Песня для одинокой души

Когда Кейли вывели наверх, первым, что она увидела, был силуэт маяка вдали. Медленно, но верно «Эпсилон» приближался к портовому городу, окружённому грядой гор, которые стали заметны, едва дымка над морем рассеялась. Кейли, до этого момента недвижимо просидевшая в каюте в компании такого же молчаливого, как и она, матроса, теперь без особого энтузиазма всматривалась в открывающиеся её взору чужие земли. Впрочем, пейзажем она любовалась недолго. Покрутив головой, Кейли поняла, что Делакруа рядом не было, и почему-то никто из наёмников не следил за нею. Дрожь прошла по её телу, когда взгляд молодой женщины упал на место смерти Жюстины. Кое-как кровь всё же соскребли, но это было не важно. Она знала, что до конца дней не забудет последствия выстрела, и во что превратилось красивое лицо несчастной, чья жизнь уже была растоптана годами боли и унижений. — Я отдал приказ захоронить девушку в море, как того требует обычай, — услышала Кейли за спиной; Берженак, оказывается, недурно говорил на английском. — Мы завернули её в парусину и обложили грузом. Теперь её никто не побеспокоит. Как ни хотелось Кейли съязвить или нагрубить, она не стала делать этого сейчас. Только не так, когда голос этого человека звучал по-настоящему сочувствующе. Она до их пор ненавидела каждого на этом судне, однако и плохого ей капитан не делал. Кейли сообразила, что это из-за него за нею, как коршун, не следил сейчас кто-нибудь из команды. — Коли вы размышляете о том, где сейчас мсье Делакруа, то не волнуйтесь, — вновь обратился к ней капитан. — Я отправил его подумать над произошедшим в кубрик. — Я не волнуюсь из-за него. Я больше не собираюсь «волноваться» вообще. — Оно и понятно. Как только я вас увидел, сразу понял, что вы не такая, как другие. Кейли дрогнула после этих слов. Будто услышала язвительный тон Делакруа о том, какая она «не особенная». Теперь, благодаря Жюстине, картина стала понемногу проясняться, и Кейли казалось, что она догадывалась о причинах особого отношения к ней Лиона. Команда «Эпсилона» оживилась, не успел маяк Тенеса показаться полностью. Судовой колокол разошёлся не на шутку; Кейли до сих пор был неприятен этот грохот, как и привычная морякам ругань. И всё же в эту самую минуту она предпочла бы остаться на фрегате, потому что неизвестность приближающегося берега пугала её больше перспективы вообще никогда не ступить на землю… Она снова подумала о Жюстине, и горло будто сдавило тисками в преддверии рыданий. Чтобы этого не произошло, она стала сжимать кулаки так, чтобы ногти сильнее впивались в ладони. Но это было ничто по сравнению с настоящей болью. Вся её прежняя жизнь была ничем по сравнению с тем, что переживают такие люди, как Жюстина… Кейли закрыла глаза, когда в нос ударил запах морской воды, более терпкий, прохладный и солёный, чем прежде. — А это для вас, мадам, — подал голос Берженак, и ей пришлось обернуться. — Возьмите. Это всё, что я могу сделать сейчас. Всё, что я мог сделать для мадемуазель. Мужчина протягивал её сложенный вдвое лист бумаги, потрёпанный по краям. С огромной неохотой она взяла его, и первым, что бросилось в глаза Кейли — широкий размашистый почерк. Очень красивый, настоящее искусство. Ей и самой так никогда бы не научиться… В любом случае, ничто не мешало ей прочесть содержимое письма прямо сейчас, пока фрегат приближался к Тенесу. «Дорогая Кейли, Как Вы понимаете, всё последующее написано не моей рукой. Любезный капитан согласился оказать последнюю услугу, он же единственный, кто будет знать о задуманном мной. Конечно, если Вы это читаете, значит, меня уже нет. Вы — добрая душа, поэтому наверняка расстроены произошедшим. Но не стоит. Ведь я не жалею. Я должна была сделать это уже давно, а не продолжать слепо доверять очередному лжецу, что пожелал мной воспользоваться. Не печальтесь, что меня нет рядом. Сейчас я в дивном, тихом месте, вместе с моим сыном и его отцом. Увы, они оба скончались, когда в Марселе случилась вспышка холеры. Я должна была уйти ещё тогда, но оказалась настоящей трусихой. Простите, что не смогу отправиться на берег вместе с