показать страха, неуверенности или слабости. Ты — Князь Тьмы, но тебе еще предстоит доказать свою силу. — Все боги такие утомительные или только ты? — хмыкает Кощей, проходя в большие покои, двери в которые послушно распахиваются перед хозяином сами собой. Ты, конечно, можешь говорить что угодно, но я же тебя насквозь вижу. — А тебе самому не надоело? Быть может, выползешь уже, заживешь своей жизнью? — скалится Кощей, переводя взгляд в зеркало. Оно отражает ему лицо — с чертами острыми и резкими, худое, кому-то оно вообще может показаться осунувшимся и усталым. Что плещется сейчас на дне его глаз? Задумчивость или колебания? Все еще непривычно, все еще странно — и этот пустующий бесконечный замок, и собственное отражение в зеркалах, и бьющие в прямом смысле в висок ожидания тьмы, и не менее неопределённые собственные желания. В груди продолжало терпко и горько свербеть и тянуть, и то болела совсем не плоть. Кощей запрещал себе думать об этом, запирая всякое чувство глубоко внутри, сбегая в бесконечное изучение новых и новых страниц, отрисовывание сложных рун, пробы заклятий, которые раньше казались немыслимыми. Магия сливалась с ним быстро, входя в омертвелую плоть и темную душу как влитая, умножаясь и расширяясь не по дням, а по часам, постепенно не избавляя от боли, но внося что-то помимо нее. «Так или иначе, пора выйти к ним», — думает он. «Знаешь, есть один народ, мужчины которого красят лицо, когда выходят на войну. Глаза, губы, щеки… Создают маску, чтобы враг не узрел истинного лика…», — и в голове всплывает далекое, сейчас уже действительно принадлежащие совсем другой жизни воспоминание, и нахмурившись, Кощей отгонет его прочь. И все же, склонив голову на бок и сощурив глаза, он в задумчивости барабанит когтями по столику. «Что ж, это неплохо оттенить», — и руки берут кисть, окуная в маленький, услужливо возникший по его желанию пузырек и подносят к глазам. Он словно собирает этот образ, что должен явить главам кланов нежити и нечисти, по частям — что-то подхватывается из прошлого как неочевидная, хрупкая, но все же опора, что-то перенимается из настоящего, но еще не осознанного как полностью принадлежащее ему. А имя-то кстати, что, это оставишь? Каким возлюбленный — и щепоточек тьмы опускается до бархатного ехидства - нарек? Или вернешь настоящее? Можешь выбрать любое вместо него. «Нет у меня никакого настоящего имени», — думает мужчина, создавая затемненное облако на веке, — «И прошлого у меня никакого нет, для них уж точно». В обрамлении глубоко синих, почти черных теней взгляд становится жестче и выразительней, усталость прячется за фасад. — Оставлю это, — твердо и холодно произносит он, — Кощей Бессмертный — сносное прозвище для Князя Тьмы. Да, звучит неплохо, но в том ли причина? «Когда они будут умирать, они будут умирать с этим именем на устах, передавать его, дрожа от страха и ужаса», — думает мужчина, осторожно подтушевывая темную краску вокруг глаз, — «И быть может пройдут годы, и многие забудут, что был когда-то мальчишка Кощей, но он будет вспомнить, будет помнить каждый день украденной жизни всякий раз, когда слышит его, а совсем скоро услышат все». И сам он не хотел сметь забыть — словно боль, вложенная в это имя, должна оставаться нетленной памятью, гарантией незабытья, напоминанием о невозможности прощения. Отложив в сторону кисть, Кощей подхватывает из тяжелой малахитовой шкатулки золотые серьги, вдевая их в уши. Руки по привычке закалывают волосы на затылке — но уже не Иглой, а обычной заколкой. — Нечисть и нежить ведь выше среднего человека, верно? — задумчиво протягивает Кощей, вспоминая череду фигур в парадной зале. Рога, хвосты, клыки и когти — вереница существ, что должны склонить перед ним головы. Или он должен заставить их склонить? Подхватив со столика тяжелое золотое ожерелье, укрывающее грудь, он защелкивает его на шее — пусть будет одно яркое пятно в веренице черного. Тонкие пальцы на долю мгновения проскальзывают меж желтых пластин, создавая едва слышный звон. Не кольчуга, но раны прикроет — и не только скрываемые слоями тканей. Смотря какая, та, что лесная-водная часто и мельче, домовые да лешие… Но в основном да, средний упырь или волколак выше и крупнее человека. Отойдя от зеркала, Кощей подходит к большому кованному сундуку — из него так же, как и из скатерти самобранки можно выудить все необходимое. Поколебавший несколько мгновений, он достает длинный плащ, и взгляд его цепляется за сапоги из темной кожи с высоким каблуком. «Я буду