Песня для одинокой души

15 сентября, Форт Шато,

к западу от коммуны Мансура, Алжир

Алекс широким шагом пересекал крепостной двор, потому что спешил на допрос отловленного прошлым днём туарега. Кочевника схватили недалеко от Шато, и он был совсем один. Разведчики тогда сработали на удивление ловко, ведь туарег успел заметить их и едва не сбежал на верблюде. Солдаты не стали рисковать и взяли его без преследования. В любой другой день Алекс отчитал бы их, ведь изначальной целью отряда было разузнать, где кочевое племя разбило стоянку, но им и так уже две недели не улыбалась удача. Весь форт изнывал от тоски и тишины в проклятой пустыне, а теперь случилось хоть что-то. Как главный в крепости, Александр должен был присутствовать на допросе. До этого он караулил восточную стену, под которой были скалы и глубокий обрыв прямиком в пустынные барханы. Однако уже на подходе к лестнице, что снаружи главного здания вела в подвалы, его перехватил новый квартирмейстер. Легионер Пелисье был всего на пару лет младше Алекса, но, как и остальные, относился к нему с уважением, никогда не переходя к панибратству. Раздражённый тем, что его отвлекают, Александр не сразу понял, о чём там мямлил Пелисье. А когда рявкнул на него, офицер произнёс увереннее: — Она у него, командир! Святым Лазарем клянусь, она у Ирландца! На вопрос, что именно там было у Ирландца, квартирмейстер, наконец, ответил: — Миниатюра ваша, сэр. Которую потеряли недавно. Точно-точно у него! И захваченный кочевник, и допрос, и всё, о чём он думал до этой минуты, отошло на второй план. А то и дальше. Александр схватил офицера за распахнутый ворот и, чуть ли не тряся его, стал допытываться, откуда тот узнал, что портрет Кейли находился у Ирландца. Бедняга квартирмейстер, перестав заикаться, как на духу выдал, что, мол, молокосос кому-то хвастался нынче утром, что нашёл миниатюру, когда сопровождал командира на приём к Хусейну-дею. Успокоившись и отпустив Пелисье, Алекс выдохнул. Он утёр рот, так как ему показалось, что со злости он едва ли не плеваться стал. Затем взглянул на крепостную стену, где двое часовых уже наслаждались зрелищем во дворе. Однако поняв, что их заметили, мигом разошлись в разные стороны. Александр покачал головой и велел Пелисье идти за ним. — Где Ирландец сейчас? — спросил он на ходу. Офицер ответил, что, скорее всего, в казарме. Вдвоём они вошли в главное здание через большие выкрашенные синим двери, где на первом этаже располагались кухня, столовая, пара кабинетов и продовольственные склады. Наверху же были арсенал, пушки, а внутри обустроили общие спальни. Здесь-то Алекс и отыскал того самого Ирландца. И, увы, как и каждый раз при взгляде на этого невысокого тщедушного брюнета восемнадцати лет, Александр не испытывал ничего, кроме жалости. Видимо, к этому чувству неизбежно прибавится ещё и отвращение. И на то были свои причины. — Вот ты где, Хиггинс, — произнёс командир. — Ну на этот раз ты сам себя превзошёл! В комнате, обустроенной в арабском стиле, с коврами и подушками, оставшимися после французов, находились ещё двое, кроме Ирландца. Солдаты Даниэль Мартин и Луи Харрон. Поняв, что Хиггинсу грозила взбучка, они мигом ретировались подальше от его койки. К тому же, по взволнованному взгляду квартирмейстера, который прятался за спиной Александра, они знали, что отныне лучше помалкивать. Парень по прозвищу Ирландец, нечёсаный и в помятой рубашке, вскочил на ноги, но не успел и шаг сделать, как Александр оказался рядом и одним ударом под дых заставил его упасть на колени. — Да у меня сегодня настоящий праздник! — развёл он руками, улыбаясь, словно обезумевший. — Мало того, что