Песня для одинокой души

Некоторое время спустя (а Кейли уже успела достаточно замёрзнуть на ветру) к ним на квартердек поднялся мужчина с очень густой бородой с седыми прядями. В отличие от других моряков одет он был прилично, голову держал прямо и смотрел высокомерно из-под своей длиннополой шляпы. Когда он заговорил на французском хриплым прокуренным голосом, Кейли мысленно порадовалась, ведь её знаний языка хватало, чтобы всё понять. — Не успела она очнуться, а вы уже оставили свою метку, мсье Делакруа? Нам хватило неприятностей с предыдущей девушкой, которую ожидали в Марокко. Но вам было мало поиграться с ней… — И я желаю вам добрейшего утра, капитан! — ответил державший Кейли за руку мужчина. — Мы с вами так давно работаем, а я никак не добьюсь от вас взаимности! Тот, кого назвали капитаном, лишь презрительно фыркнул. Он мельком взглянул на босую дрожащую девушку, потом заметил: — Она нас понимает. На что Лион Делакруа беспечно пожал плечами. Кейли было дёрнулась от него, однако хватка не ослабла, и он только больнее дёрнул её ближе. — Конечно, она понимает! Не удивлюсь, если она знает более двух языков, друг мой, но из уважения к вам и вашей команде мы все будем общаться на родном французском… — Пожалуйста! — крикнула Кейли, протянув свободную руку к мужчине в шляпе. — Я умоляю! Я не должна здесь находиться! Меня силой увезли из дому… И вдруг Делакруа перестал её держать. Из-за этого она неловко запнулась и упала на колени прямо у ног капитана. А он даже не шелохнулся. Застыв перед ним, Кейли вдруг подумала о двух вещах: за дерзость её определённо ждёт нечто похуже пощёчины, и что капитану этому абсолютно плевать, даже если она прицепится к нему мёртвой хваткой. И, поскольку назад пути не было, и оборачиваться, чтобы увидеть озлобленную физиономию Делакруа, она попросту не желала, Кейли взмолилась, послав и гордость, и страх куда подальше. — Я говорю правду, мсье! На меня напали, затем держали где-то в бессознательном состоянии! Я дочь виконта Саутфолка, и моя семья уже ищет меня… Пожалуйста, поверните назад! Если отец и герцог Веллингтон узнают, что вы добровольно меня отпустили, я сделаю так, что вам ничего не сделают… Я даю своё слово! Слово виконтессы! Мужчина с бородой, возвышающийся перед нею, даже в лице не изменился. Зато позади раздался смешок. И ещё один голос, прозвучавший тоньше, захихикал где-то со стороны. У левого борта, возле румпеля, оказывается, стоял ещё один моряк: босой и в перештопанном зелёном камзоле нараспашку. Просмеявшись, он покачал головой, затем принялся набивать курительную трубку табаком. Кейли пришлось заставить себя подняться на ноги. Её щёки горели больше со стыда из-за унижения, которое она испытала. В глубине души она и так знала, что это были бесполезные отчаянные речи. — Ну, после такого представления не грех будет перекусить! — объявил вдруг Делакруа, как ни в чём не бывало. — Видишь ли, кисонька, наш капитан Берженак любезно предоставил тебе свои апартаменты. Так что до побережья Алжира ты доплывёшь с комфортом. После его слов, сочащихся издёвкой, капитан с самым безразличным видом развернулся и направился по лестнице вниз, к грот-мачте. Что-то щёлкнуло в голове у Кейли в этот момент. Вдруг неважным стало, как отреагирует Делакруа или окружавшие их моряки. Она бросилась к перилам помоста и, вцепившись в них обеими руками, закричала, что было сил: — Да что с вами такое?! Вы мужчины или куклы? Как вы можете всё это игнорировать? Невозможно, чтобы человек пропал посреди белого дня так, словно его никогда не было! Помогите мне! Я прошу вас, помогите! Она заметила движение сбоку, и что Делакруа выглядел, мягко говоря, раздражённым. Но ей стало наплевать. В тот момент, когда он схватил её за руку, она закричала так громко, как если бы желала перекричать всё море. Увы, лишь трое матросов на верхней палубе косо взглянули в её