отличаться от них всех», — размышляет он, вытаскивая и их, — «Единственный в своем роде…». — Как ты выбирал себе наместников раньше? Чередовал, — туманно протягивает голос тьмы внутри, — выбирал лучших из лучших. — Но кажется последний лучший тебя подвел, верно? — хмыкает Кощей, проскальзывая когтями, по крышке сундука и захлопывая его, — Раз твое царство в таком запустении. Тебе повезло, сделать все еще хуже будет непросто, — шипит Тьма, — И теперь это и твое царство. «Да…», — Кощей издает неопределенный смешок, — «Прекрасный подарок, я уже успел оценить». В тебе маловато благодарности — оскаливается голос — Не забывай, с какого дна я тебя подобрал. — А что же будет, если забуду? — Кощей набрасывает на плечи тяжелый плащ, обитый мехом по вороту. Несмотря на беспрерывно полыхающий в комнате камин, каменный пол, так же источающий тепло, ему все время было холодно, и от того он зябко кутается в него, и с этим холодом, исходящим теперь из сердцевины его сущности, едва ли можно было что-то сделать. Словесного ответа в голове не всплывает — зато он приходит резкой и распирающей череп болью в голове. Не думаю, что ты хочешь проверять. «Ничего, я и с этим разберусь», — думает Кощей, бросая последний взгляд в зеркало перед тем, как выйти из комнаты. Незнакомец оттуда смотрит холодно и даже надменно, и с удовлетворением кивнув ему, новоявленный Князь Тьмы ощущает себя готовым предстать перед подданными. … — Какого черта мы так долго ждем? — длинный волчий хвост ударяет о стену, передавая раздражение своего обладателя, — Почему он не указал в письме никаких подробностей, для чего вообще собрал? — Для того, кто держит свой клочок земель в самом запустелом состоянии, вы больно бодро задаете вопросы, Азарий, — и в ответ на это в зале раздается насмешливый голос с хрипотцой, исходящий от сумрака одной из колонн. Все взгляды резко оборачиваются на него, а оборотень растеряно осекается, растягивая губы в кривой улыбке. Почему Князь не вошел в зал совета, как полагается через парадные двери, собрав поклоны? Сколько он уже здесь, что успел услышать? Что от него вообще можно ожидать? И кто он такой на самом деле? Кощей окидывает присутствующих спокойным, быть может скучающим взглядом, так, словно эти лица не новы для него, а видены тысячи раз до этого. Сглотнув, ближайшие к нему нелюди торопливо опускаются в глубоком поклоне, а следом за ними и все остальные. От этого мужчины, что предстал перед их взорами, исходит плотная, тягучая темная энергия, которую оставленная столетьями навь не ощущала давно. Неплохо. «Оставь свои оценки при себе, будь добр?», — мысленно цедит Кощей, подавляя и накатывающее раздражение, и тонкие отголоски волнения. — Что ж, думаю каждому из вас есть, что мне рассказать, — протягивает он, выступая из тени и проходя к широкому овальному столу, — О том, почему позволили своим уделам так опуститься, и как далеко вы готовы зайти, чтобы вернуть утраченное вашими предками… … Женщина, криво укутанная в мокрые от дождя, испачканные грязью одежды, уже давно ощущает, словно бы нечто следит за ней, но бежит, не оборачиваясь, стараясь подавить бурлящий внутри страх. Тут и там скрипят деревья, несколько раз она слышит короткое воронье карканье, и в один момент ее заставляет замереть громкий хлопок крыльев. — Здравствуй, Людмила, — из тишины раздается вкрадчивый, слегка насмешливый голос, в котором она отдаленно различает знакомые когда-то интонации. Обернувшись, она видит в сумраке очертания высокой фигуры, что делает к ней шаг: «Значит это правда… Это действительно он». В длинном плаще, обитом черными перьями, перед ней, безусловно стоит Кощей — совсем не убитый и не схороненный ее супругом. — З-здравствуй, — едва шевеля губами произносит она, прижимая к себе сына крепче. — Что, сбежала от муженька? — насмешливо протягивает Кощей. «Это можно использовать в свою пользу», — он с удовлетворением с хлестким звоном потирает коготь об коготь, — И почти забрела на земли нави. «Нужно четче очертить границу», — думает он, — «Не должно быть никаких серых земель больше». — Пришлось, — коротко отвечает она, внутренне сжимаясь. — Да, понимаю. Не смог удержаться, очень захотелось увидеть его лицо. Правда, я так и не понял, кто его разочаровал в этот момент больше — ты или я, но было ужасно забавно, жаль, что ты не видела. Людмила растягивает губы в нервной, подрагивающей улыбке — у нее насчет откровения полюбовника было иное мнение. В тереме полная сумятица — все выбежали на улицу, начался пожар, что