Песня для одинокой души

Он ничуть не изменился. Разве что взгляд стал менее дерзким. Эшбёрн-младший выглядел уставшим, когда сходил с повозки и помогал своей супруге. Мари-Анна, в этом её скромном платье, считавшимся лучшим для деревни, из которой она приехала, казалась гораздо моложе своих двадцати лет. Девушка держала на руках одного сына, а со вторым нянчился её отец, пастор Кларенс, мужчина строгого вида, но с добродушной улыбкой. Виконт Саутфолк встречал гостей вместе с Кейли у подножья лестницы главного входа. После всех формальных любезностей он с удовольствием отметил, как милы были двое мальчишек, затем пожал Джорджу руку и поздравил с покупкой коттеджа на юге Гэмпшира. Наконец, пришло время всем заходить в дом, чтобы вверить малышей нянькам, а взрослые бы собрались в большой столовой, где всё уже было готово. Кейли ощущала себя неловко рядом с Джорджем. Несколько раз он окинул её взглядами, говорящими за себя, и это напомнило о прежних временах… когда он ещё был её другом. По пути в столовую, пока никто не заметил, Кейли нарочно поравнялась с ним позади остальных. — Хорошо, что вы здесь, мистер Эшбёрн. Спасибо, что приняли приглашением, несмотря на все наши недомолвки, — произнесла она и, когда их взгляды встретились, улыбнулась. — Я рад, что вы оттаяли. Я так долго этого ждал! Всё хотел поговорить, разъясниться и даже… — Мы обязательно обсудим дела. Наедине, разумеется. Перед десертом отыщите меня у выхода из библиотеки. И она поспешила за графиней Бриджертон, пока Джордж, не дай Бог, не ляпнул чего-нибудь лишнего. По его тоскливому взгляду Кейли поняла, в каком он находился отчаянии. Некоторое напряжение во время ужина сохранялось вплоть до подачи ростбифа с зелёным горошком. Мистер Кларенс держался прямо и неохотно отвечал на вопросы, учитывая его положение перед виконтом, но после жаркого и бокала красного вина пастор стал менее зажатым. В отличие от его дочери. Она-то продолжала помалкивать, скромно поглядывая то на мужа, то на сияющую графиню Бриджертон, которая сидела напротив неё. Кейли иногда замечала, как Мари-Анна смотрела на Джорджа. Даже этот прелестный ангелочек с копной каштановых волос не мог противостоять греховным желаниям простых смертных. Она явно обожала мужа, как бы он к ней ни относился. Кейли чувствовала, что девица влюблена в Эшбёрна, и не слишком ей завидовала. Через пару часов разговоры пошли непринуждённее. Виконт явно расслабился, как и его собеседник. Анита Спенсер то и дело поддевала Джорджа вопросами о его деревенской жизни. Графиня умела быть напористой настолько, чтобы перед ней смутился даже самый отъявленный грешник. Кейли мысленно аплодировала подруге. Что угодно, лишь бы Эшбёрн отвлёкся перед разговором с нею. Вечером в столовой зажгли три канделябра вдоль стен и два на большом прямоугольном столе. Кейли с задумчивостью сидела напротив Джорджа, иногда следя за ним, если он не замечал, машинально кроша остатки хлебной лепёшки в тарелку. Виконт и разговорившийся мистер Кларенс затронули тему политики, плавно перейдя к «подагре и ожирению» Его Величества Георга IV, даже успели поспорить насчёт сатиры Байрона по этому поводу, когда к столу подали яблочный пирог — предмет гордости местной кухарки. Кейли с улыбкой наблюдала, как оживлялась Мари-Анна, пробуя сладкое, и искорки в её глазах напомнили виконтессе о юных годах, когда она сама ещё подростком таскала со стола кухни в Стиллфилд разные пирожные, хоть ей и было недозволенно. Кажется, эта бедняжка нечасто познаёт маленькие радости жизни, судя по её поведению и трогательному взгляну испуганного кролика. Тем более, будучи женой такого человека, как Джордж Эшбёрн… Виконтесса извинилась, сославшись на желание подышать свежим воздухом, и поднялась из-за стола, легонько задев рукой Аниту. Кейли кивком указала подруге на скромницу Мари-Анну, и графиня поняла её без слов. Отвлечь дочку священника Аните было