Галчонок

— Там, где был удел Михайло, все сожжено — все, до последнего дома, и все убиты, дети, женщины, старики! Те двое что сбежали, ополоумели от увиденного. Но это еще не самое страшное!! Три седмицы минуло, туман снова опустился и выступило навье войско — а там Венцеслав, представляешь?! Младшой брат Олега, и за ним половина дружины, и у всех глаза красные как угли, лица белые как мел, а во рту клыки! А сам этот Темный Князь… На этот моменте Мстислав уже не выдерживает, поднимаясь со своего места и выходя прочь от сборища князей, что с побелевшими от страха лицом слушают рассказ о том, что, судя по всему, ждет каждого из них. По имени новоявленную тварь, благословлённую восставшим из тлена Темным Богом, не так-то часто называют — и быть может он единственный и знает это настоящее имя. То, что оставшимся при его дворе называть было запрещено, и не чтобы не накликать беды с навьей стороны, а чтобы не пролить гнева княжеского. После столь яркого появления нежити в тереме Мстиславу пришлось несладко — терем частично погорел, толика людей просто разбежалась в страхе, а перед другой приходилось держать осанку и голову востро, восстанавливать утраченное доверие и авторитет. И слухи о том, что сумрак идет именно из его княжества, тоже побежали быстро — и это привело к тому, что часть поселений стала торопливо и суетно искать другого покровителя. Но с этим Мстислав знал, как обойтись — взять в кулак себя и остатки дружины, где-то брать мечом, где-то обивать пороги с дарами и обещаниями. Была еще иная беда- сны и образы, приходящие ночью мучили и тревожили, забираясь темными паучьими лапами на дно души, и вот перед ними князь ощущал безнадежную злость. Словно после той страшной ночи затаенная правда, похороненная в дальних сундуках вдали от совести, вырвалась и отказывалась скрываться обратно. Это были самые разные кошмары — порой в них приходил его отец и брат, смотрящие молча, укоризненно, покачивающие головой. — Я не хотел, чтобы ты погиб! Отец, это неправда! Это не моя вина — он пытается оправдаться, но никакого ответа не получает, и его почившая семья просто уходит, оставляя Мстислава одного, и любая попытка догнать бесполезна. — Конечно же твоя, — холодно и сухо резюмирует скрипучий, ненавидимый им голос, и обернувшись, он видит за спиной Осипа, а потом все погружается во мрак. — Неужели ты потеряешь все, что я создавал годами? — он слышит в голосе отца ту самую интонацию разочарования, что по мгновению ока заставляет ощущать себя полным ничтожеством. — Когда придет навь, защитишь ли ты княжество? — а Осип скрипит на ухо ехидно и колко, — Он бы справился лучше — и старец кивает в сторону, на стоящего Мирослава, по чьим рукам текут ручьи крови. Но чаще всего, почти всегда это был Кощей. Мягкий, ласковый, из того прошлого, где все было просто и понятно, согревало жаром и пламенем. И во снах этих забывались ужасы настоящего, и словно как прежде — гибкое, жаркое тело, тихий смех, тонкие руки, обхватывающие его крепко, не желающие отпускать. А потом, в один момент поцелуй оборачивается укусом, руки на спине — раздирающими его плоть когтями, с громким, злобным смехом мертвая тварь прижимает его к себе, не давая вырваться. Были и другие сны — в которых он помнил, что есть эта сущность на самом деле, но не мог умертвить, избавиться от него. Мстислав укладывал руки на длинную шею, душил в неистовстве, и все, что делал от чего-то особенно хрупкий темноволосый юноша в этих наваждениях — не отрываясь смотрел в его глаза. Он волок послушно следующего за ним слугу за руку к озеру, топил — и тело уходило под воду, но стоило князю обернуться, как Кощей