в подвале меня ждёт настоящий кочевой туарег, так ещё и ты нарвался! А ведь я давно об этом мечтаю! Хиггинс прохрипел что-то невнятное, и его никто не расслышал. — Где она?! — Алекс схватил его за ворот. — Спрашиваю снова: где она? Где ты её прячешь? Солдат промолчал, только скорчил от боли обветренное лицо. Следующий удар Александр нанёс ему в челюсть, затем отпустил ворот рубашки и повторил свой вопрос. Молчавший до этого Пелисье всё же решился громко крикнуть: — Ты лучше честно ответь, дуралей! Тебе же хуже будет! Мы все слышали, как ты говорил про портрет. Что ты нашёл его на мраморном полу во дворце у дея! Но Александр знал, что даже при правильном ответе он отделал бы этого парня до потери сознания. Убил бы? Это вряд ли. Есть свидетели, да и отчитываться он должен за каждую смерть в форте или вне его. Поскольку Хиггинс продолжал еле ворочать языком не по делу, Алекс велел остальным обыскать его койку и все вещи. Заглянуть в каждую щель в стене, перебрать одежду и припасы. Даже самого парня осмотрели. Но миниатюры нигде не было. Александр решил, что с него хватит любезностей, его терпение давно уже кончилось. Схватив Ирландца за шиворот, он потащил его из казарм по коридору, на лестницу, которая вела вниз через кухню, а остальные побежали за ними. Оказавшись внизу, пришедший в себя Хиггинс, наконец, начал упираться. Он умолял, просил, хватался руками, почти плакал, потому что знал о судьбе, ожидающей его за пределами форта. Ведь его уже предупреждали, и все свои шансы он упустил. Во дворе под палящим солнцем собралась большая толпа. Все услышали, как хныкал парень, и покинули свои посты. Александру стало всё равно, что потом скажут подчинённые об этом представлении. Пару раз по пути к главным воротам он снова врезал Хиггинсу по лицу и выждал, пока тот скажет хоть что-нибудь. — Пожалуйста… Сэр, пожалуйста! Я умоляю… не выгоняйте меня! Мольбы больше не действовали. Александр устал от его прошлых выходок. Но эта стала последней каплей. Солдаты могли провалить задание, упустить местных из племени, потерять осла или верблюда. Могли даже нагрубить командиру форта. Алекс знал, как правильно наказать провинившегося. Но никто из них не смеет касаться всего, что связано с Кейли. За спиной он услышал чьи-то одобрительные возгласы, мол, правильно командир делает. Давно пора вышвырнуть этого сопляка, он уже всем надоел. Его поведение, манеры, его природа — невозможно терпеть, пусть убирается вон! Никто не заступился и не защитил Хиггинса. И никто не сделал бы этого даже на родине. По сигналу ворота открыли, Александр поставил парня на ноги, затем выволок за территорию форта. В полдень поднялся ветер, вздымая песок, проникавший повсюду. На несколько миль вокруг Шато не было ни поселений, ни оазисов. И Алекс знал, что в одиночку — голодный, без воды, босой и побитый — Хиггинс вскоре помрёт. Если бы в нём осталась хоть капля жалости к этому маленькому человеку, он не стал бы наказывать его изгнанием в первую очередь. Алекс плюнул в песок, развернулся и пошёл к воротам. Ирландец же продолжал умолять не бросать его одного. Затем он встал на колени и заплакал. А потом огромные ворота закрылись. Допрос туарега отнял у них немало времени. Несмотря на сломанные три пальца и продолжительные удары палкой по конечностям, мужчина почти не кричал от боли. Ближе к закату он всё же заговорил, однако то была просто молитва какой-то местной богине Тин-Хинан. Так Александр понял хотя бы, что его племя не принимало ислам, а следовало прежней неизменной вере. Но этого было мало. Где кочевники устроили стоянку, столько их было, количество живности и оружия, женщин и детей — ничего такого туарег не выдал. В последние полчаса перед заходом солнца Алекс так разозлился, что превратил лицо мужчины в кашу. Бил так сильно, что кулаки заныли, а квартирмейстер настоял закончить допрос, пока кочевник не испустил дух, ведь можно будет продолжить следующим днём. Выйдя наружу и вдохнув вечернюю прохладу, Александр успокоился только, когда выпил из местного колодца. Это был красивый небольшой резервуар с водой в глубине крепостного двора, стенка над ним была обложена разноцветной плиткой, которая в дневное время переливалась радужными оттенками со всех сторон. Тут его снова побеспокоили. Запыхавшийся легионер Харрон спешно доложил, что Хиггинс до сих пор шатался вблизи главных ворот. А около часа назад он вопил во всё горло что-то о миниатюре виконтессы Саутфолк. Алекс уже мало верил в то, что вернёт её, но пошёл-таки за солдатом. С крепостной стены было видно всю долину и усыпанное звёздами небо, и где-то на горизонте, если приглядеться, дрожали пара огоньков. То ли чьи-то одинокие костры, то ли поселение. Измученный Ирландец действительно весь день бродил вдоль стен, и хотя Александру больше не хотелось иметь с ним никаких дел, иначе, как он сам боялся, просто передумает и снова пожалеет парня, его всё же окликнули. — Я нашёл портрет… Я правда нашел его во дворце дея! — крикнул солдат из последних сил; собравшиеся на стене увидели, как он осел на песок. — Но я не взял его! Я просто выбросил его в саду… Мне очень жаль! Он крикнул ещё что-то себе в оправдание, но Александр не услышал. Он так задумался, что не услышал даже слов подчинённых, которые стали спорить о судьбе Хиггинса, ведь в любом случае миниатюру он не крал. Одни твердили, что своё парень уже получил и наверняка испугался до чёртиков на всю оставшуюся жизнь, а другие настаивали не прощать его и оставить всё, как было. Алекс какое-то время ещё смотрел на темнеющий горизонт и изо всех сил пытался вспомнить, как выглядела его жена. Столько раз он вглядывался в миниатюру, буквально впитывал каждый штрих, составлявший её образ, и думал, что теперь-то уж наверняка не забудет. Но стоило портрету исчезнуть, и её лицо словно растворилось в ворохе других воспоминаний. На фоне тёмных картин его памяти Кейли Хардинг (он всё никак не мог привыкнуть, что она действительно носила его имя) казалась каким-то непостоянным мерцающим светом маяка. Он пытался её удержать в своей голове всеми возможными способами. И, чёрт знает, было ли дело в любви или каких-то иных чувствах, от которых он прежде отрекался. Вот только по ночам, если выпадало время для сна, ложась на свою жёсткую койку, он не мог думать ни о чём другом. Мысли о ней стали наваждением, ничего острее, чем занятие любовь с ней, он никогда прежде не испытывал, и воспоминания о близости, от которой голова кружилась, просто выматывали его. Её портрет был нужен ему, как воздух. Как важнейшая для механизма машины шестерёнка, без которой она не заработает. И вот он уже дважды её потерял. И теперь не знал, как жить с этой потерей дальше. Галдёж и споры солдат и офицеров позади него смолкли, когда Александр предупредил, чтобы никто не смел этой ночью его беспокоить. Он устал. И будет спать до утра. А на вопрос, что им делать с Хиггинсом, лишь махнул рукой, бросив безразличное: — Мне плевать. Делайте, что хотите. Да, они забрали Ирландца назад, в Шато. Но без особого энтузиазма. Те, кто выступал за его возвращение, по сути делали это, дабы уважить свою совесть. Чтобы крепче спалось по ночам. Остальные так и продолжали глядеть на тщедушного парня с презрением. Так закончился очередной день в отдалённой крепости, посреди пустыни Алжира.