проще простого. Кейли же по дороге в библиотеку заглянула в комнату детей. Старший из сыновей Эшбёрна играл с Кристиной, остальные мальчики уже спали, так что она велела Нэнси заняться их отходом ко сну. Из библиотеки на первом этаже задняя дверь выходила во двор — на большую лужайку, откуда открывался вид на продолговатый пруд и деревянный пирс. Кейли отпустила слугу, который занимался фонарями, и принялась ждать. Она постояла у ограждения, поводила носком туфли по каменной плитке на полу, усыпанному листьями, немного понаблюдала за утками. Через несколько минут, наконец, за дверью раздались шаги. Затем Джордж Эшбёрн вышел на террасу, прикрыв за собой обе створки. — Я вижу, вы с пустыми руками, сэр, — произнесла Кейли недовольным тоном. Она стояла у мраморной колонны, скрестив руки под грудью. Шаль она сняла, повесив на перила, так что сейчас она ощутила скользкий холодок на коже, когда мужчина окинул её внимательным взглядом. Внимательным и разочарованным. — Всё-таки вы не простили меня, — сказал он тихо. — Так и будете продолжать страдать в одиночестве? Я же говорил неоднократно, и повторяю снова. Я тоже его потерял. Виконтесса усмехнулась и пожала плечами. Не то, чтобы она совсем не верила в его искренность. Просто её жалости и сочувствия не хватало на всех. Только на себя и дочь, оставшуюся без отца. — Вы знали, мистер Эшбёрн, что я приглашаю вас в свою резиденцию не для дружеских посиделок. Я всё разъяснила в приглашении. — Кейли выпрямилась, опустив руки, и с вызовом взглянула в тёмные глаза мужчины. — У меня нет к вам ни ненависти, ни злости… — Миледи… Я вас прошу… — У меня к вам никаких чувств не осталось. Но вы всё ещё часть этой семьи. И однажды Александр захочет, чтобы вы были рядом, поскольку… Она сделала паузу, ощутив, что голос предательски дрогнул. Стало не по себе, почти тоскливо. Но она должна была успокоиться, чтобы довести дело до конца. — Впрочем, всё это не важно. А то, что важно, вы должны были принести мне сегодня, — изящно склонив голову, Кейли слегка прищурилась. — Итак, я повторяю. Почему вы пришли с пустыми руками? Судя по его недовольному выражению лица, Джорджу эта беседа уже поперёк горла стояла. Вернее, то, как вела себя с ним виконтесса Саутфолк. Но Кейли и не обещала ему любезностей после всего, что между ними было. Приглашая его в свой дом, она чётко дала понять: его семейство может сблизиться с виконтом и Кристиной лишь в том случае, если Джордж даст ей желаемое. Мужчина тяжко вздохнул, плечи его опустились. Вероятно, надеялся он на иной исход их встречи. А она всё ждала. Наконец, Джордж сунул руку под атласный жилет и вынул небольшой конверт, сложенный вдвое. Затем протянул его Кейли. — И это всё? — удивилась она, забирая конверт. — А как же дневник? Вы писали, что у лорда Эшбёрна был дневник. — Да, был. Он находился в его сейфе, содержимое которого после смерти отца было разделено между мной и миссис Элизабет Хоук… — Я прекрасно знаю об этом! Но дневник должен находиться у вас, так где он? Хоть она и повысила голос, Джордж не обратил внимания. Вот тогда Кейли заметила, как изменилось его лицо. Словно уязвлённый и обиженный мальчишка внезапно нацепил каменную маску упрямца. — Дневник был у меня, верно. Только вот… получив ваше приглашение… Я его сжёг. Кейли показалось, будто её по затылку ударили, не меньше. Его слова повергли виконтессу в такой шок, что она ещё около минуты смотрела на мужчину, раскрыв рот. Она чуть не выронила конверт из рук, настолько это оказалось неожиданным. — Вы… вы что сделали? — Сжёг его. Я сжёг эту мерзкую гадость. — О, Боже мой… От внезапного чувства бессилия она отвернулась и оперлась рукой о перила. Странно, но ей захотелось одновременно и засмеяться, и заплакать. Вроде бы, кто-то из докторов её отца называл такое состояние «пред-истеричным». Когда Эшбёрн позвал её по имени несколько раз, она не ответила, продолжая тупо смотреть на