вновь возникал рядом, мокрый, покрытый илом, вглядывался тоскливо и печально. — Княже, почто вы? — едва слышно вопрошал он, протягивая руку и Мстислав просыпался в холодном поту. Была особая мука в том, что к нему приходили оба образа бывшего полюбовника. Словно Кощей разваливался в его голове, раздвоившись на две части — одну из них все его существо жаждало уничтожить, а другую все так же желало самыми глубинами души. Будто бы все еще где-то жил мальчишка с пронзительными лиловыми глазами и приносящий ужас Бессмертный не сливался в княжеской голове в одно окончательно. Быть может, от того, что для этого слияния необходимо было признать, что отчасти он и породил это чудовище, что неведомым образом смогло короновать себя над навью, поднять полчища нелюдей, и стирать с лица земли княжества один за одним с той же легкостью, что когда-то лекарь при его тереме вываривал целебные настойки и отвары. Но хуже всего было если, желая избавиться от этих наваждений, и особенно перепив, на утро обнаруживал в постели рядом с собой нечто хотя бы отдаленно напоминавшее былого полюбовника. А такое случалось чаще, чем ему хотелось, хотя он намеренно выбирал иное, чуждое и другое — светловолосых, с местными чертами лица, отличающихся станом и повадками. Но стоило по-настоящему отпустить контроль — а туго натянутая внутри нить напряжения и ежеминутное ожидание нападения время от времени норовили вырваться– и привычно забывающийся в страсти и браге князь раскрывал глаза рядом с кем-то обладавшим черной гривой, то вытянутой жилистостью, то тонкостью запястий и щиколоток в сумме с восточным разрезом глаз. Благо, точного совпадения достичь невозможно — ибо это более не собираемая в единое комбинация. Всякий раз, когда такое случалось, Мстислав торопливо отстранялся с выражением отвращения на лице, не находя внутри себя ответов, как мог вообще взглянуть на подобные черты, оставляя своих случайных полюбовников в недоумении. Он просто не мог позволить себе признать, что ищет и не может найти то же самое чувство, которое ощущал, видя свое отражение в чужих глазах, притягивая жадно и преданно льнущее к нему тонкое юношеское тело. …тот колдун столь красив, что ты и сердцем к нему привязался.. — мимолетная фраза, брошенная Святогором теперь словно злобное, насмешливое эхо. Он был так зол, он был в бесконечной ярости всякий раз, когда думал о том, что это не принадлежал ему по-настоящему, и слова пришлого князя резанули остро, вся его сущность взбрыкнула против этой мысли — Нет, я ничего к нему не чувствую. Нет, я ничего к нему не чувствую — и он всаживает клинок в грудь того, кто еще пару минут назад обернулся на него со взглядом, полным хрупкой, затаенной надежды. Ведь ничему из этого нельзя доверять — этот басурманин предоставил более чем достаточное количество доказательств того, что опасен, а о происходящем сейчас и говорить нечего. И просыпаясь в леденящей испарине от короткого, тревожного сна, Мстислав едва ли мог сказать, какие из этих снов он ненавидит больше — в которых его терзает прошлое или настоящее. «И в правду, есть вещи похуже смерти. Когда-то я дал кров чудовищу, привез в свою землю, и теперь оно несет огонь и гибель», — морщился Мстислав, опрокидывая чарку за чаркой, — «И оно спит и видит день, когда растерзает меня, обратит всех моих людей в своих тварей». И вещи хуже смерти дышали в спину, нагоняли по пятам — союзники его княжества таяли прямо на глазах, и от того он, опасающийся встречать навь один на один искал их там, куда бы раньше и взгляда не кинул. — Пойдешь за хана степняков, — произносит он в один день, входя в горницу сестры. — Но они же