сторону. Затем продолжили свои дела, как и остальные. Их всех не интересовала растрёпанная истеричная девица. Пока Делакруа молча тащил её назад, Кейли упиралась и во всё горло сыпала проклятиями на головы обитателей фрегата, посылая их к чёрту и грозя карой Божьей. Складывалось впечатление, что матросы с их капитаном уже с таким сталкивались, а возможно, им просто хорошо заплатили. И тогда до Кейли, наконец, дошло, что это было за судно. О таких кораблях, как «Эпсилон», и прежде ходили разные слухи. Что противники короля Людовика объединялись с берберскими пиратами и арабскими вождями, делили с ними выручку с работорговли и самих рабов, таким образом подрывая авторитет французской армии, в последнее время грозящей Алжиру новым конфликтом. Кейли едва не споткнулась на лестнице вниз, благо, Делакруа её очень крепко держал. Девушка думала, что он вот-вот затащит её в ту же капитанскую каюту, однако возле самой двери мужчина внезапно впечатал Кейли спиной в стену и прижался к ней всем телом так, что рукоять кортика у него на поясе больно уткнулась ей в бок. — Ещё раз ты попробуешь выкинуть подобное, как сейчас, и я отрежу тебе палец! — процедил Делакруа возле её лица; его пальцы сжали ей подбородок до боли сильно. — Ведь их у тебя предостаточно, верно? Одним меньше — ничего страшного! Ей пришлось судорожно закивать в ответ, иначе он продолжал прижиматься, едва ли не дыша ей в рот. Затем он грубо втолкнул её в каюту и вошёл следом, закрыв за собой дверь. Кто-то уже побывал здесь после её пробуждения, Кейли заметила на столе поднос с фруктами, глубоким блюдом с чем-то горячим и двумя уже наполненными бокалами. Делакруа велел девушке сесть, затем вытащил из ближайшего сундука короткий женский жакет и бросил ей в руки. Это был, скорее, старомодный карако из набивного хлопка, потрёпанный и выцветший, но всё лучше, чем в одной сорочке. Кейли с радостью бы избавилась от корсета, однако присутствие рядом Делакруа и его пристальный взгляд говорили о том, что в уединении ей остаться не позволят. Когда мужчина сел напротив и подал ей бокал, а из второго залпом выпил сам, это лишь подтвердилось. Он коротко велел Кейли есть и пить. Велел обыденный тоном, так, словно давно уже заимел привычку приказывать, чтобы она слушалась. А не послушаться сейчас было бы глупо, и Кейли, надев жакет, взяла из блюда пару плошек дымящейся похлёбки с терпким рыбным запахом и прикончила порцию, даже не заметив. Есть действительно хотелось, несмотря на отвращение к компании да и всей ситуации в целом. Затем Кейли взяла бокал и сделала глоток. Да, вино было не из лучших и явно разбавлено, но вкус и аромат почему-то напомнили о том, что она ещё жива и различает хоть что-то помимо корабельных запахов. А потом вдруг случилось то, чего она не пожелала бы… Когда появилось ощущение долгожданной сытости, Кейли взглянула в свою тарелку и машинально подумала, что пропустила завтрак с дочерью. И как только образ Кристины, одетой в домашнее платьице с оборками, возник у неё в голове, как только вспомнила её глаза и заразительный смех — то реальное, что сейчас окружало Кейли, растворилось на фоне одного единственного чувства. Она бросила своего ребёнка. Теперь Кристина подумает, что её мать утопилась в реке. Все вокруг будут говорить, что виконтесса сошла с ума и покончила с собой. Она оставила её. Зачем? За что? Она всего лишь дитя, она не сделала ничего плохого. А мама бросила её… Стало так больно, что она не смогла сдержаться и зарыдала. Кейли бросила прибор на стол, склонилась над тарелкой и заплакала. Ей стало всё равно, что подумал бы человек, сидящий напротив. Она и не видела из-за этой молчаливой, высасывающей последние силы истерики, но Делакруа просто глядел на неё изучающе, то хмурясь, то снова расслабленно. Какое-то время он молчал. Не из уважения или сочувствия, конечно. А Кейли не могла остановиться, и всё