зелёную лужайку перед террасой. Её надежда на скорый исход. Её последний беспроигрышный шанс, чтобы всё закончить. Полтора года она собирала доказательства, что в окружении Кристофера Эшбёрна всё ещё находились те, кто много лет назад развращал Александра. Одни из них причинили ему боль, другие знали больше, чем положено, но ничего не сделали, чтобы ему помочь. Из-за них он озлобился и решил, что не способен любить… Этот дневник мог бы закончить всё… Кейли сделала несколько глубоких вдохов и выпрямилась. Стало уже совсем темно, к тому же небо затянуло тучами. Где-то в глубине дома раздался громкий смех виконта Саутфолка, и ему звонко вторила Анита Спенсер. Наверняка, графиня, как обычно, смягчила неловкую ситуацию и спасла беседу благодаря своему юмору. — Мне очень жаль, миледи. Мне правда очень жаль, — услышала Кейли рядом с собой. — Но я бы ни за что не передал вам те записи. И плевать мне, что вы хотели с ними сделать! Оказывается, Джордж подошёл совсем близко, а она и не заметила. Их разделяли какие-то пара шагов, и от терпкого запаха табака, сохранившегося на его фраке, ей стало дурно. Когда из приоткрытого окна дома послышалась мелодия — соло для фортепиано, кажется, что-то из раннего репертуара Бетховена — Кейли немного успокоилась. Ей всегда нравилось, как играла Анита. В музицировании её подруга ещё с малых лет была первой. — Ваша супруга играет? — произнесла Кейли, чем удивила Джорджа. Он пробормотал, что, мол, да, она обучалась, однако до сих пор играет дурно. К тому же, у них в доме нет музыкального инструмента. Обернувшись к мужчине, виконтесса, наконец, подняла голову и настороженно взглянула на него. Таким он казался забавным и растерянным. Таким… уязвимым. Ясно, почему Алекс вечно прощал своего брата. Глядя в эти глаза, он мог забыться и представить, что ему снова десять лет, и новый проступок — лишь безобидная детская шалость недолюбленного мальчика. — Вы, надеюсь, не читали тот дневник, мистер Эшбёрн? — спросила Кейли с напускной строгостью. — Нет! Разумеется, не читал! — последовал резкий ответ, будто она его оскорбила. — Хватило того, что я услышал в тот день… в тот последний день, когда мы встретились все трое. Виконтесса усмехнулась, подумав, что хотя бы здесь Джордж не напортачил. Как и всегда, слишком несмелый, чтобы заглянуть за ширму, где таились самые отвратительные человеческие пороки, он остался верен себе. Хотя бы отныне он не будет соблазняться мыслями прочесть о гнусностях, которые записывал его папаша на протяжении стольких лет. — А этот конверт? — спросила Кейли, повертев бумагу в руке. — Откуда вы его взяли? — Он был там, в дневнике. Выпал, когда я отыскал его. Если вам интересно, я и его не открывал! — Джордж нервно мотнул головой. — К чёрту всю эту гадость! И к чёрту моего отца… Или кем он там был! Вам бы тоже следовало всё забыть. — Как удобно это у вас получается. С глаз долой — из сердца вон. Забыть после того, чем ваш брат пожертвовал ради вашей свободы… — Я уже говорил вам, Кейли! Я сотни раз говорил вам, что… Но она перебила его, беспечно махнув рукой. Становилось прохладно, и Кейли не терпелось вернуться в дом. Если бы Эшбёрн снова начал оправдываться, она бы его точно ударила. Просто не сдержалась бы. Снова те же слова о сожалениях, о том, что это был выбор Александра. Что он бы поменялся с ним местами, если бы мог. Что эта ссылка не будет длиться вечно… — Всё ещё ненавидите меня, верно? — бросил Джордж ей вслед, когда она направилась к дверям. — Что бы вы ни говорили, но вы злитесь. Что на месте Алекса оказался не я. О, да! Я убийца! — Закройте рот! — шикнула Кейли. — Не будьте глупее, чем вы есть на самом деле. — А ведь мы были близки когда-то. Я до сих пор готов вас поддерживать. Поддерживать Кристину, быть с вами рядом… — Она моя дочь! Занимайтесь своей семьёй! — Значит то, что вы не проводите с ней время, это ложь? — спросил Джордж с дрожащим