дикари, — отчаянно восклицает княжна, с ужасом вспоминая рассказы об обычаях тех, кто ведет кочевую жизнь, не оседая на твердой земле. — Раньше надо было думать, — сухо и жестко произносит Мстислав, смотря на сестру сверху-вниз холодным взглядом, — Тебя осмотрит знахарка, чтобы точно удостовериться, что не порченная и не опозоришь меня. «Если он тогда говорил правду…», — рассуждает князь, наблюдая за тем, как глаза сестры наполняются молчаливыми слезами, — «То она подставила его, породив раскол меж нами. И еще смела загуливать с дружинником, моим собратом…». — В конце концов, есть ведь доля и твоей вины в том, что сейчас происходит, а сестрица? — обернувшись на пороге горницы, словно невзначай роняет Мстислав. В ответ княжна заходится отчаянными, глухими рыданиями, роняя голову на локти. «Слезами делу не поможешь», — мрачно подводит итог всему князь, не желая тратить силы на склоки с сестрой, от которых все равно толку в нынешних обстоятельствах, не было. Ни Алексея, ни Кощея нет более при дворе — и ничего правда не изменит, никого уже не спасет. Потому Мстислав действует жестко и решительно настолько, насколько может — держит лицо, сжимая и себя, и оставшихся при нем воинов в кулак. Да только все равно тошно и тревожно до дрожи каждое второе утро, и не топится это уже ни в браге, ни в дружинных делах, ни в чем другом. Потому князь наконец обращается к знахарке — да не простой, из тех, что как поговаривают, с силой. Таких кроме всего прочего днем с огнем стало ни сыскать — всякая уважающая себя ведьма-полукровка, раньше скрывавшаяся среди людей в поисках лучшей жизни, вернулась в навь. — Отшепчи меня, — бросает он почти сквозь зубы, швыряя на стол кошель с деньгами презирая себя за то, что вообще прибег к подобной помощи после того, как жизнь во всех красках показала ему последствия обращения к колдовству, — Порча на мне али наговор. Неопределенного возраста женщина осторожно укладывает руки на его голову, неслышно раскрывая губы, но спустя пару минут ее лицо мрачнеет в недоумении. — Нет на тебе никакого наговора, князь, — осторожно произносит знахарка, отступая от него. — Нет, говоришь? — взбеленившись, рычит Мстислав, смахивая рукой со стола все знахарские банки и мешочки, вызывающие к тому же в нем ассоциации с тем самым, ненавистным и нежелательным. — Думы мучают, вижу, чувствую, темные и тяжелые, но не насланные никем, из сердца твоего исходят да из души. Не ярись, князь, — хрипло и испуганно произносит женщина, замечая, как ноздри мужчины раздуваются в гневе, скрывающий за собой страх и бессилие, — Отгоняй страхи, будь крепок духом. Тебя еще клятва защищает, темная, но крепкая и сильная. Мстислав, раздраженно отмахнувшись, выходит прочь из знахарской избы. «Отгоняй страхи, будь крепким духом, отличный совет дала!» — размышляет Мстислав, меряя аршин земли туда-сюда ногами- «Клятва…» — он цепляется за это слово, раскручивая свои воспоминания, — «Быть может, дело не в том, что он хочет прийти ко мне последним? Та клятва, что он дал когда-то…все еще в силе? Даже сейчас?». Спустя мгновение лицо князя осеняет мрачная и глубокая улыбка, в которой облегчение смешивается с надеждой. А спустя еще некоторое время, далеко в своем замке, Темный Князь надламывается в гневе, продирающим насквозь, заставляющим потерять только возникшее было равновесие. «Так…нужно…успокоиться…», — он глубоко вдыхает и выдыхает, упираясь ладонями в стол, — «Ему удалось покорить одно княжество, но понятно почему — тот князь был в отчаянии, ему нужна была хоть какая-то надежда и защита. Никто не знает о том, что и как происходит на самом деле». Да как-то слишком гладенько у