пошел с кухни, от того, что кухонные девки, испуганные происходящим, бросили полурастопленную печь, тут и там раздаются крики, люди испуганы нечестью, ворвавшейся в самое сердце их княжества. А она стоит во дворе в окружении той части дружины, что не разбежалась, и окружила ее, защищая. — Это ты! Это из-за тебя он вернулся, — кричит Людмила взлохмаченному Мстиславу, что выбегает на улицу с ошалелым, перекошенным и окровавленным лицом. — Заткнись! — шипит тот, окидывая ее сверху вниз взглядом, полным кипящего гнева и презрения, что на самом деле маскирует тотальную растерянность и страх, и от того, чтобы отвесить супруге мощную оплеуху его удерживает плачущий на ее руках сын, — Уведите ее в покои и заприте. Живо! — рычит князь, и этому приказу подчиняются. Ее запирают в комнате, и проходит три дня, прежде чем князь находит время, чтобы явиться к неверной супруге — все ж таки, это одна из меньших проблем на данный момент. Мстислав в несколько шагов преодолевает расстояние от двери до постели женщины, резко хватая ту за волосы. Людмила взвизгивает, пытаясь отбиться, но сильные руки скручивают до синяков, пресекая почти всякое шевеление — князь прижимает ее к перине, резко задирая косу от шеи. Да, точно, маленькая родинка, прячущаяся за мочкой уха. — Спала с ним, значит, — рычит мужчина, сдавливая руки на запястьях до короткого вскрика с женских уст, — А с кем еще из слуг?! До конюха добралась или его хватило?! На самом деле он сам с трудом мог различить, на кого гнев его был сильнее — на полюбовника или супругу, но быть может, на обоих в равной степени. От обвинения в том, что и первенца понесла Людмила не от него, Мстислава удерживает только то, что сын пошел в масть — рыжий, кареглазый, со всей очевидностью его княжеская кровь. «Он знает!», — только и мелькает в голове женщины, когда Мстислав переворачивает ее спину и мужская рука замахивается для удара. — Не смей! — вскрикивает она, закрывая лицо руками, — Я дитя вынашиваю, не смей! — От кого?! — замерев, низким голосом хрипит князь. — Да кто ж уразумеет, — Людмила не может удержаться от коротко смешка, все же испытывая помимо страха тонкое чувство удовлетворения, — Вот родится, поглядим по темечку — рыжий или вороной, княжич, али колдовской ублюдок. Разумеется, это было ложью — свои травы княгиня пила исправно, боясь новой беременности и угрожающих смертью родов как огня. «Сучка», — шумно, с гневом выдохнув, Мстислав замирает на долю мгновения, всматриваясь в испуганное и одновременно наполненное отчаянной дерзостью лицо супруги. — Будешь в тереме до родов, из горницы — ни ногой, Изяслава отдадут кормилице, — цедит он сквозь зубы, опуская свою руку, — А как родишь — поглядим, если сын мой, то верну тебя к твоим братьям и отцу с позором, а если нагуляла — убью сначала ублюдка, а потом тебя. «Это выиграет мне время, но совсем немного», — думает женщина, растирая горящие запястья, и провожая взглядом удаляющегося супруга — «И действовать нужно быстро, пока в суете все не устаканилось». Однако случай предоставляться далеко не сразу — только спустя несколько месяцев, когда уже начинают появляться вопросы к ее слабо растущему животу. Грозовая ночь, в которую стража вокруг терема не так зорка, обманом выкраденный от кормилицы сын, разорванные на лоскуты простыни, скинутые в тюк благодарности — и вот она стоит в лесу, стремясь обойти терем и городище, и те ближайшие земли, где Мстислав может найти ее в мгновение ока. — Мне стоило тогда послушать твоего совета, — протягивает Кощей, и от этой реплики женщину словно льдом обдает, — И дать князьку сдохнуть в свое время. Кстати, как он там поживает? — Поседел на пол головы от общения с тобой, — несмотря на страх, Людмила не удерживается от злорадного смешка, — И лишился половины городища и войска, люди боятся проклятий восставшего из мертвых колдуна, и гнева светлых богов за то, что Мстислав вообще связался с тобой. Хотя то, что он остался жив, вносит сумятицу… Кощей, сощурив взор,всматривается в лицо напротив, отчетливо считывая неозвученный напрямую, но мучающий самыми страшными предположениями княгиню вопрос. «Если он не убил его, не сжег весь терем вместе с нами, что же он хочет сделать? Что будет хуже смерти?», — сглотнув, думает она. — А ты куда держишь путь теперь? — легким тоном вопрошает Кощей, совсем не собираясь развеивать или углублять опасения собеседницы насчет судьбы княжества. — Куда-нибудь, — на выдохе произносит она, плавными, но скрывающими глубокую нервозность движениями