***

Она находилась в сознании уже достаточно, чтобы понять, где находилась. Это определённо была небольшая каюта, а значит, её уже притащили на корабль, который время от времени прилично мотало из стороны в сторону. Из-за этого Кейли ощущала постоянную дурноту, к тому же с той минуты, как кто-то ударил её по голове в тёмном переулке, её постоянно заставляли вдыхать сонный экстракт, пропитанный в тряпке. Придя в себя теперь и просидев со связанными за спиной руками, Кейли только и могла, что собирать по крупицам отрывки событий из предыдущих двух дней. Один раз она очнулась в маленькой комнатке, и какой-то человек прижал ей к лицу ткань, смоченную то ли опиумом, то ли беленой. Затем всё погрузилось во тьму и туман. Потом она вспомнила, что при следующем пробуждении незнакомая старуха в обносках и тот же высокий человек спорили о чём-то. Та старуха сняла с ослабевшей девушки жакет и верхнюю юбку, затем заставила выпить что-то вроде забродившего вина. Тогда Кейли снова уснула, и сон этот был самым неприятным. Ей слышалась ругань, всё кружилось даже внутри её сознания, тело ломило от неудобной позы, и было жутко холодно… И вот, чем всё кончилось. Она на корабле, плывущем, чёрт знает, куда, в каюте, где воняет влажным деревом, затхлостью и ночным горшком, который давненько не сливали. Убранство здесь было так себе: койка, большой старый стол, какие-то сундуки и целая куча бумаг вроде карт, схем и планов. Сама же Кейли сидела на полу с крепко привязанными к деревянной балке руками. Первое, что действительно напугало её — отсутствие большей части наряда. В чём её оставили сейчас — это длинная нижняя сорочка, чулки и корсет, из-за которого сильно болели бока и грудь. Волосы, разумеется, распустились во время этого насильного путешествия, и теперь локоны как попало свисали по спине и плечам. Едва её мысли прояснились, едва только действие последнего экстракта испарилось окончательно, реальность ударила Кейли в голову со всей твёрдостью. Элизабет Хоук оказалась куда страшнее, чем она думала. И коварнее, конечно. Виконтессу Саутфолк похитили в закоулках города Бат, и сейчас она явно была далеко оттуда. Кейли прижалась затылком к деревянной балке и попыталась успокоиться, но хватило её ненадолго. Она заплакала, как только вспомнила о своей дочери. Вокруг, вне каюты, что-то грохотало, волны бились о борта корабля, и было пасмурно, судя по кусочку неба в узком окошке — а глупая маленькая виконтесса сидела связанная на полу и рыдала, потому что проиграла шайке каких-то извращенцев. И бедная Кристина осталась без матери… Отныне с ней могли сделать что угодно, кто угодно. Неизвестность тоже оказалась неприятной, как и принятие того факта, что ей изначально нечего было лезть в эту авантюру с раскрытием прошлого лорда Эшбёрна и его приятелей по интересам. Но, Дьявол бы побрал их всех, ей так хотелось справедливости для Александра, для себя, для их любви, если от неё ещё хоть что-то осталось… Не в силах держаться, Кейли заплакала в голос. Она крикнула вверх, то ли Богу, то ли любому, кто находился над нею, о помощи. Шестое чувство подсказывало, конечно, что ни Господь, ни какой-нибудь человек на этом корабле ей не помогут. Тогда, как назло, её действительно услышали. Не прошло и пары минут, как повернулся ключ в замочной скважине двери, и в каюту вошёл мужчина, впустив за собой немного свежего воздуха. Кейли тут же насторожилась и села прямо. Она не знала его, и, пока он неспешно подходил ближе, смогла его рассмотреть. Невысокий и стройный, мужчина был одет как типичный корсар, насколько воображение Кейли могло напомнить ей статьи и карикатуры из