тебя все шло, — а в голове в полную силу раздается ехидный шепоток, — Ты слишком расслабился, тебе нужно было следить за ним. Самых глупых из врагов нельзя недооценивать, и ты… «Ты же наконец умолк», — думает Кощей, не сдерживая стона сквозь зубы, — «Опять?» А что, думал освоил пару светлых заклятий и все? — смех отдает по вискам бьющим набатом, — Ты ужасно неблагодарный. Знаешь, может Мстислав — имя заклятого возлюбленного звучащее прямо из глубин сознания множит распирающую голову боль, — И был прав, решив от тебя избавиться? Слуга из тебя слишком уж своевольный. «Я не твой слуга», — шипит он, закрывая глаза и пытаясь выровнять бурлящие внутри чувства, заставить голос молчать. Ведь усмирять Темное Божество внутри себя так же, как раньше Кощей позволить себе не может — почти треснувшая Игла, утекающие в обращение и поддержу войска силы, оставляют его в состоянии хрупкого раздрая. «Я снова черпаю из себя до дна», — с изнеможением думает он, окидывая глазами карту над столом, — «Но могу ли я остановиться?» Конечно нет, — жестко резюмирует Тьма, — Все только начинается. «Начинается», — поморщившись, хмыкает Кощей, укладывая ладонь на ноющую грудь, — «Разве не ты начал все это, созвал их?» Разве ты не желал мести? «Месть… Но почему все это не насыщает? Почему не становится легче?», — все еще ощущая слабость в ногах, он отходит от стола, — «Я запутываюсь, и, если снова будут провалы в памяти, станет хуже». Тебя ждут. Не смей показывать им слабости. Поморщившись, Кощей распахивает двери кабинета и выпрямив спину, идет жестким и четким шагом, и от каменных стен отбивается звонкий цокот каблуков. «Я смогу…взять все это под контроль», — думает он, входя в зал совета и моментально обращая все внимание присутствующих на себя. — Разделим войска на две части, — коротко бросает он, — Одна двинется к тем землям, что отделяют нас от моря, вторая — продолжит наступление на явь. «Хорошо бы, что бы с одной стороны не было вообще никаких людей на границе… Можно бросить все силы, чтобы идти на опережение ему, но тогда их может не остаться на надежный тыл», — Кощей обводит внимательным и пристальным взглядом своих наместников, подмечая, насколько резко оборвались все разговоры, стоило ему войти. «И все равно придется делить зерна от плевел», — когти Князя Тьмы барабанят по дубовой поверхности стола, и несколько нелюдей в тревоге сглатывают, — «Он был прав, на войне ничего не закончится, каждый из них ждет, что получит кусок получше». Так или иначе игра на опережение все же начинается — пока нелюди отбивают пядь за пядью, рыжеволосый князь становится тем, кому удается наконец собрать вокруг себя единое сопротивление. Следующая яркая вспышка гнева, частями выливающаяся на виноватых и нет приближенных, сотрясающая землю громом и молниями случается, когда Кощей узнает, что Мстислав нарек себя великим князем над всей русской землей. Поселение за поселением, княжество за княжеством склоняет головы перед тем, кто осенен благословением светлых богов, чьи земли благословением чуда не трогает чернь нави. — Мразь… Ублюдок! — шипит Кощей, и стены замка содрогаются, покрываясь мелкими трещинами тут и там, — Выставляет себя чертовым героем!!! Светлые Боги значит на его стороне! Да правь отвернулась вместе с волхвами от него в первую очередь!!! Лицемер! «Он выжил только благодаря этой проклятой клятве, моей убогой наивности и преданности, что заставила дать ее», — ярость плещется без конца и без края, — «А теперь он еще и это хочет так вывернуть!» Понимаю, ты весьма огорчен, — сила гнева и горечи в нем столь сильна, что позволяет Тьме почти что выбираться из зеркал, и Чернобог