Вами, дорогая Кейли. Вам придётся сделать это в одиночку. Вы не такая как я. Вы сильная и смелая. И с тем знанием, что я дам Вам, и с теми, что придут после, Вы справитесь, станете свободной и вернётесь к дочери. Не сдавайтесь, даже если на пути встанут все демоны Преисподней, ведь Вас ожидает дома семья. А я отправлюсь к своей без сожалений и обид. У меня никогда не было хороших подруг, мадам. За эти несколько дней Вы стали для меня близким человеком. Спасибо, что подарили дружбу и смелость, о которых я прежде и мечтать не могла. Я надеюсь, что Вы обретёте покой, так или иначе. Искренне Ваша, Жюстина Мольер». Она ещё раз перечитала последние несколько строк. Несмотря на огромное желание расплакаться, как когда-то в юности, когда казалось, что весь мир оборачивался к ней спиной, даже если это было не так, Кейли сдержалась. Наконец, она утёрла щёки и сделала успокаивающий вдох. — Вы знали, что она раскроет секрет Делакруа, и тот обязательно расквитается с ней, — произнесла она вслух, — и всё равно позволили это сделать. — Таково было пожелание мадемуазель. Она встретилась мне рано утром… после… — Да, я поняла, после чего. — Я не святой и уж тем более не рискну жизнью ради чужака, — сказал капитан, отвернувшись; сейчас они оба всматривались в береговую линию. — Но у меня была дочь её возраста. Сбежала с негодяем из Испании и прихватила с собой все мои денежки… Маленькая чертовка! Как я уже упомянул — я далеко не святой. Так что это письмо — крайнее, на что я мог пойти. Кейли промолчала. Ей было одновременно тошно и гадко. — Так лучше, поверьте. Мадемуазель желала свободы. Увы, иного способа уйти у неё не было, — капитан взглянул на квартердек, так как один из матросов подзывал его жестом. — Мне пора, скоро мы причалим. А вы мужайтесь… и не провоцируйте Делакруа раньше времени. Ей и тут нечего было ответить. Кейли искусала губы, пока пыталась собрать мысли воедино. Ясно было лишь, что она снова осталась одна. И чтобы исполнить просьбу Жюстины, понадобится гораздо больше мужества, чем то, с каким она начинала свою безумную авантюру. Однако это было легче сказать, чем воплотить в жизнь… Если Кейли действительно хотела продолжать борьбу за такую жизнь. Через некоторое время её окликнул Амир и велел идти в капитанскую каюту, где ей нужно было переодеться, как подобает. Оказавшись в комнате, за запертой дверью, на узкой койке Кейли обнаружила наряд, прежде ею невиданный, но она смогла самостоятельно одеться. Теперь на ней было просторное платье цвета лазури до пят, с узорчатой вышивкой на длинных рукавах и подоле; белая накидка, которой можно было прикрыть и лицо, и кожаные сандалии как раз на её ногу. Перед тем, как переодеться, Кейли кое-как вычесала из волос колтуны щёткой, найденной на столе капитана, затем заплела одну косу и спрятала её под накидку. С облегчением Кейли отметила плюсы этого одеяния — оно не сковывало движения, а в таком платье не будет слишком жарко благодаря дышащей ткани. Она закончила как раз вовремя, потому что в дверь каюты настойчиво застучали кулаком, и послышался грозный голос Амира. Он же и вывел Кейли наружу к носовой части фрегата, где её уже ждал Делакруа. Он был одет в длинную рубаху жёлтого цвета, шаровары и сапоги на манер местных купцов. Поверх француз надел плащ, именуемый здесь бурнусом, и Кейли машинально обратила внимание на чудесные аппликации из золотой нити на ткани. А ещё в глаза ей бросилась усталость на лице Лиона. И его полнейшее хладнокровие. Пристань города Тенес была уже совсем близко, а француз так и ни слова не произнёс. Даже не взглянул на пленницу, что было странно в её понимании. Делакруа шёл впереди, а за Кейли, жестом повелев спрятать лицо, направился Амир — единственный из наёмников, кто сошёл с ними в порту. Кейли и не подумала обернуться к «Эпсилону». На этом корабле у неё ничего не осталось. От него — одни лишь плохие воспоминания. Ступая на выложенную камнем и мелкой плиткой дорожку портового рынка, где было многолюдно, душно и невыносимо громко, Кейли мысленно послала всю команду фрегата к чёрту, и чтобы это было их последнее удачное плавание.