сарказмом. — И то, что вы в одиночку собираетесь в Бат на следующей неделе, тоже неправда? Не смотрите так! Ваш отец хотя бы не презирает меня… Кейли взглянула на него мрачно и обеспокоенно. Подумала о том, как бы он не стал очередной маленькой преградой у неё на пути. Ещё и о поездке в Сомерсет узнал? Стоит поговорить с виконтом о его длинном языке. — Что бы вы ни задумали делать с этим конвертом и его содержимым, — произнёс мужчина, сделав шаг к ней, — я прошу лишь об одном. Не встречайтесь с ней. С Элизабет Хоук. Она гадкая, мстительная дрянь! И никакой пользы от общения с ней не будет! Уж я-то знаю… — Нам пора возвращаться, иначе отец может что-то заподозрить… — Лучше проведите время с дочерью, Кейли. Останьтесь здесь! Останьтесь дома! Его жалостливое лицо ничуть её не тронуло. Наоборот, эти до омерзения благородные слова, эта «истина», льющаяся из его уст — всё настолько правильное и доброе — почему-то она не могла этого вынести. Может, дело в нём. В том, что Александра здесь нет из-за него. Или всё дело в ней самой… В том, что она ужасная мать и безумная женщина… — Пошёл к чёрту… — прошептала Кейли перед тем, как развернуться и открыть створки дверей. Если Джордж Эшбёрн и услышал её, это было неважно. Ей стало наплевать на него, его чувства, и тому подобную чушь. Через день или два он со своим семейством всё равно уедет. А она будет готовиться к поездке в Бат.

***

Сентябрь, 1822

К западу от коммуны Мансура, Алжир

Трое рослых солдат разом навалились на дверь в подвале — большом, полупустом помещении, где на стенах, кроме креплений для факелов, была лишь паутина да трещины в камнях. Солдаты ещё и ещё толкались в эту проклятую по всем меркам дверь, толстенную, обитую железом, но она не поддавалась. А ведь мужчины были достаточно сильными и крепкими, чтобы выбить подобное препятствие. Но, видимо, не в этот раз. Поохав с досады, солдаты снова попытались взять дверь тараном из своих тел. Ничего не вышло. Всё дело в том, что единственная связка ключей, подходящих ко всем дверям в форте с незамысловатым названием Шато, была украдена прежними обитателями ещё во время их бегства около месяца назад. Отношения с местными настолько испортились, что оставаться в регионе целому штабу из французской армии было чрезвычайно опасно. И вот, они бежали, оставив форт полупустым и запертым, что только пошло на руку разведывательному отряду сержанта Нэша. Они следили за этой превосходно расположенной крепостью уже давно, и, едва та опустела, послали веточку и перебрались всем гарнизоном сюда. И всё бы ничего: развороченные казармы можно восстановить, съестные припасы пополнить и упорядочить, как и оружие; ворота починить и залатать кое-где ненужные бойницы. Но, чёрт её раздери, эта дверь в подвале уже полдня не давала покоя командиру гарнизона Ричарду Родену! Массивная, на железных петлях с врезным замком — она так и манила заглянуть за неё. Тем более, что старый план форта, найденный в кабинете, указывал на некое помещение в конце подвала. Нечто вроде темницы обязательно должно было находиться в подобном месте. А уж зная французских вояк, обожавших отлавливать наглых бедуинов и измываться над ними… — Дьявол вас забери, парни, вы ни на что не годные куски мяса! — ругался Роден, глядя, как солдаты снова пытались напирать на дверь. — Вы уж простите, начальник, но она такая крепкая — крепче любой другой в этой крепости, и даже если вы слона сюда запустите, он её не снесёт… — отвечал один из них, устало пожимая плечами. — И что прикажешь делать? Оставить её, как есть? Да ни за что я не позволю этим французским ублюдкам обойти меня в самый последний момент! Я открою эту дрянь, даже если на неё уйдёт год… Командир и его подчинённые ещё долго спорили насчёт двери. Уже занялась вечерняя заря, а дверь так и не была покорена. Крайне обидно, разумеется, что у них не нашлось ключей. Наверняка, французы забрали их с собой. Или, что