с приторно сочувственным лицом смотрит на него, облокотивший на раму изнутри локтями, — Но что великий князь, помяни мое слово — еще пару лет и объявит себя царем… Вообще у него весьма неплохо выходит использовать обстоятельства в свою пользу, да и на поле боя он хорош… — И ты тоже пошел к черту! — рявкает Кощей, подхватывая со стола тяжелую чернильницу и со всей силы запуская ее в зеркало, оставляя в стене сильную вмятину. А я то что? Разве я разбрасывался направо и налево клятвами на крови? — голос насмешливым эхом разносится тут и там, по комнате струится черный, плотный дым. — Ты…ты специально подначиваешь меня, — цедит сквозь зубы Кощей, оборачиваясь на свое отражение в осколках на полу. Просто хочу дать тебе то, в чем ты так нуждаешься. Месть, разве не так? Разве не она дает тебе силы жить? Ты забыл, как он втоптал тебя в грязь? Дашь ему сделать это снова, прогнуть тебя? Тебе нельзя останавливаться, ты должен… В ответ Кощей, коротко рыкнув, пытается подавить звучащий в голове голос, но он становится лишь громче и настойчивей, пробирает невидимыми трещинами, что раскалывают надвое. Прикусив губы почти до крови, в два быстрых длинных шага он оказывается на балконе, и шагнув на парапет, взмывает ввысь черным вороном. Сбегаешь… — успеет насмешливо прошипеть Тьма, перед тем как в голове наконец воцаряется желанная тишина. Он парит высоко над землей долгие часы — вереница темных лесов, пятнышки озер и полей, сизая муть болот, лоскуты выжженной земли бывших княжеств, на которых уже начинает проникать совсем другая жизнь. В конце концов, вымотав себя физически почти до предела, Кощей оборачивается на небольшой поляне над рекой. «Навь… Все эти земли мои, но какого черта? Я все равно не могу добраться до того, что хочу, а если и могу это требует таких усилий»: скрестив руки на груди, он бросает невидящий взгляд вдаль, к горизонту, и все, что может охватить его взор теперь его земли. «А чего я вообще хочу?», — мысли текут в голове вязким, тягучем варевом, благо, что сейчас в них ничто не вклинивается, — «Разве я именно этого хотел? Власти? Там, где есть власть, сколько там на самом деле свободы?..». Из этих размышлений его вырывает треск веток и тихий, очень тихий шепот, который он тем не менее различает своим обостренным слухом. — Кто это? — Это же!.. — Тсс! — раздается резкое шипение, и из кустов выходит мавка, — Поклонись своему князю, — едва слышно, благоговейным шепотом произносит она, поглаживая торопливо склоняющихся детенышей по спине. Кощей в ответ едва заметно кивает. Не так уж часто ему доводилось сталкиваться со своими самыми простыми поддаными — такими, какими когда-то был, и он сам. «Уже начали обживать, совсем недавно здесь никого не было», — думает Кощей, всматриваясь в стоящих перед ним. — Мы не ожидали увидеть вас здесь, Господин. Не уверена, что имею право говорить с вами, но…спасибо! Теперь у нас есть дом, — сдержанно, но явно искренне улыбаясь рядом мелких, рыбьих зубов мавка опускается в еще более глубоком поклоне, — Благодаря вам. Большие леса, чистые воды… — И как вам здесь живется? — задумчиво протягивает Кощей, переводя взгляд с чешуйчатого лица в сторону простирающихся к горизонту просторов. — Хорошо, — она похлопывает по плечам сыновей, что оробев, стоят рядом, потупив глаза и нет-нет да бросая взгляд на высокую фигуру, что вызывает в маленьких нелюдях немое восхищение, — Много еды теперь. «Чего уж чего, а человечины теперь воистину в избытке», — коротко и покровительственно кивнув мавке, он вновь оборачивается вороном, возвращаясь к замку. Злость если не успокоилась, то улеглась на дно — и сейчас Князь Тьмы, проходящий