потому, что никак не могла перестать видеть перед собой дочь. Это Кристине стоит плакать, ведь её бросила глупая мать, которая оказалась полной дурой и всё испортила. Это маленькой Кристине стоит плакать, ведь её предали, и не абы кто… Кейли так и продолжала бы рыдать, если б перед ней не бросили смятый носовой платок. Пришлось взять его, потому что от слёз больно щипало глаза и губы, не говоря уже об остальном. А потом Делакруа заговорил, но в его голосе не было ни жалости, ни сострадания: — Да, всё это… крайне тяжело… Я понимаю. Правда. Ты можешь мне не верить, но я знаю, каково это, когда прежний мир рушится. Рядом нет ни семьи, ни друзей, ни покровителя. Старые Боги не отвечают на мольбы, и твоя вера гаснет, а вместе с нею умирают и сами Боги. Но так лучше… Лучше сразу смириться и принять реальность. Так меньше боли. Утерев лицо и отдышавшись, Кейли отложила платок и выпрямилась. — И что вы знаете о боли? — спросила она. — Достаточно, чтобы говорить о ней и контролировать. — Что именно? — Тебя, кисонька, — усмехнулся он. Кейли покачала головой и взяла в руку бокал, но пить не стала. Разговаривать с ним, идти на поводу, быть перед ним уязвимой — всего этого она не хотела, но пора было принять реальность. Иначе однажды она просто забилась бы в углу каюты в слезах, не желая ничего, кроме смерти. Только вот это не выход для Кейли Стоун. Снова подумав о Кристине и своём пожилом отце, она заставила себя успокоиться. Пришла пора прояснить ситуацию. Увы, если француз-работорговец был единственным, кто здесь шёл на контакт, ей придётся терпеть его компанию. — Полагаю, ты сейчас рассматриваешь любые возможности для своего «самоспасения»? Прости, но ничего не получится, — бесстрастно произнёс Делакруа. — Как я уже говорил, назад дороги у тебя нет. А впереди нас ждут несколько дней плавания, затем Алжир и дорога через пустыню до Эль-Агвата… Если хочешь, я и карты тебе покажу, лишь бы ты поняла, что всё это неизбежно. — Зачем вы это делаете? — А зачем, по-твоему, существует работорговля? — глядя, прищурившись, на Кейли, спросил он. — Золото, связи с алжирским правителем. Там он называется «дей», ты знала? Девушка покачала головой, а когда он ударился в рассказ о контрактах с арабскими вассалами и пиратских набегах в Средиземном море, ей захотелось его ударить. Пришлось и тут сдержаться. О кошмарных вещах вроде грабежах, работорговли и выгоде этот человек говорил, как о погоде — без стеснений и сомнений, обыденно. А ей было противно, потому что он, при всём его самодовольстве и образе негодяя, знал, чего хотел, пользовался этим и жил в удовольствие. Кейли впервые в жизни столкнулась с таким человеком. Что-то подсказывало ей, что он мог бы дать фору даже лорду Эшбёрну. Припомнив о корне своих бед, Кейли оборвала Делакруа посреди рассказа: — Почему вы согласились увезти именно меня? Что такого вам обещала Элизабет Хоук, раз вы решились на похищение аристократки? Мужчина взглянул на неё как-то странно, затем лениво улыбнулся. Эта небрежная ухмылка, пожалуй, единственное, что вообще выдавало в нём человека. Без неё Кейли словно не смогла бы воспринимать его иначе, чем жуткого фантома. — Я даже не виделся с этой вашей миссис Хоук, — ответил он после паузы. — Ты удивишься, как много европейцев — мужчин и женщин — пропадает на родине, потому что им не повезло подвернуться работорговцам. — Ни за что не поверю, что моё похищение не пошло кому-то на руку… — Тут ты не промахнулась! Между мной и той дамой лежит длинная цепь из всякого рода проходимцев, с помощью которых я и нахожу необходимый товар. С какой целью она так обошлась с тобой, я и понятия не имею, и не горю желанием узнать… Но, скажем так, за красивую молодую блондинку, здоровую и стройную, я получу втрое больше обычного. А тебе просто не повезло с соперницей. Он налил себе ещё вина и выпил пол бокала. Затем расстегнул две верхние