ещё умнее, закопали где-то в пустыне. Ричард Роден отчаялся уже выяснить, что скрывалось в таинственном неприступном помещении, когда ещё до темноты к нему подошёл сержант и шепнул, что в форт вернулся их квартирмейстер с припасами. Роден велел, чтобы тот спустился в подвал. Офицер явился сразу — уставший после многочасового похода под палящим солнцем, с караваном из двух верблюдов и четырёх ослов — он, однако, сразу понял, в чём было дело. Окинув внимательным взглядом замок на двери, он покопался в своей походной сумке и достал оттуда два инструмента. А через несколько минут в ржавой скважине раздался резкий щелчок. Начальнику пришлось взять всю волю в кулак, чтобы не распихать солдат на своём пути и ринуться к чёртовой двери. Роден похлопал квартирмейстера по плечу и на выдохе назвал его «волшебником». Вот теперь наступил момент, которого ожидал уже весь гарнизон, столпившийся снаружи. Роден подал знак, и ему вручили горящий факел. Мужчине понадобилось приложить немало усилий, чтобы толчком открыть дверь. Как только он это сделал, из темноты помещения на всех присутствующих накатило ужасающее ощущение, ибо запах, который они вдохнули, был просто невыносим. Роден закашлял первым и мигом схватился за свой платок. Он пробормотал проклятия, а заодно велел, чтобы сержант и квартирмейстер следовали за ним. Остальным было приказано смирно ожидать снаружи. Трое окунулись в зловоние тюремного коридора. Начальник гарнизона не прогадал — здесь находились камеры и один крошечный кабинет-допросная. Роден, конечно, рад был завершить полный осмотр захваченного форта, да только вот кошмарный запах здесь совершенно выбил его из колеи. Как и остальных офицеров. К темноте, постепенно развеянной огнём факела, они, может, и смогли привыкнуть. Но вот тяжёлый смрад, который словно на плечи ложился и сдавливал виски, вряд ли способен вынести хоть кто-то из смертных. — Отвратительное место, — пробормотал сержант Нэш, пряча нос в согнутой руке. — Здесь как на поле после битвы… — Здесь воняет… смертью… Квартирмейстер держал ладонь у лица, так что его слова не сразу расслышали. Мужчина остановился напротив одной из камер. Она была не заперта, решётка оказалась распахнута настежь. Командир с факелом подошёл ближе и взглянул туда, куда указал свободной рукой офицер. На стене, закованный в кандалы, висел человек. Или его подобие. Одним словом — мертвец. То, что когда-то было мужчиной, сейчас являлось скелетом, обтянутым кожей, с раздробленными конечностями и черепушкой, покрытой остатками чёрных волос. Руки его были закованы над головой почти под потолком. И самым жутким из всего было выражение на лице — на том, что когда-то являлось лицом — заключённый умирал с криками, охваченный ужасом и отчаянием… — Я, конечно, всякого повидал в этой стране, — пробормотал сержант, осматривая мертвеца, — но такой мерзости пока не видел. Пусть даже это местные, из кочевников… — Скорее всего туареги. Из тех, что не принимают ислам и живут по своим законам. — Даже если и они… Но такая смерть! И Нэш не договорил, лишь многозначительно махнул рукой. Родену тоже неприятно было подобное. Его гарнизон не отличался гуманностью, больше половины из солдат были наёмниками или высланы с родины за особые преступления. Однако никто из них и не подумал бы измываться над бедуинами, мучить их и оставлять на смерть в одиночестве и темноте. По крайней мере, пока до такого не доходило. Один только квартирмейстер глядел на мертвеца и его жуткий череп с полным безразличием. Этот офицер и прежде удивлял Родена своей хладнокровностью, так что ещё в самом начале их совместного пути даже сам начальник решил не переходить ему дорогу. Больно уж крепкий это был орешек. И многие солдаты его уважали. Некоторые даже боялись, и боятся до сих пор. Запах гниения и разложения никогда полностью из этой тюрьмы не уйдёт — на этом сошлись все. Но Роден всё равно приказал