сквозь балкон к своим покоям, скорее ощущал глубокую усталость. Взмахом ладони оживив огонь в камине, он опускается в кресло. «И что я могу? Взять в его кольцо, бросить все силы на то, чтобы подмять тех, кто еще не сообразил, в чем секрет спасения…», — бледный взгляд бродит меж языков пламени, — «Меньше осторожничать и беречь своих, не давать передышек ни им ни нам…». А еще ты можешь сыграть в долгую — засылать шпионов в соседние княжества, притормозить войну, — тьма шепчет тихо и вкрадчиво, мягко и убаюкивающе, - Дать поддержку другим, взрастить усобицу, взять медленным измором. Представь, как будет приятно наблюдать… «Опять ты», — Кощей морщится, запрокидывая голову на спинку кресла, — «Да, могу… Я вообще много что могу, кроме главного». Закрыв глаза, он вслушивается в треск поленьев, замирая в этом положении надолго, будто обсидиановая статуя. «Я все равно никогда не смогу заставить его испытать ту боль», — в конце концов холодная рука ложится на ткань атласного плаща, заскальзывая за него и касаясь краев протяженного рубца. — «Даже если я сожгу до остатка все земли вокруг, он никогда не почувствует то, что я ощущал тогда. Даже если я смогу растоптать его гордость, его честь, мне никогда не коснуться его сердца, так, как он когда-то коснулся моего». Что, хочешь просто отступить? Где твоя ярость, где твой гнев? «Ярость и гнев… А что за ними?», — когти процарапывают ткань, замирая на серой коже, под которой не бьется теплого сердца, — «Есть невосполнимые вещи, и, если продолжать гнаться за ними, можно сойти с ума. Все во мне всегда было для него, все что я делал, делал ради него, и разве сейчас не так же?», — Кощей не удерживается от искреннего смешка. — «Я не могу позволить ему и этой боли определять все в себе бесконечно. А земель нам уже достаточно». Разве эта боль не дает тебе силы, не питает твою силу? — голос тьмы шепчет низко и вкрадчиво. «Да, он будет жить слишком долго для человека, он построит царство на лжи и своем мнимом величии. Но он все равно умрет, а ничто не уничтожает даже самые великие империи так, как время…» — Кощей, раскрыв глаза, вновь всматривается в спокойно двигающееся пламя огня, — «И времени у меня в избытке. Просто бесконечность… А когда его царство перейдет к наследникам — я смогу его уничтожить. Если конечно они сами не растянут его на клочки, погрязнув в распрях…». Хочешь запереть все чувства? Ты просто слаб, ты хочешь сдаться. «Хочу избавиться от того, от кого могу избавиться», — усмехается Кощей, и в своей сути эта усмешка много больше горькая улыбка, — «И в конце концов, разве чувства не для живых?». О чем ты? «О том, что эта месть запирает меня в клетку, ключи от которых — в твоих руках», — думает Кощей, устало растирая виски руками. «Всякий раз, когда я думаю о нем, вспоминаю прошлое, когда я отдаю всего себя на это, ты забираешь контроль, питаясь моей болью», — поднявшись с кресла, он выходит из покоев прочь, следуя сквозь недра замка, — «И если я не остановлюсь, то просто потеряю себя.». Тьма внутри начинает шипеть и перекатываться в волне раздражения, но закрыв глаза и медленно выдохнув, он принуждает ее покориться. … Мстислав резко раскрывает глаза, поднимаясь с походной лежанки. С первого взгляда все в порядке — в его шатре тихо, нет никого чужого, но мужчина отчетливо ощущает неладное. — Здравствуй, княже, — спустя мучительные несколько минут, когда он уже почти убедил себя в том, что ему показалось в тишине раздается голос, заставляющий вздрогнуть. — Ты ничего не можешь сделать, — хрипло произносит мужчина, — Ты просто сон. Он оглядывается в темноте, не видя почти ничего, но тут и там ему