пуговицы на рубашке и расслабленно откинулся на спинку стула. Кейли в это время обдумывала всё сказанное. Элизабет ей отомстила — яснее некуда, но почему просто не убить и скинуть тело в Эйвон? Решившись задать этот вопрос вслух, Кейли не ожидала, что Делакруа ответит, однако он тут же предположил: — Учитывая её репутацию, из того, что я слышал, скорее всего, дамочка кому-то задолжала. Я уже упоминал про цепочку из нужных людей? Вот так, по цепочке, женщина попадает ко мне. Мне платят за безопасную доставку до пункта назначения, а уже на месте я получаю полную сумму… Она стоически проигнорировала его манеру говорить о рабах, как о каких-то вещах, словно они не были живыми людьми. Кейли спросила лишь, куда именно он собирался «доставить» её. На что Делакруа сначала улыбнулся, затем ответил почему-то с неохотой: — У действующего алжирского дея, Хусейна-паши, есть любимый сын, Эль-Хадж Омар. Так уж вышло, что ты полностью соответствуешь его запросам. А дворцов у них несколько. Тебя мы доставим в Эль-Агвата — город, что далеко от моря… — Как это? Что значит «соответствую»? — В гарем наследника всегда нужны наложницы. Не секрет, что англичанка твоего типажа станет там настоящей жемчужиной. Мне повезло, и ты попалась весьма вовремя. Я уже собирался покинуть Францию, как вдруг птички напели мне о твоём появлении. У Кейли сдавило горло от отвращения и мерзкого ощущения горечи. Она сделала ещё один глоток вина и едва не закашляла. Делакруа продолжал смотреть на неё с изучающим любопытством. — Рассказать тебе, что такое гарем? — произнёс он теперь без тени улыбки. — Мусульмане не держатся за одну единственную женщину, предпочитают, чтобы их было много. Ради наследников в основном. Правители же держат их в специальных частях своих дворцов, куда никому входа нет, кроме хозяина да евнухов. Фавориткам там обеспечен почёт и постоянное посещение покоев правителя. Они как… кучка милых ласковых кошечек — каждая желает ублажить хозяина, доставить ему удовольствие, чтобы не прозябать в тоске и унынии до самой старости… — Я всё прекрасно поняла, — выдохнула Кейли через силу. — Вот понравишься Эль-Хадж Омару, тогда, возможно, он и тебя сделает фавориткой. Любимой женой, так сказать. Правда, слухи ходят, что нрав у него невыносимый. Его мать — та ещё стерва, а сестры не любят белых женщин и убивают всякую, кто им не понравится. Но ты у нас справишься, верно? Самое главное — это первая ночь с наследником. Уверен, с твоим опытом всё получится как… Кейли не успела сама себя остановить, а бокал в её руке уже дрогнул в сторону. Она вскочила и плеснула остатки вина Делакруа в лицо. А затем, стараясь не показывать испытанный от произошедшего шок, замерла перед ним, пока мужчина, словно нарочно, медленно утирал лицо тем самым носовым платком. Когда он поднялся из-за стола, стряхнув с ворота остатки вина, Кейли сделала шаг назад. Она задела стул, и тот с грохотом свалился на пол. Теперь француз выругался на родном языке и с такой грозной решительностью двинулся на девушку, что она машинально дёрнулась назад, к стене, да так резко, что сама едва не упала о лежавший стул. — Ты, кажется, не до конца понимаешь, в каком положении оказалась, — рявкнул Делакруа, встав перед ней. — Предупреждал же! Дерзи мне, не слушайся — и будешь наказана! — А мне-то что?! Что с того? Ну избейте меня! Её всё ещё пугали пристальные бирюзовые глаза и давящая злоба, которой исходил этот человек, но она заставила себя говорить, что думала. Интуиция подсказывала ей, что он обязан будет бережнее обращаться с «ценным товаром», особенно тем, что предназначался сыну алжирского дея. — Что же вы молчите? А как же применение грубой силы? — бросила она смелее. — Отвечая вам… Нет, я прекрасно всё уяснила. А вот вы и те, кто распорядился от меня избавиться, кое-чего не понимаете! Я — виконтесса Саутфолк! И я не могу пропасть бесследно! Меня