очистить камеры от трупов, которых здесь оказалось около семи. Почему около? Потому что разбирать гниющую кучу из костей и чего-то вонючего и высохшего в одной из камер ради идентификации останков было просто невозможно. Что ни говори, а французы в этом форте оставили после себя значимый след. Начальник поднимался из подвала по лестнице уже после заката и думал, что никогда не отмоется от этого зловония смерти… Молодой квартирмейстер последним обустраивался на новом месте. Его кабинет был на втором этаже главного здания форта. Здесь не пришлось работать много, потому что основной разгром попал на крыло арсенала и жилые казармы. Когда Роден пришёл навестить офицера перед отбоем, молодой мужчина уже привёл кабинет в порядок и даже разложил на столе кое-какие документы. Он был щепетилен, когда дело касалось подсчётов. Никто из гарнизона не посмел бы стащить у квартирмейстера и кусочек хлеба. Некоторые думали, что он никогда не спит, поэтому всё видит и слышит. Кто-то в шутку даже называл офицера «вампиром». Тут Роден его и застал — склонившегося над столом, над очередным списком. Командир попросил уделить ему несколько минут, и молодой мужчина пошёл за ним наружу. Они поднялись по ступеням, которые вели на верхний боевой ход крепостной стены. Отсюда открывался потрясающий вид: над скалами и барханами вдали темнело небо, усыпанное звёздами, и светлая полоса на горизонте становилась всё тоньше и тоньше с каждым часом. Но самым захватывающим в пустыне, по мнению Родена, всегда были закатные часы. Земля и небо будто сливались в одно, на линии горизонта — сплошные пламенные волны песков и рыжее солнце, слегка затянутое дымкой. На закате и путешествие ощущалось иначе, сколько бы ты ни шёл вдоль скал, сколько бы холмов и песчаных серповидных барханов ни преодолел — никогда магия пустыни не бывает сильнее, чем на вечерней заре. Роден вдруг понял, что от этих мечтательных раздумий стал что-то напевать себе под нос. Офицер рядом с ним, тоже облокотившийся на край стены, казалось, внимания на старшего не обращал, а смотрел вдаль с безразличием. Для приличия командир начал разговор издалека: спросил сначала о количестве припасов, на какой срок и на скольких человек их хватит, затем поинтересовался общим состоянием солдат и поведением тех из них, кто давно уже зарекомендовал себя не в лучшем свете. На все вопросы квартирмейстер отвечал резво и точно, ничего не скрывая. В конце концов, начальник позволил немного вольности и одобрительно похлопал его по плечу. — Вы меня поражаете, сэр! Нет, серьёзно, не кривитесь так! — похвалил Роден офицера. — Хотел бы я сказать, что вам здесь не место, однако… лучше вас — настолько стойкого и осведомлённого — в этом гарнизоне не найти. Иногда я смотрю на вас и думаю… а вот бы мне такого сына! Что-то мелькнуло в голубых глазах молодого мужчины. Совсем ненадолго, словно он вспомнил о чём-то, что унесло его далеко-далеко из этой пустыни. Затем он улыбнулся так, что это сделало его обветренное лицо совсем чужим. Квартирмейстер редко улыбался, по крайней мере, Роден не видел его таким… приземлённым, что ли? — Да вы смущаться умеете, мальчик мой! Кто бы знал! — А я не знал, что вы горазды льстить, сэр… — Да какая лесть? Дурно не думай! И всё-таки опыта и умений у тебя больше, чем у остальных. На сержанта и капрала рассчитывать, разумеется, можно, но только не доверить новое дельце… Впрочем, здесь уже за меня всё решено. Роден достал из внутреннего кармана пресловутый конверт, который таскал с собой уже неделю, и передал офицеру. То было послание от герцога Веллингтона прямиком из Плимута, где он занимал должность губернатора, и откуда заодно заведовал экспедицией гарнизона. Но Ричарду Родену отныне было приказано занять позицию «в верхах», в Эль-Джезаире, среди политиков и конгрессменов, во власти которых было решать вопросы более деликатного характера, чем изучение пустыни, торговых