***

Отряд из четырёх вооружённых всадников покинул крепость около семи утра, пока солнце не начало палить столь нещадно. Лошадям было легче пробираться по высушенной речной долине до самого оазиса — середины пути к городу Эль-Агвата, где Хусейн-дей со своей семьёй и свитой справлял какой-то исламский праздник, о котором Александр практически ничего не знал и не хотел знать. Самое главное, что ему с подчинёнными не придётся более таскаться по пустыне до самой алжирской столицы, ведь дей останется в новой резиденции на несколько месяцев. Дорога нынче занимала всего сутки. Самым тяжёлым было перебраться на верблюдов, которых предоставляли туареги в оазисе Беллил, потому что солдаты до сих пор оставались непривычны к ценнейшему животному пустыни, несмотря на угрозы командира, что вовсе отберёт лошадей, и тогда всем придётся передвигаться пешком. Крошечное поселение вокруг озера служило ещё и торговой точкой между городами. Благодаря связям с арабскими эмирами, это племя вольно было устраивать стоянки в любом месте вилайета на период засухи. Александр со своими людьми уже в третий раз проезжал через их оазис. Поначалу местные с недовольством отнеслись к чужестранцам, возомнившим себя здесь, как дома. Однако их недоверчивость сошла на нет, когда Алекс расщедрился порохом и новенькими инструментами, оставшимися в крепости от французов. Вот и теперь, спустя несколько часов под палящим солнцем и пейзажа, состоящего исключительно из камней, песка да куцых кустов, отряд встретили уже готовыми к пути верблюдами, с провиантом и водой. Александр ждал, пока его спутники отдохнут, не забыв поддразнить местных детишек, обычно бегающих по округе за козлятами, и наблюдал за женщинами, которые занимались изготовлением масла из тщательно взбитого молока. Когда к нему вдруг подошёл один из молодых мужчин, он машинально коснулся рукояти своего клинка. Несмотря на то, что племя было мирным, в основном торгашами и пастухами, Алекс не желал терять бдительности ни с одним туарегом. Мужчина, чьё лицо, как и полагалось, скрывал тагельмуст, забормотал что-то и протянул ему такой же платок из тёмно-синей ткани. Он жестами стал показывать Алексу, как укутать голову и плечи, и это его позабавило. Для кочевых бедуинов тамашек всегда оставался незаменимым языком, и к арабскому они привыкали нехотя, так что Александр не понимал здесь ни слова. Но племя вело себя дружелюбно, пока европейцы имели с собой товары на обмен, и одно это Стоун усвоил хорошо. С ухмылкой он всё же принял тагельмуст из рук туарега и обернулся им, как было показано. Мужчина остался доволен, судя по весёлому взгляду, и сразу же был таков. В любом случае задерживаться смысла не было, и командир велел спутникам поторопиться. Правда, перед тем, как взобраться на своего белого верблюда — с виду ленивого, на деле же невероятно выносливого — к нему подбежала невысокая девочка-подросток. Местные женщины не скрывали лиц, и Алекс ненадолго задержал на ней взгляд, хотя она на него не смотрела, когда протягивала какой-то кожаный мешок. Там оказалось несколько добротных кусков вяленого мяса, и Стоун в благодарность погладил девочку по жёстким короткостриженым волосам. Затем она подняла к нему большие глаза и широко улыбнулась, блеснув ровными белыми зубами. По тому, с каким интересом она разглядывала его лицо, Алекс понял, что от очередных солдатских насмешек ему не отвертеться. Так и произошло. Едва отряд выдвинулся в путь, квартирмейстер Пелисье произнёс достаточно громко, чтобы все услышали: — Похоже, у нашего командира новая поклонница! Видали, как она глазела? Милая девчушка, скажу я вам! Ему поддакнул один из солдат по имени Альберт Уоррен, высоченный парень двадцати двух лет от роду, худой, но проворный и отличный стрелок: — Ещё одна в копилку! И это после той самой дочери Хусейна-паши… Однако не назвал бы я этих бедуинов милыми… Слишком тёмная кожа и острые скулы! — Отставить пустую болтовню! — рявкнул на них Александр, с недовольством припомнив о Нафиссе Ханим, старшей дочери дея. — И чтобы больше никаких разговоров о женщинах из племени. Что у вас, болванов, в головах творится? Она же ещё ребёнок… Подчинённые умолкли, удручённо опустив плечи из-за испортившегося настроения командира, поскольку им было известно: разочаровал Александра Стоуна, и он этого уже не забудет. Остаток пути до самого дворца отряд ехал в основном молча, а Алекс то и дело мысленно возвращался к одному из самых неприятных дней своего пребывания в Алжире. Случилось это около года назад, когда Хусейн-дей