мерещится блеск лиловых глаз. «Действительно поседел…», — подмечает Кощей, всматриваясь в посеребренные пряди в медной копне, — «И лицом оснулся». — Сон?.. — бархатный смешок звучит одновременно и прямо на ухо, и где-то вдалеке, прохлестывая льдом, но в глубине этого голоса скрывается отлично замаскированная печаль: «Значит, снюсь ему, интересно…», — Что ж, сны бывают такие, что из них и не выбраться… — Тебе не пролить крови на моей земле, — хрипло произносит Мстислав, нащупывая рукой меч на краю постели, прекрасно понимая бесполезность этого оружия против явившейся к нему сущности, но желая хотя бы мнимой защиты. — То верно… — голос снова звучит везде и нигде одновременно, и в комнате ощущается неприятный, покалывающий холод. — Чего ты хочешь? — и, хотя князь знает, что и смертельного вреда ему нанести Кощей не может, страх все равно предательски закрадывается в душу, — Ты отобрал моих жену и сына, но я не позволю тебе отобрать остальное! «А, точно», — усмехается Кощей, уже успевший и забыть о побеге княжны, никакого внимания этому обвинению и не придает. — Знаешь, она против не была… А чего хочешь ты? — кончики когтей выступают из тьмы, оставляя мимолетную, едва ощутимую царапину на щеке, — Можешь не говорить, и так прекрасно знаю… — губы Кощея искривляются в горькой усмешке. — Я защищаю своих людей, и людей вообще, — резко прерывает Мстислав, выдыхая в сдавленной тревоге. «Конечно, конечно», — мрачно усмехнувшись, думает Кощей, — «Приятное с полезным». — Серых волхвов попросил силы мои тебе передать, тоже чтобы людей защитить? — деланно безмятежно роняет он, ощущая как от этой реплики Мстислав каменеет, — Да только ты такой породы, что магия в тебе не приживается, сколько чужое сердце не жуй, не дано тебе… Зато жить будешь долго, я бы сказал, даже слишком, если конечно соратнички снова не потравят. — Но не дольше тебя, верно? — хрипит Мстислав, пытаясь вновь обернуться вокруг себя, но ноги его словно приросли к земле. — Разумеется, не дольше. И я хочу, чтобы ты помнил, — и ледяные руки ложатся на княжескую грудь, смыкаясь прямо на быстро бьющемся сердце — Что как бы ты высоко не забрался, как бы всех ни убедил в своей легенде и благословении на долгую жизнь от светлых богов, на самом деле ты всегда останешься тем, кто ты есть на самом деле. — И кто же я на самом деле? — кончик иссини- черной копны царапает его плечо, и Мстислав передергивается. Внезапно сумрак ночи рассеивается, и впереди при всяком отсутствии зеркал он видит свое отражение, а за спиной то лицо, которое жаждал забыть, и Князь Тьмы смотрит на него с мрачной глубиной. — Лжец, — спустя долгую паузу, шепчет голос на ухо, обжигая шепотом до самого основания души, — Лжец… Эхо отдается в ушах Мстислава, даже когда холодные руки, соскальзывают с груди, оставив гряду разрывающих одежду царапин, а он тревожно и судорожно оглядывается, замечая лишь распахнутый полог шатра. Взмахнув темными крыльями, черный ворон поднимается высоко в небо, желая этим прощанием навсегда похоронить в бездне сумрака внутри любой отголосок прошлого. Разумеется, в один день все не заканчивается — Темный Князь сводит поглощение нави на нет постепенно, переводя внимание на то, чтобы освоить то, что уже завоёвано, не отдавая более прямых приказов, но и смотря сквозь пальцы на самовольные набеги своих наместников тут и там. Но со временем и это стихает, устаканивая хрупкое подобие перемирия в новых границах меж явью и навью. Война остается в головах людей страшным отпечатком, но поколения выживших сменяются быстро, и произошедшее обрастает легендами и преданиями, в которых от правды остаются ничтожные крохи.