путей, преследование враждебных бедуинов, и так далее. — Вы теперь командир гарнизона, Стоун! — сказал Роден с улыбкой, хлопнув офицера по предплечью, едва тот закончил читать послание. — В ваших руках судьба этих парней. Ликуйте, друг мой! Это назначение обеспечит вам билет домой. Да, возвращение случится ещё нескоро, однако то, как вы продолжите налаживать отношения с этим местным султаном Хусейном, повлияет на срок вашей службы. Поскольку по выражению на загорелом лице квартирмейстера Стоуна до сих пор нелегко было определить, разочарован он или просто не осознал всей чести, свалившейся на его широкие плечи столь внезапно, Роден заговорил мягче, как отец уговаривал бы сына: — Герцог всё ещё лояльно к вам расположен, Стоун. Вы не знаете, а ведь его снова посылают в Италию на очередной конгресс… Но хуже всего, что у них какие-то размолвки с супругой. — Вот как? — Да, и они никак поладить не могут. Плюс ко всему, без него она заболела и вообще стала безразличной к его… походам на стороне. Роден с намёком приподнял левую бровь, и офицер его понял. — Короче говоря, все эти месяцы ему было не до нас, но он вовсе не забыл про наше существование. Я отбываю в столицу послезавтра, а вы принимаете на себя обязанности командира гарнизона. Этот форт отныне ваш, Стоун. Вы здесь полноправный хозяин. Но не забывайте о дисциплине и условиях вашей миссии. Пусть Хусейн-дей продолжает считать вас кем-то вроде дипломата. Улыбайтесь ему и посещайте его резиденцию, когда он позовёт. — Я вас понял, сэр. — У этой крепости выгодная позиция. Мимо вас ни одна мышь не проскочит, и через этот путь к горному перевалу ведёт одна дорога. Поэтому следите за местными. Говорят, что туареги обосновались где-то на западе, не слишком далеко… Перед расставанием на крепостной стене Роден ещё несколько раз предупредил Александра Стоуна об осторожности. О том, что нужно держать ухо востро как с исламскими бедуинами, так и с непокорными туарегами. Не говоря уже о султане Хусейне, известном своим вспыльчивым нравом и не менее вспыльчивым сыном по имени Эль-Хадж Омар. И всё-таки Родену показалось, что Стоун не осознал ещё всех прелестей грядущего повышения. На родине он заработал звание капитана не за просто так, и здесь, в Алжире, трудился даже упорнее, однако складывалось ощущение, что всё это ему было не нужно. Что у него внутри, о чём он грезил, думал и мечтал — один Бог ведает. Другим офицерам он не открывался, с солдатами общался мало и строго по делу. В основном держался особняком. Некоторые говорили, что Стоун зазнался из-за того, что был вхож во дворец Хусейна ибн Хусейна как консул. Французов местный дей не любил, англичан тоже, однако с Александром Стоуном обращался куда лучше, чем с любым другим иностранным послом. Но Роден считал, что дело было не в гордыне или дипломатической неприкосновенности. И даже не в покровительстве герцога Веллингтона из далёкой Англии. Таков уж был этот Александр Стоун. Он походил на механическую марионетку — куда пошлёшь, туда и следует. Однако иногда в его панцире всё же проскальзывали трещины… как например из-за… Припомнив кое-что, командир перестал шарить по карманам своего мундира в поисках сигары и окликнул квартирмейстера, пока тот не покинул боевой ход: — Эй, Стоун! Слышал, что вы потеряли где-то миниатюру портрета своей супруги. Нашли, наконец? — Никак нет, не нашёл. — И не помните, где в последний раз она была с вами? — Увы… Не помню. В темноте из-за теней он не мог разглядеть лицо мужчины, зато уловил в его голосе слабый намёк на волнение. «А вот и та самая трещина», — подумал начальник и усмехнулся про себя. — Как жаль! Не стоило носить её повсюду с собой! Стоун ничего не ответил. Он покинул крепостную стену, захлопнув дверь, которая вела на винтовую лестницу, а преисполненный энтузиазма «почти бывший» командир гарнизона Ричард Роден с удовольствием закурил, любуясь ночным небом над пустыней.