в третий раз пригласил его в свой дворец Дар Азиза — роскошную резиденцию, построенную в мавританском стиле, чтобы показать обновлённые бани, которыми он весьма гордился. Гостю даже предоставили возможность их опробовать. Александру пришлось согласиться, так как дею уже начинало порядком надоедать неблагодарное отношение англичанина к его гостеприимству. До того дня Алекс не оставался во дворце более трёх часов и время там проводил, решая исключительно деловые вопросы. И вот, в тот жаркий вечер, когда его, наконец, оставили в покое, он уже настолько разнежился на мозаичном бортике узкого бассейна, что и не заметил в хаммаме присутствие постороннего человека. Александр не увидел тогда, как из-за мраморной колонны вышла обнажённая девушка, обёрнутая лишь в купальное покрывало. Ощутив её тонкие руки на своей пояснице, он подскочил и едва не свалился в воду. Девушка была местной одалиской, очень красивой гречанкой не старше шестнадцати лет. Несмотря на все попытки Алекса объяснить, что в её услугах он не нуждался и помылся бы сам, девушка не собиралась уходить. Поначалу она разглядывала его, не скрывая настороженности, но по мере того, как он отстранялся и говорил с нею всё мягче, она словно осознала, что от него угрозы не будет, даже стала улыбаться. Невольно Александр признал, что она и вправду была очаровательна, несмотря на крупный нос и тонкие губы. Её тёмные волосы завивались от природы, и она то и дело поправляла выбивающийся локон за ухо изящным жестом. Однако когда стало ясно, что одалиска пришла в бани вовсе не для того, чтобы всё ограничилось простым мытьём, Алекс едва сдержался, чтобы не устроить скандал. Он накричал на девчонку, и в хаммам сбежались трое слуг, которым он велел её увести. Один из них остался и объяснил, что то был подарок не от дея, а его дочери — Нафиссы Ханим, которая таким образом желала «разузнать о красивом чужестранце побольше». Признание евнуха вывело Алекса из себя, и он пригрозил, что всё расскажет Хусейну-паше, если его дочь ещё хоть раз попытается выкинуть нечто подобное. Перепуганный слуга божился передать его слова Ханим, но было ясно, как день, что такая женщина вряд ли забудет об отказе принять подарок. Благо, после той ночи Александр больше ничего не слышал ни от евнухов, ни от берберского наёмника Юсуфа-паши, которого дей обожал за его расторопность и умение грабить европейские суда. И всё равно ему было не по себе от воспоминаний о той бедной одалиске, обученной прислуживать и безукоризненно исполнять все прихоти хозяйки. Из-за неё он невольно вспоминал о своей юности… Алекс изо всех сил старался не думать в такие моменты о Кейли… Но её образ то и дело всплывал в памяти, словно нарочно скрывая за собой лица других женщин… Лицо рабыни-гречанки он тоже вскоре забыл, но не факт того, что Нафисса Ханим могла положить на него глаз. Вот и теперь Александр приближался к новой резиденции Хусейна-дея с мрачными мыслями, лишь бы не попасть в поле зрения чёртовым женщинам во дворце, вечно скучающим взаперти от безделья. Едва ворочая языком из-за жары и накатывающей головной боли, Стоун раздал указания своим людям, которых оставлял в городе, а сам направился во дворец. Несмотря на обилие красот в виде фруктовых садов, богатых базаров и останков римской империи, он так и не привязался ни к местному народу, ни к их культуре. Не говоря уже о самом правителе, Хусейне-паше, жадном, хитром и наглом человеке, которому несчастный сосланный англичанин почему-то понравился. Во внутреннем дворе, куда слуги его сопроводили, Алекса встретил Юсуф-паша, всё такой же улыбчивый и шумный. Оттуда они вместе прошли в общий зал, именуемый здесь диваном, для встречи с правителем. Поскольку берберский наёмник всё никак не унимался и болтал о великолепнейшей местной керамике, происходящей из Андалусии, Стоуну пришлось ещё крепче сжать кулаки и напомнить себе, ради чего он терпел всех этих людей и свою ссылку. В последнем письме от герцога Веллингтона, пришедшем два месяца назад, было сказано, что, несмотря на молчание со стороны короля и его прихвостней, многие политики и филантропы из партии тори, вроде Уильяма Уилберфорса, всё чаще докладывали в Парламенте о деятельности Александра, особенно его полезных доносах об обеих сторонах — французах и арабах. Тем самым, они добивались сокращения сроков его ссылки. Алекс был благодарен Веллингтону, что, несмотря на занятость, тот до сих пор хлопотал о его возвращении. Герцог также писал немного и о Кейли, отмечая не без разочарования, что супругам