обязательно будут искать! Его Светлость герцог Веллингтон был слишком лоялен к моему мужу, так что он ни за что не спустит моё похищение вам с рук, Лион! И тогда она заметила, как изменился его взгляд. Когда она назвала его по имени, что-то словно преобразилось в этом озлобленном выражении, и в бирюзовых глазах вспыхнул странный огонёк. Который, впрочем, погас довольно быстро. Делакруа будто бы взял себя в руки и усмехнулся: — А муж у мадам виконтессы прохлаждается где-то очень далеко, как я понимаю? Раз уж он не сумел её защитить… — Не ваше дело! — резко перебила Кейли. — Но ты отныне — моё дело. Хочешь того или нет, пора расставлять приоритеты. Или ты послушно выполняешь все указания, и мы добирается до Алжира без конфликтов, или я с превеликим удовольствием могу показать тебе альтернативу. Кейли теряла терпение и самообладание, при том, что перспектива вражды с этим человеком пугала её намного больше, чем гаремы какого-то там султана или дея. Ведь алжирские пустыни находились ещё очень далеко. А вот Делакруа с его непостоянным настроением был ближе всех. Но она была слишком разочарована: в себе, в том, как всё обернулось, и что её семья отныне не знает, где она. А Кристина… Хотелось бы Кейли не думать о ней теперь, но она не могла. И вот это разочарование оказалось куда сильнее страха. Так что она отошла от стены на пару шагов, убрала прядь волос за ухо, чтобы не мешала смотреть, и произнесла: — А вы налейте мне ещё вина, мсье! Поверьте, тогда придётся сменить много носовых платков. Делакруа улыбнулся по-странному мягко. Словно ему и правда было весело, только бирюзовые глаза сверлили Кейли с пугающим вниманием хищной птицы. — Ты забавная, кисонька, должен признать. А раз уж ты умудрилась меня позабавить, так и быть, я дам тебе последний шанс. Впереди несколько дней утомительного плавания… Мы ещё разберёмся, кто из нас крепче. А сейчас иди за мной, и без возражений! Затем он пригрозил, что оставит её в каюте голой, если она не послушается. Кейли сделала глубокий вдох и потащилась за ним. На верхней палубе было шумно и ветрено, несколько матросов перекрикивались между собой на французском и никто не обратил внимания на растрёпанную девушку без платья и туфель. Где-то над парусами закричала чайка, и Кейли машинально взглянула вверх. — Решила, что мы рыбацкое судно, — произнёс на удивление спокойно Делакруа. — Здесь ей ловить нечего. Слишком далеко от суши. Затем он провёл Кейли мимо грот-мачты к грузовому люку, возле которого находилась ещё одна лестница вниз. Было велено спускаться, и делать это осторожно, если Кейли не хотела свернуть себе шею. Здесь, на нижней палубе, смесь самых разных запахов едва не вскружила ей голову. Особенно преобладали тут порох и влажное дерево. Легонько пихнув Кейли в плечо, Делакруа пропустил её вперёд, приказав идти дальше. А где-то позади раздавались звуки жестянок, бьющихся друг о друга, и грубый низкий голос бормотал что-то о козах и мясе. Кейли успела подумать, что там находился камбуз, и вот тогда перед ней возникла запертая дверь. Делакруа достал из-за пояса связку ключей, и, пока отпирал замок, девушка постаралась оглядеться. Увы, фонарь не горел, а открытый грузовой люк был достаточно далеко, чтобы свет снаружи сюда не падал. — Надеюсь, вдвоём вам будет веселее, — сказал мужчина, схватив Кейли за плечо. — Наслаждайся новыми апартаментами, виконтесса! Он втолкнул её внутрь с грубым смешком и тут же запер дверь. Здесь пахло менее приятно, чем в грузовом трюме, мимо которого они только что проходили. Кейли пришлось на время прижать руку к носу, чтобы привыкнуть, а заодно разглядеть помещение. Благо, два кормовых окошка пропускали свет. Это явно был пороховой погреб, судя по наличию целой кучи бочек и пушечных ядер. Какие-то верёвки, мешки, даже вёсла были свалены с правой стороны. Наконец, Кейли выдохнула и первое, о чём она