английских газет. Он был загорелым, подтянутым, и шёл к ней уверенной расслабленной походкой. Его алый камзол был распахнут полностью, а рубашка под ним явно нуждалась в стирке, судя по пятнам грязи. Да и короткие шаровары, и сапоги тоже были далеко не новые. Кейли вся вжалась в свою опору, когда мужчина приблизился и присел перед нею на корточки. Он снял чёрную широкополую шляпу и оставил её на полу. Девушка с шумом втянула ртом воздух, потому что, когда их взгляды пересеклись, она почему-то вдруг осознала — человека опаснее и страшнее, чем этот, она ещё никогда не встречала. Все ощущения в ней буквально вопили о том, что он причинит ей только страдания и боль. Всё это, несмотря на то, что лицо, возникшее перед нею, было самым обыкновенным. Коротко стриженные каштановые волосы, невысокий лоб, густые нахмуренные брови, под которыми на неё пристально вглядывались бирюзовые глаза. И Кейли мигом осознала, что глаза эти таили массу пугающих чувств, потому что не мог обыкновенный мужчина глядеть вот так… Она даже толком не могла объяснить себе, чем именно он её напугал. Нос у него был прямой, с выраженными ноздрями. Тёмные густые усы и куцая бородка прибавляли мужчине лет, но он всё равно был ещё достаточно молод. Возможно, не старше тридцати пяти. Вот так, глядя на него, Кейли сидела и дрожала, изо всех сил стараясь не отводить глаза. В конце концов, стойкость и воля были чуть ли не последним, что у неё оставалось. — То, с каким интересом вы меня рассматриваете, наводит на определённые мысли, — саркастично произнёс мужчина. — Неужели понравился? Я нравлюсь вам? Ухмылка, появившаяся у него на губах, придавала этому загорелому лицу негодяя какую-то особую скользкость. Как змея, готовая укусить, но для начала ей хочется поиздеваться и напугать жертву… Эта ухмылка в будущем ещё не раз заставит Кейли вскипать от гнева… — А мне передали, что вы острая на язычок маленькая дрянь, — сказал он. Когда мужчина протянул руку, чтобы прикоснуться к её лицу, Кейли отвернулась, чем вызвала у него лишь короткий смешок. Всё равно дальше деревянной балки деться ей было некуда, и он это прекрасно знал. — Какая строптивая! Странно, а я-то считал, что аристократки все холодные, как дохлые рыбёшки… Но вот смотрю я на вас, леди, и кажется мне, что из нас выйдет славный дуэт! Кейли упрямо взглянула ему в глаза. Такой тип людей, как он — она их знала. Одно и то же в любых сословиях общества, богатые или бедные, неважно. Ублюдки — они все на одну масть. — От вас за версту несёт! — прошептала она, выпрямившись. — Вы до двери не дошли, а я уже учуяла этот запах… То, как его взгляд изменился — из-за этого у Кейли мурашки по спине пошли. Ухмылка говорила о том, что он лишь делал вид, будто не оскорбился. Но когда глаза уязвлённого мужчины метают молнии, такое сложно спрятать. — Они были правы. Та ещё язвительная стерва, да? — протянул он, склонив голову вбок. — Ничего страшного, и на твою породу найдётся управа. Ты, может, и была леди где-то там, в верхах, но отныне твоя дорога лежит куда ниже… Очень и очень низко! Добро пожаловать на самое дно! — Да чтоб вы провалились со своими угрозами… Не успела она закончить фразу, как по лицу ей пришлась хлесткая пощёчина. Мужчина бил больно, бил наверняка, потому что Кейли в полной мере ощутила весь его холодный расчёт. Одно из массивных колец на его пальце и вовсе оставило царапину на щеке. Кейли смогла сдержать крик, но её полный непонимания взгляд выдал её с потрохами. Мужчина усмехнулся, а затем его пальцы крепко схватили её за подбородок. — Что такое, леди? Не ожидали? Неужели нельзя ударить? Я так понимаю, никто тебя