раскачивая кулек в свои руках. Четкого плана у нее не было — возможным решением было бежать домой, уповая на защиту братьев, но то был путь не ближний, да искать там станут в первую очередь, а Мстислав мог опередить ее, оговорив перед родными. Кощей, коротко усмехнувшись, делает шаг к женщине, и той стоит больших усилий удержать себя на месте и не отшатнуться. С такого расстояния отчетливо видны и нечеловеческие зрачки, и серый цвет кожи, и длинны когти. — Я могу обратить тебя и забрать в навь, — протягивает он, всматриваясь в хорошо затаенный страх на дне зеленых глаз, — Мне не помешают толковые приближенные слуги. Но без Мстиславого отродья, — и холодный, нечеловеческий взгляд с раздражением и презрением опускается к младенцу в ее руках, — Это вообще не должно было выжить в родах. «Он убьет нас обоих, если я откажусь?», — с отчаянием думает она, невольно отступая от веющей холодом фигуры на шаг назад. — Да, но выжил же, и я помню, что только благодаря тебе, как и я сама, — тихо произносит она, прижимая к себе сына, — Это очень щедро с твоей стороны, но я …я не могу его оставить, пусть даже это и глупо. — Материнские чувства так сильны… — сощурив глаза протягивает Кощей интонацией, в которой его собеседница едва ли может разлить все скрытые оттенки чувств. Людмила в ответ неловко улыбается, прижимая к себе сына. Внутри все замирает, покрываясь коркой холодного страха — бежать бесполезно, ибо существо напротив при желании нагонит в один миг. И слово лишнее молвить она тоже боится, опасаясь вызвать гнева, раздражения или просто выразить случайное непочтение к тому, кем стал когда-то отчаянный и преданный слуга. — Пожалуйста, — едва слышно шепчет она, без сомнений отбрасывая всякую гордость и опускаясь на холодную землю на колени перед сущностью, силу которой едва ли могла объять разумом, но прекрасно ощущала всей поверхностью кожи, — Я умоляю тебя, пожалуйста, просто дай мне уйти. Кощей, коротко усмехнувшись, невесомо проскальзывает когтем по женской шее, поднимая подбородок Людмилы выше и заставляя смотреть в свои глаза: «Интересно, а в эту клятву входит убийство его отроков? По сути, они тоже принадлежат княжеству, наследники… Или это только о землях, на которые я не смогу напасть?» Хочешь рискнуть? — с энтузиазмом хмыкает молчавший до того голос. «А ты хочешь, чтобы я рискнул, верно?», — внутренне оскаливается Кощей. — Что ж, в таком случае тебе лучше бежать подальше с этих земель, пока еще есть такая возможность, — в конце концов произносит он, отпуская лицо Людмилы, проводя перед тем над ним ладонью, — Они не узнают тебя. «Ведь если Мстислав никогда не найдет их, я смогу приписать все это себе», — с удовлетворением думает мужчина. — Спасибо! — шепчет она, склонив голову, чувствуя, как по спине прокатывается ледяная испарина, — Спасибо! И торопливо поднимется на ноги, не чуя под собой земли от облегчения. — Не стоит благодарить за это, Людмила, — Кощей на это смотрит с легкой, снисходительной насмешкой, как и на то, как бывшая княгиня торопливо, почти бегом движется в противоположную от него сторону, — Ты никогда не сможешь вернуться, и сын твой князем не станет. — Будет война, верно? — внезапно замерев и обернувшись, спрашивает она, всматриваясь в холодные лиловые глаза. Повисает продолжительная пауза, и в конце концов ответом ей служит лишь приносящая леденящий ужас широкая и мрачная улыбка, от которой женщина невольно вздрагивает всем телом. Тут даже слов не нужно — она понимает все без них. «К братьям тоже нельзя», — резюмирует Людмила, — «Надо на корабль и за море подальше от всех окрестных княжеств». Кощей, проводив взглядом скрывающуюся в сумраке фигуру, взмахивает рукой, подзывая ворона, что сидел на дереве неподалеку. — У меня есть для тебя поручение, — произносит он, одновременно вырывая из крыльев птицы одно перо: «Что ж, это должно весьма задеть его достоинство, глупо не воспользоваться возможностью… Князь без наследника, с уведенной супругой — что за посмешище». И тонкие губы расходятся в широкой, хищной усмешке. На следующее утро слуги дрожащими голосами доложат Мстиславу, что супруга его пропала — нет Людмилы ни в светлице, ни где-либо на женской половине терема, да и в нем в принципе, хотя стража и ручается, что женщина из комнаты не выходила. Нигде нет и маленького Изяслава — люлька в детской пуста, а торопливо приглашенная кормилица задушена. Только на подушке княгини находят длинное и больше, молчаливое в своей многозначительности черное воронье перо.