подумала: она совсем не будет скучать по капитанской каюте и компании Делакруа тем более. Именно тогда она заметила движение слева и, перепугавшись, метнулась было к двери. Её остановил тонкий женский голос, а затем и его обладательница вышла на свет: — Не бойтесь меня, мадемуазель! Кроме меня здесь больше никого нет. Всё ещё с настороженностью Кейли принялась рассматривать очаровательное видение, представшее перед нею. Это была небольшого роста и хрупкого телосложения девушка в крестьянском платье, порванный грязный подол которого просто кричал о её бедственном положении. Взглянув в округлое бледное лицо, Кейли невольно подумала, что давно уже не встречала такой красоты. Если судить по говору — француженка — и на вид не старше семнадцати, она казалась настоящим воплощением невинности с этими огромными голубыми глазами и полными, хоть и иссушенными, губами. — Всё хорошо, я вас не обижу, — произнесла девушка. Кейли машинально лишь улыбнулась, подумав, что в сравнении с ней могла бы преспокойно одолеть эту бедняжку, даже будучи без сил. — Он о вас говорил, — снова раздался полушёпот француженки. — Говорил, что появится ещё одна, молодая и красивая, из богачей. Что вы для него очень много значите. — Ты говоришь об этом Делакруа? Девчушка закивала. Затем уселась на двойной тонкий матрац, набитый соломой, и принялась переплетать свою тёмно-русую косу. Кейли даже не знала, что и думать. И как себя повести. Она решила, что стоит проверить дверь. Конечно, было заперто. Незнакомка молчала, пока Кейли не подошла ближе и присела напротив неё, на самую маленькую бочку. — Расскажешь мне, кто ты? — попросила она. — И почему ты здесь. — Меня зовут Жюстина. — Просто Жюстина? Девушка немного подумала, затем на её красивых губах появилась грустная улыбка. — Жюстина Мольер, мадемуазель… то есть… мадам… Я здесь по той же причине, что и вы. Кому-то было выгодно продать меня. А мсье Делакруа — наш надзиратель. — Тебя тоже везут в Алжир? — Да, мадам… Ваш французский очень хорош… — Спасибо, только ты не называй меня «мадам». — А как же мне называть вас? Жюстина снова улыбнулась, и это почему-то напомнило Кейли об Оливии. Когда горничная смущалась, прелестная улыбка добавляла девушке особый шарм, делая её привлекательной. Что и говорить, это воспоминание заставило Кейли ощутить себя и без того уязвимой. Беспомощной. Одинокой. Она взглянула на Жюстину, силясь не заплакать, и у неё это получилось. Несправедливым казалось придерживаться лишнего этикета и классовых условностей здесь, в таком отвратительном месте. Так что Кейли просто пожала плечами и сказала: — Достаточно будет одного имени. Не так важно, что я богата… Не для нас с тобой. К тому же, вряд ли я настолько старше. Сколько тебе лет? Жюстина тоже неопределённо повела плечами. По её бледному лицу было ясно, когда она стеснялась или что-то недоговаривала — тут же начинала краснеть. — Не могу вам сказать… — Не можешь? — Увы… я не знаю точного возраста… Некому было поведать о моём рождении. Кейли не поверила услышанному и едва не высказала вслух не самую деликатную мысль, но сдержалась. Она прикрыла рот ладонью и тут же почувствовала неприятный запах своей кожи. Грязь, пыль и всё то, что липнет на руки в долгой дороге. Около минуты обе девушки молчали, но любопытство, которое так удачно перекрыло страх, отчаяние и гнев Кейли, взяло над нею верх: — Позволишь спросить… как это ты не знаешь, сколько тебе лет? — Я всего лишь сирота, мадам… Извините… Вы не назвали своего имени. Кейли ответила ей, но не стала называться полным именем, чтобы лишний раз не проводить между ними черту. Ведь стало ясно, что эта несчастная вышла откуда-то из низов. Таких, возможно, о которых виконтесса Саутфолк и не знала. Впрочем, ожидать долго не пришлось, и Жюстина с самым спокойным настроением рассказала: — Я выросла в Тулузе, и родных своих не помню. Дядька мой