не лупил в детстве. Жила себе, припеваючи, и забот не ведала. Но здесь за любую провинность будешь получать от меня то, что заслужила. Он резко отпустил её так, что больно хрустнула шея, затем большим пальцем утёр с царапины капли крови. — Повторяю ещё раз, моя милая, — он сунул палец себе в рот, потом придвинулся ещё ближе к Кейли. — Забудь о прошлой жизни. Забудь о свободе, о семье и друзьях. Той прежней тебя уже нет и не будет. Мне слишком хорошо платят, чтобы я не давал спуску вот таким, как ты. Будешь оскорблять меня — я ударю. Будет дерзить или не подчинишься — ударю очень больно. Нет больше никакой виконтессы Саутфолк. Она утопилась в Эйвоне пару дней назад. Кейли и так понимала, что время с момента ещё похищения было упущено. Но осознание, что все будут считать её самоубийцей или начнут искать в реке тело вместо того, чтобы искать её, поразило настолько, что она потеряла дар речи. Она застыла, глядя на мужчину, и только хлопала глазами да прерывисто дышала. Видимо, её шок и оцепенение привели его в полнейший восторг, потому что он заулыбался куда искреннее, чем прежде. — Теперь ты чувствуешь себя беспомощной? — спросил он, не отводя от неё взгляда. — Одинокой? Никчёмной? Привыкай, моя дорогая, потому что в моём мире такие, как ты, должны жить по правилам. Слушайся и подчиняйся, и, возможно, тогда станет хоть немного легче. Когда он вынул из-за пояса кортик с позолоченной рукоятью, Кейли закричала, но мужчина шикнул на неё, и пришлось замолкнуть. Лезвие мелькнуло перед глазами, и на миг девушке показалось, что сейчас он добавит ещё царапин на её коже, однако мужчина склонился и за пару движений разрезал верёвку на запястьях. Он схватил её за талию и потянул вверх. Из-за того, как долго она просидела, согнув ноги, Кейли не могла нормально подняться и сделать шаг. От тянущей боли она вскрикнула, но мужчина рявкнул, чтобы она заткнулась. Он убрал кортик в ножны, схватил Кейли за левое предплечье и потащил за собой из каюты. Даже его цепкие пальцы причиняли боль, но он шёл так быстро и так рьяно тянул её, что деваться было некуда. Они вышли в небольшой коридор, затем пришлось взбираться по влажным ступенькам. Подтягивая Кейли за собой, негодяй что-то настойчиво напевал, и она еле разобрала знакомую французскую считалочку. Когда Кейли выволокли, наконец, наверх, в глаза тут же ударил солнечный луч, и она зажмурилась, резко вдохнув морской воздух. Мужчина дёрнул девушку на себя, и она врезалась в его твёрдое тело, за которое пришлось ухватиться, иначе она бы упала. — Добро пожаловать на «Эпсилон»! — услышала Кейли над собой насмешливый тон. — Следующие пять дней этот фрегат и все его обитатели, включая вашего покорного слугу, Лиона Делакруа, будут вам единственной компанией! С трудом разлепив веки, босая, и дрожа на ветру, Кейли увидела верхнюю палубу парусного фрегата. Она стояла на квартердеке, а перед её взором кипела во всю корабельная рутина. Несколько матросов работали, не обращая на неё и мужчину никакого внимания, у грот-мачты стояли двое полуголых моряков и что-то обсуждали. Инстинктивно Кейли захотелось закричать, но тут человек, назвавшийся Лионом Делакруа, прижал её к себе и со злобой прошипел на ухо: — Никто из них… слышишь меня? Никто из них тебе не поможет! Ты тут совсем одна, кисонька, и отныне у тебя только две дороги — на морское дно или со мной до самого конца! Корабль слегка качнуло, и Кейли упала бы, если б стальная хватка вокруг её тела ослабла. Ноги подкосились, но даже осесть на палубу она не могла. Обернувшись ненадолго, затем взглянув вперёд, Кейли ничего не увидела, кроме воды и бескрайнего горизонта.