пока не дозволена личная переписка. О чём Александр всё ещё жалел, представляя, как она тосковала и злилась… Заседание дивана прошло, как и обычно, скучно и помпезно. Разве что Алекс не ожидал увидеть среди присутствующих сына дея, Эль-Хадж Омара. Прежде его было не созвать даже на важнейшие собрания, а тут он вдруг объявился, да ещё и занял место рядом с англичанином, хоть это и было не обязательно. По другую сторону сидел молодой хафиз по имени Абд аль-Кадир, с которым общаться оказалось куда приятнее, чем с наследником правителя. Несмотря на юный возраст, он выражался ясно и прямо, не стесняясь искренне критиковать мнение присутствующих, куда выше статусом, чем он. И при всей его нелюбви к французам, пятнадцатилетний хафиз намекнул, что, при очередном конфликте, если это коснётся торговли между странами, то Алжир потеряет куда больше других. — Ты всё запомнил? Всё записал, что нужно, ясахби? — стал допытываться до Алекса Юсуф-паша после заседания. — Смотри мне! Всё-всё передай своему господину, как положено! Мужчина задорно смеялся, будто беззаботный юнец, и с важным видом поглаживал свою чёрную бороду. Александр не без зависти порой наблюдал за ним и отмечал эту неиссякаемую лёгкость в образе наёмника. Да и с чего бы ему горевать? Его корабли быстры, и пока товаров на продажу хватало, Юсуфу-паше нечего было бояться дея. Нынче он ощущал себя уставшим, вымотанным после поездки по жаре. Но приближалась свежесть ночи, и Алексу не терпелось покинуть дворец, чтобы вернуться на постоялый двор к своим солдатам. Правда, перед этим, он всё-таки поинтересовался у Юсуфа-паши, отчего это наследник Хусейна-дея, обычно не жалующий компании стариков, прохлаждался теперь под крышей отцовской резиденции. — Ты, видимо, не слышал новости? Эль-Хадж Омар ожидает здесь свои подарки ко дню рождения! Большой праздник для наследника! — отвечал наёмник с тем же важным видом. — В гареме пополнение будет. Один из иностранных ренегатов, что служит дею, обещался вскоре привезти редкой красоты женщин, машаллах! Юсуф-паша прищёлкнул в удовольствии языком, и Александр едва сдержался, чтобы ничем не выдать раздражение. Когда речь шла о работорговле, ему не велено было встревать. Таков приказ Веллингтона. Пока берберские пираты не трогают английские корабли, он не должен выносить этот вопрос на всеобщее обозрение, чтобы не сердить дея ещё больше. Поскольку Александр шёл в задумчивости и никак не реагировал на сказанное, наёмник продолжил болтать без задней мысли: — Есть тут один французский торгаш, обожаемый Хусейном-пашой! Он много драгоценностей ему привозит, по всему Средиземноморью рыскает и всегда находит. Вот и теперь, с последней вестью, говорит, что нашёл столь белокурую красотку, наш наследник будет доволен, очень доволен! В последний раз он сам описал ему такую: светлую лицом и волосами, стройную, с высокой сладостной грудью… В ту минуту Алекс уже потерял всякий интерес и к гарему Эль-Хадж Омара, и к его предпочтениям в рабынях. Он ощутил острую боль в боку, как раз над поясом штанов, и вспомнил, что случайно порезался об острый камень, когда допрашивал в темнице пойманного туарега. Видимо, глубокий порез плохо был обработан, и рана теперь гноилась. Необходимо как можно скорее её промыть и, возможно, принять на ночь лауданум. Кое-как отделавшись от Юсуфа-паши, Александр поспешил прочь из дворца. К этому времени на чистом полотне неба показалась луна, и Стоун с лёгкостью отыскал путь на постоялый двор, пробравшись через узкие улочки и базар. Перед отходом ко сну он посетил лекаря — высокого, похожего на иссушенную тень, старика в безмерном одеянии — и тот быстро обработал его рану. Затем Алекс проверил, чем запаслись его люди для обратного пути в крепость, а заодно все свои записи и заметки после заседания дивана. Уже лёжа на койке в общей комнате, когда остальные вымотанные после долгого дня солдаты заснули, Александр пытался успокоить себя мыслями о возвращении домой. Поскорее бы вновь увидеть жену! Обнять её, пасть на колени и лично попросить за всё прощения... Поскорее бы впервые взять на руки свою маленькую дочь! Увы, после столь радостных мыслей всплывали в голове и другие, мрачные, вязкие, болезненные, словно гнойная рана. Алекс припомнил заключённого в темнице туарега и подумал, что стоит прекратить пытать его расспросами и отпустить. Именно это он и сделает, как только прибудет следующим днём в форт. Возможно, сей милостивый акт перед аборигеном пустыни хоть немного усмирит голос его совести, мешающий засыпать по ночам.