умер на каменоломне, а дальше я знала только наш публичный дом. — То есть… ты говоришь о борделе? Бордель в Тулузе? — Да, он находится в Ле Прадэ, — ответила Жюстина, и почему-то улыбка её стала ещё шире. — Не подумайте… Там было лучше, чем на улице. «Вот уж не знаю, — подумала Кейли, деликатно промолчав. — Не понять мне этого». — Я работала около двух лет… Когда однажды к нам пришёл мсье Делакруа со своим приятелем. Этот самый приятель частенько заходил ко мне. Грубиян, каких поискать! Девушка тут же сникла. Она несколько раз дёрнула и без того оторванное кружево измятой юбки и вздохнула. — У него так быстро менялось настроение. И однажды я просто не выдержала и нажаловалась, ведь у него были… У него и мсье Делакруа были… Странные прихоти. Шестое чувство вдруг подсказало Кейли не выпытывать детали. Что-то словно нашёптывало ей в ухо, что это будет нечто мерзкое, из-за чего она не смогла бы спать по ночам. А Жюстина продолжала: — Разразился скандал, и, хотя тот мужчина платил хорошо, ему велено было не приходить больше. Однако он напросился в последний раз… И вот тогда меня опоили. А потом я очнулась в лодке, у причала в Фиту. Мсье Делакруа сказал, что меня продали в гарем… — И ты так спокойно об этом говоришь? — удивилась Кейли. — А что же остаётся? Никто за мной не стоял. Девушек получше там и без меня найдётся! Надзиратель слишком жесток, да и к тому же… Она как-то неуклюже запнулась на полу-фразе, даже прикусила губу, словно напомнив себе о чём-то. И Кейли это не понравилось. Нет, с этим Лионом Делакруа явно было что-то не так. Ещё хуже, чем она сама узнала. Когда Жюстина позвала её по имени, оказалось, что Кейли задумалась и не сразу её услышала. Взглянув на девушку, она увидела выражение скорби на её красивом лице. Скорбь и сочувствие. А потом француженка взяла Кейли за руку. Тонкие и короткие, как у ребёнка, пальцы были холодные, а кожа — огрубевшей, но виконтессе было всё равно. Трогательный взгляд голубых глаз в тот момент заставил её забыть обо всём. — Что бы ты ни делала, как бы ни старалась, — произнесла Жюстина полушёпотом, — его ты не одолеешь. Лучше смирись, прошу тебя. Тебя он не тронет, если будешь послушной. — Вот как… — Да! Ты уж поверь мне! Как-то раз я ударила его по лицу, и он сделал мне больно… Никогда не делай так! Эти самые холодные пальцы крепко сжали её ладонь, а потом девушка улыбнулась, и Кейли стало так тоскливо, словно на неё свалилась тяжёлое облако печали. Как ни горько было это признавать, но это бедное дитя за свою жизнь повидало слишком много горя. Так много, что перспектива быть проданной в гарем для неё стала чем-то обыденным. Совсем одна, сирота из борделя, узнавшая мужчин с юных лет. И при этом она умела улыбаться так, что душа заливалась слезами. Впервые с момента ссоры с Делакруа в капитанской каюте Кейли стало по-настоящему страшно. — Это правда, что у тебя есть дочь? — спросила вдруг Жюстина. — Мсье Делакруа прошлым днём проговорился перед матросами, что у англичанки есть ребёнок… Ощущая только удушающее приближение истерики и слёз, Кейли часто-часто заморгала и кивнула, не в силах произнесли ни слова. Снова стало чертовски холодно. — Знаешь, у меня был сын… Совсем ещё малютка! Но в прошлом году его отец забрал мальчика с собой… Мне пришлось их отпустить и жить дальше. Ты тоже так сделай! Жюстина убрала свою руку и села, сгорбившись и подтянув колени к груди. Она уставилась на трещину в полу, и иногда её полные губы шевелились, но Кейли ничего не слышала. Разве что волны за бортом бились о корабль время от времени, а ещё где-то в тёмных углах пищали крысы, но их не было видно. Кейли уселась в ту же позу, что и её сокамерница, хоть и было неудобно. А потом заплакала, не в силах больше сдерживаться, но старалась делать это тихо и незаметно, уткнувшись лицом в колени. И так ещё очень долго, под шум моря и противный крысиный писк.